Artists' Wives
Жены артистов (перевод... с португальского)
Headnote
1 Artists’ Wives appeared in 1880, one of the very first pieces the twenty-year-old medical student Chekhov published under his early pseudonym “Antosha Chekhonte.” Its subtitle, “translated... from the Portuguese,” is itself the joke: there is no Portuguese original. The device – a Russian sketch dressed up as a foreign import, complete with a fictitious translator’s footnotes – lets the young Chekhov take aim at the era’s fashion for sensational, cosmopolitan potboiler fiction, stuffed with counts, pirates, viscountesses, and Bismarck’s secret agents, while never once leaving a shabby Lisbon rooming house that is really any writer’s garret in any city.
The story is built almost entirely out of parody and escalation, in the fast, broad manner of these earliest sketches. Alfonso Zinzaga, the starving, vain, self-important novelist, cannot forgive his wife Amaranta for falling asleep over his own book, and mistakes her sleep, twice over, for a verdict on his talent. Around him orbit two other artists’ wives, each enduring her own husband’s grandiosity: Carolina, ordered to pose nude so her painter husband can finish a commissioned Susanna, and the unnamed wife of the singer Ferdinand Lai, kept awake all night by a cantata for a countess. The absurd foreign names – Zinzaga, Butronza, Barabanta-Alimonda – and the parade of invented novels-within-the-story (The Broken on the Wheel of Forty-four Twice-Wived Men of St. Moscow-on-the-Neva, Sleepwalker Amid the Ocean) are the period’s shilling-shocker titles pushed one notch further into nonsense.
The nested tale of Doctor Tanner and his wife – with its mock-scientific table of grams of albumin and distilled water, and its footnoted, deadpan “translator” – is the story’s set-piece: a second parody folded inside the first, satirizing both the marriage-manual moralizing of the popular press and the pseudo-scientific dietetics fashionable in the period. Its bitter little moral about wives ruining great men is undercut by Amaranta’s own reaction to it: she reads it purely for the comfort of knowing someone is unhappier than she is, then falls senselessly back into the same cycle with her husband. The final direct address to “maidens and widows,” warning them off marrying artists altogether, closes the frame the subtitle opened – broad, knowing, and entirely aware of its own joke.
(Translated... from the Portuguese)
(Перевод... с португальского)
The freest citizen of the capital city of Lisbon, Alfonso Zinzaga, a young novelist so famous... only to himself, and of such great promise... also only to himself, weary from a whole day’s tramping about the boulevards and the newspaper offices, and hungry as the hungriest dog, arrived home. He lodged in room 147 of a hotel known, in one of his own novels, under the name of the Hotel of the Poisoned Swan. Entering room 147, he ran his eye over his short, narrow, low-ceilinged dwelling, wrinkled his nose, and lit a candle, whereupon a touching picture presented itself to his gaze. Amid a mass of papers, books, last year’s newspapers, decrepit chairs, boots, dressing gowns, daggers, and caps, on a small settee upholstered in dove-gray calico, slept his pretty wife, Amaranta. Touched, Zinzaga went up to her and, after a moment’s reflection, pulled her by the arm. She did not wake. He pulled her by the other arm. She sighed deeply, but did not wake. He patted her on the shoulder, tapped a finger on her marble forehead, tugged at her shoe, yanked at her dress, sneezed loud enough for the whole hotel to hear – and she... did not so much as stir.
Свободнейший гражданин столичного города Лиссабона, Альфонсо Зинзага, молодой романист, столь известный... только самому себе и подающий великие надежды... тоже самому себе, утомленный целодневным хождением по бульварам и редакциям и голодный, как самая голодная собака, пришел к себе домой. Обитал он в 147 номере гостиницы, известной в одном из его романов под именем гостиницы "Ядовитого лебедя". Вошедши в 147 номер, он окинул взглядом свое коротенькое, узенькое и невысокое жилище, покрутил носом и зажег свечу, после чего взорам его представилась умилительная картина. Среди массы бумаг, книг, прошлогодних газет, ветхих стульев, сапог, халатов, кинжалов и колпаков, на маленькой, обитой сизым коленкором кушетке спала его хорошенькая жена, Амаранта. Умиленный Зинзага подошел к ней и, после некоторого размышления, дернул ее за руку. Она не просыпалась. Он дернул ее за другую руку. Она глубоко вздохнула, но не проснулась. Он похлопал ее по плечу, постукал пальцем по ее мраморному лбу, потрогал за башмак, рванул за платье, чхнул на всю гостиницу, а она... даже и не пошевельнулась.
“How she sleeps! – thought Zinzaga. – What the devil? Has she taken poison? My failure with my last novel could well have affected her so...”
"Вот спит-то! – подумал Зинзага. – Что за чёрт? Не приняла ли она яду? Моя неудача с последним романом могла сильно повлиять на нее..."
And Zinzaga, making his eyes very large, shook the settee. From Amaranta some book slid slowly and fell to the floor with a rustle. The novelist picked the book up, opened it, glanced at it, and turned pale. It was not just any book, and by no means some random book, but his own latest novel, printed at the expense of Count Don Barabanta-Alimonda – the novel The Broken on the Wheel of Forty-four Twice-Wived Men of St. Moscow-on-the-Neva, a novel, as you see, drawn from Russian life, which is to say from the most interesting life there is – and now this...
И Зинзага, сделав большие глаза, потряс кушетку. С Амаранты медленно сползла какая-то книга и, шелестя, шлепнулась об пол. Романист поднял книгу, раскрыл ее, взглянул и побледнел. Это была не какая-то и отнюдь не какая-нибудь книга, а его последний роман, напечатанный на средства графа дон Барабанта-Алимонда, – роман "Колесование в Санкт-Московске сорока четырех двадцатиженцев", роман, как видите, из русской, значит самой интересной жизни – и вдруг...
“She fell asleep reading my novel?!” – Zinzaga whispered. – “What disrespect to the edition of Count Barabanta-Alimonda, and to the labors of Alfonso Zinzaga, who gave her the glorious name of Zinzaga!”
– Она уснула, читая мой роман!?! – прошептал Зинзага. – Какое неуважение к изданию графа Барабанта-Алимонда и к трудам Альфонсо Зинзаги, давшего ей славное имя Зинзаги!
“Woman!” – Zinzaga bellowed at the top of his Portuguese lungs, and struck his fist against the edge of the settee.
– Женщина! – гаркнул Зинзага во всё свое португальское горло и стукнул кулаком о край кушетки.
Amaranta sighed deeply, opened her black eyes, and smiled.
Амаранта глубоко вздохнула, открыла свои черные глаза и улыбнулась.
“Is that you, Alfonso?” – she said, holding out her arms.
– Это ты, Альфонсо? – сказала она, протягивая руки.
“Yes, it’s me!... You’re asleep? You’re... asleep?..” – Alfonso muttered, sitting down on a limp, decrepit chair. – “What were you doing before you fell asleep?”
– Да, это я!.. Ты спишь? Ты... спишь?.. – забормотал Альфонсо, садясь на дрябло-хилый стул. – Что ты делала перед тем, как уснула?
“I went to my mother to ask for money.”
– Ходила к матери просить денег.
“And then?”
– А потом?
“I read your novel.”
– Читала твой роман.
“And fell asleep? Tell me! And fell asleep?”
– И уснула? Говори! И уснула?
“And fell asleep... Now, why are you angry, Alfonso?”
– И уснула... Ну, чего сердишься, Альфонсо?
“I am not angry, but I find it insulting that you should be so frivolous about a thing that, if it has not yet brought me fame, will! You fell asleep because you were reading my novel! That is how I understand this sleep!”
– Я не сержусь, но мне кажется оскорбительным, что ты так легкомысленно относишься к тому, что если еще и не дало, то даст мне славу! Ты уснула, потому что читала мой роман! Я так понимаю этот сон!
“Enough, Alfonso! I read your novel with the greatest pleasure... I was riveted to your novel. I... I... I was especially struck by the scene where the young writer, Alfonso Zinzega, shoots himself with a pistol...”
– Полно, Альфонсо! Твой роман я читала с большим наслаждением... Я приковалась к твоему роману. Я... я... Меня особенно поразила сцена, где молодой писатель, Альфонсо Зензега, застреливается из пистолета...
“That scene is not from this novel – it is from A Thousand Fires!”
– Эта сцена не из этого романа, а из "Тысячи огней"!
“Is it? Then which scene struck me in this one? Ah, yes... I wept at the place where the Russian marquis Ivan Ivanovitsh throws himself from her window into the river... the river... the Volga.”
– Да? Так какая же сцена поразила меня в этом романе? Ах, да... Я плакала на том месте, где русский маркиз Иван Ивановитш бросается из ее окна в реку... реку... Волгу.
“Aaaaa... Hm!”
– Ааааа... Гм!
“And drowns, blessing the viscountess Ksenia Petrovna... I was overwhelmed...”
– И утопает, благословляя виконтессу Ксению Петровну... Я была поражена...
“Then why did you fall asleep, if you were overwhelmed?”
– Почему же ты уснула, если была поражена?
“I wanted so badly to sleep! I hadn’t slept at all the night before. All night long you were so kind as to read me your fine new novel, and I couldn’t bring myself to trade the pleasure of listening to you for sleep...”
– Мне так хотелось спать! Я ведь всю ночь прошлую не спала. Всю ночь напролет ты был так мил, что читал мне свой, новый, хороший роман, а удовольствие слушать тебя я не могла променять на сон...
“Aaaa... Hm... I understand! Give me something to eat!”
– Аааа... Гм... Понимаю! Дай мне есть!
“Why – haven’t you had dinner yet?”
– А разве ты еще не обедал?
“No.”
– Нет.
“But when you left this morning, didn’t you tell me you’d be dining today with the editor of the Lisbon Provincial Gazette?”
– Ты же, уходя утром, сказал мне, что будешь сегодня обедать у редактора "Лиссабонских губернских ведомостей"?
“Yes, I thought my poem would be placed in that Gazette, devil take it!”
– Да, я полагал, что мое стихотворение будет помещено в этих "Ведомостях", чтобы чёрт их взял!
“Do you mean it wasn’t?”
– Неужели же не помещено?
“No...”
– Нет...
“What a misfortune! Ever since I became yours, I have hated editors with my whole soul! And you’re hungry?”
– Это несчастие! С тех пор, как я стала твоей, я всей душой ненавижу редакторов! И ты голоден?
“Hungry.”
– Голоден.
“Poor Alfonso! And you have no money?”
– Бедняжка Альфонсо! И денег у тебя нет?
“Hm... What kind of question is that?! Is there nothing at all to eat?”
– Гм... Что за вопрос?! Ничего нет поесть?
“No, my friend! Mother only fed me – she gave me no money.”
– Нет, мой друг! Мать меня только покормила, а денег мне не дала.
“Hm...”
– Гм...
The chair creaked. Zinzaga stood up and began to pace... After pacing a while and thinking it over, he felt the strongest desire to convince himself, come what may, that hunger was mere faintheartedness, that man was made to struggle against nature, that man does not live by bread alone, that he who is not hungry is no artist, and so on, and he would probably have succeeded in convincing himself, had he not, in the midst of his reflections, remembered that next door, in room 148 of the Poisoned Swan, lived a genre painter, an Italian, Francesco Butronza, a talented man, known to a few, and possessed – a thing so far from negligible under the moon – of a skill Zinzaga had never known in himself: that of dining every day.
Стул затрещал. Зинзага поднялся и зашагал... Пошагав немного и подумав, он почувствовал сильнейшее желание во что бы то ни стало убедить себя в том, что голод есть малодушие, что человек создан для борьбы с природой, что не единым хлебом сыт будет человек, что тот не артист, кто не голоден, и т. д., и, наверное, убедил бы себя, если бы, размышляя, не вспомнил, что рядом с ним, в 148 номере "Ядовитого лебедя", обитает художник-жанрист, итальянец, Франческо Бутронца, человек талантливый, кое-кому известный и, что так немаловажно под луной, обладающий уменьем, которого никогда не знал за собой Зинзага, – ежедневно обедать.
“I’ll go to him!” – Zinzaga decided, and set off for his neighbor’s.
– Пойду к нему! – решил Зинзага и отправился к соседу.
Entering room 148, Zinzaga beheld a scene that delighted him as a novelist and wrung his heart as a hungry man. The hope of dining in the company of Francesco Butronza sank without a trace the moment the novelist, amid frames, stretchers, armless mannequins, easels, and chairs draped in faded costumes of every era and nation, made out his friend, Francesco Butronza... Francesco Butronza, in a hat \`a la Van Dyck and the costume of Peter the Hermit, stood on a stool, wildly brandishing his mahlstick and thundering. He was more than terrible. One foot of his stood on the stool, the other on the table. His face burned, his eyes flashed, his little goatee trembled, his hair stood on end and seemed ready at any moment to lift his hat clean into the air. In the corner, pressed against a statue of Apollo – armless, noseless, with a great jagged hole in its chest – stood the wife of the fiery Francesco Butronza, the little German Carolina, staring in horror at the lamp. She was pale and trembling all over.
Вошедши в 148 номер, Зинзага увидел сцену, которая привела его в восторг, как романиста, и ущемила за сердце, как голодного. Надежда пообедать в обществе Франческо Бутронца канула в воду, когда романист среди рамок, подрамников, безруких манекенов, мольбертов и стульев, увешанных полинялыми костюмами всех родов и веков, усмотрел своего друга, Франческо Бутронца... Франческо Бутронца, в шляпе a la Vandic и в костюме Петра Амьенского, стоял на табурете, неистово махал муштабелем и гремел. Он был более чем ужасен. Одна нога его стояла на табурете, другая на столе. Лицо его горело, глаза блестели, эспаньолка дрожала, волосы его стояли дыбом и каждую минуту, казалось, готовы были поднять его шляпу на воздух. В углу, прижавшись к статуе, изображающей безрукого, безносого, с большим угловатым отверстием на груди Аполлона, стояла жена горячего Франческо Бутронца, немочка Каролина, и с ужасом смотрела на лампу. Она была бледна и дрожала всем телом.
“Barbarians!” – Butronza thundered. – “You don’t love art, you strangle it, devil take you! And I could have married you, you cold German blood?! And I could, fool that I am, take a man free as the wind, an eagle, a chamois, an artist in a word, and chain him to this lump of ice woven out of prejudices and trifles... Diablo!!! You – are ice! You are wooden, stone beef! You... you fool! Weep, unhappy, overboiled German sausage! Your husband is an artist, not a shopkeeper! Weep, beer bottle! Is that you, Zinzaga? Don’t go! Wait! I’m glad you’ve come... Look at this woman!”
– Варвары! – гремел Бутронца. – Вы не любите, а душите искусство, чтобы чёрт вас взял! И я мог жениться на тебе, немецкая холодная кровь?! И я мог, глупец, свободного, как ветер, человека, орла, серну, одним словом, артиста, привязать к этому куску льда, сотканному из предрассудков и мелочей... Diablo!!! Дьявол! (исп.). Ты – лед! Ты – деревянная, каменная говядина! Ты... ты дура! Плачь, несчастная, переваренная немецкая колбаса! Муж твой – артист, а не торгаш! Плачь, пивная бутылка! Это вы, Зинзага? Не уходите! Подождите! Я рад, что вы пришли... Посмотрите на эту женщину!
And Butronza pointed his left foot at Carolina. Carolina burst into tears.
И Бутронца левой ногой указал на Каролину. Каролина заплакала.
“Enough!” – Zinzaga began. – “Why are you quarreling, Don Butronza? What has Donna Butronza done to you? Why do you drive her to tears? Recall your great homeland, Don Butronza, your homeland, that country in which the worship of beauty is bound so closely to the worship of woman! Recall it!”
– Полноте! – начал Зинзага. – Что вы ссоритесь, дон Бутронца? Что сделала вам донна Бутронца? Зачем вы доводите ее до слез? Вспомните вашу великую родину, дон Бутронца, вашу родину, страну, в которой поклонение красоте тесно связано с поклонением женщине! Вспомните!
“I am outraged!” – Butronza cried. – “Put yourself in my position! I, as you know, undertook, at the suggestion of Count Barabanta-Alimonda, a grand painting... The Count asked me to depict the Old Testament Susanna... I ask her, this fat German woman here, to undress and pose for me, I have asked since morning, I’ve crawled on my knees, I am beside myself, and she will not! Put yourself in my position! Can I paint without a model?”
– Я возмущен! – закричал Бутронца. – Вы войдите в мое положение! Я, как вам известно, принялся по предложению графа Барабанта-Алимонда за грандиозную картину... Граф просил меня изобразить ветхозаветную Сусанну... Я прошу ее, вот эту толстую немку, раздеться и стать мне на натуру, прошу с самого утра, ползаю на коленях, выхожу из себя, а она не хочет! Вы войдите в мое положение! Могу ли я писать без натуры?
“I cannot!” – Carolina sobbed. – “It is indecent!”
– Я не могу! – зарыдала Каролина. – Ведь это неприлично!
“You see? You see? Is that an excuse, damn it?”
– Видите? Видите? Это – оправдание, чёрт возьми?
“I cannot! Word of honor, I cannot! He orders me to undress, and to stand by the window besides...”
– Я не могу! Честное слово, не могу! Велит мне раздеться да еще стать у окошка...
“I need it so! I want to depict Susanna by moonlight! The moonlight falls on her breast... the torchlight of the Pharisees who have come running strikes her back... the play of colors! I cannot do otherwise!”
– Мне так нужно! Я хочу изобразить Сусанну при лунном свете! Лунный свет падает ей на грудь... Свет от факелов сбежавшихся фарисеев бьет ей в спину... Игра цветов! Я не могу иначе!
“For the sake of art, Donna,” – said Zinzaga – “you must forget not only modesty, but everything... every feeling!..”
– Ради искусства, донна, – сказал Зинзага, – вы должны забыть не только стыдливость, но и все... чувства!..
“I cannot master myself, Don Zinzaga! I cannot stand at the window for show!”
– Не могу же я пересилить себя, дон Зинзага! Не могу же я стать у окна напоказ!
“For show... Really, one would think, Donna Butronza, that you fear the eyes of the crowd, which, so to speak, if one looks at it... the point of view of art and reason, Donna... is such that...”
– Напоказ... Право, можно подумать, донна Бутронца, что вы боитесь глаз толпы, которая, так сказать, если смотреть на нее... Точка зрения искусства и разума, донна... такова, что...
And Zinzaga said something of the sort that a sensible man can neither tell in a tale nor write with a pen – something quite proper, but utterly incomprehensible.
И Зинзага сказал что-то такое, чего умному человеку нельзя ни в сказке сказать, ни пером написать, – что-то весьма приличное, но крайне непонятное.
Carolina waved her arms and ran about the room, as if afraid she would be undressed by force.
Каролина замахала руками и забегала по комнате, как бы боясь, чтобы ее насильно не раздели.
“I wash his brushes, his palettes, his rags, I stain my own dresses on his paintings, I go out giving lessons to feed him, I sew his costumes for him, I endure the smell of linseed oil, I stand for whole days as a model, I do everything, but... naked? naked? – I cannot!!!”
– Я мою его кисти, палитры и тряпки, я пачкаю свои платья о его картины, я хожу на уроки, чтобы прокормить его, я шью для него костюмы, я выношу запах конопляного масла, стою по целым дням на натуре, всё делаю, но... голой? голой? – не могу!!!
“I’ll divorce you, you red-headed harpy!” – Butronza shouted.
– Я разведусь с тобой, рыжеволосая гарпигия! – крикнул Бутронца.
“Where am I to go?” – Carolina gasped. – “Give me money so I can get back to Berlin, from which you carried me off – then divorce me!”
– Куда же мне деваться? – ахнула Каролина. – Дай мне денег, чтобы я могла доехать до Берлина, откуда ты увез меня, тогда и разводись!
“Very well! I’ll finish Susanna and send you back to your Prussia, land of cockroaches, rotten sausages, and trichinae!” – Butronza shouted, unwittingly jabbing his elbow into Zinzaga’s chest. – “You cannot be my wife if you cannot sacrifice yourself for art! Vvvvv... Rrr... Diablo!”
– Хорошо! Кончу Сусанну и отправлю тебя в твою Пруссию, страну тараканов, испорченных колбас и трихины! – крикнул Бутронца, незаметно для самого себя толкая локтем в грудь Зинзагу. – Ты не можешь быть моей женой, если не можешь жертвовать собою для искусства! Ввввв... Ррр... Диабло!
Carolina burst into sobs, clutched her head, and sank onto a chair.
Каролина зарыдала, ухватилась за голову и опустилась на стул.
“What are you doing?” – Butronza roared. – “You’ve sat on my palette!!”
– Что ты делаешь? – заорал Бутронца. – Ты села на мою палитру!!
Carolina got up. Under her indeed lay the palette, with its freshly mixed paints... O gods! Why am I not a painter? Were I a painter, I would give Portugal a great picture! Zinzaga waved his hand and dashed out of room 148, glad that he was not a painter, and grieving with his whole heart that he was a novelist who had failed to get his dinner at a painter’s.
Каролина поднялась. Под ней действительно была палитра со свежеразведенными красками... О, боги! Зачем я не художник? Будь я художником, я дал бы Португалии великую картину! Зинзага махнул рукой и выскочил из 148 номера, радуясь, что он не художник, и скорбя всем сердцем, что он романист, которому не удалось пообедать у художника.
At the door of room 147 he was met by the pale, agitated, trembling tenant of room 113, the wife of the future artist of the royal theaters, Pedro Petruchenza-Petrurio.
У дверей 147 номера его встретила бледная, встревоженная, дрожащая жилица 113 номера, жена будущего артиста королевских театров, Петра Петрученца-Петрурио.
“What’s the matter with you?” – Zinzaga asked her.
– Что с вами? – спросил ее Зинзага.
“Ah, Don Zinzaga! We’ve had a misfortune! What am I to do? My Pedro has hurt himself!”
– Ах, дон Зинзага! У нас несчастье! Что мне делать? Мой Петр ушибся!
“Hurt himself how?”
– Как ушибся?
“He was practicing falling down and struck his temple on a trunk.”
– Учился падать и ударился виском о сундук.
“Poor man!”
– Несчастный!
“He is dying! What am I to do?”
– Он умирает! Что мне делать?
“Fetch a doctor, Donna!”
– К доктору, донна!
“But he doesn’t want a doctor! He does not believe in medicine, and besides... he is in debt to every doctor there is.”
– Но он не хочет доктора! Он не верит в медицину и к тому же... он всем докторам должен.
“In that case, go to the pharmacy and buy some lead lotion. That lotion is a great help with bruises.”
– В таком случае сходите в аптеку и купите свинцовой примочки. Эта примочка очень помогает при ушибах.
“And how much does this lotion cost?”
– А сколько стоит эта примочка?
“Cheap, very cheap, Donna.”
– Дешево, очень дешево, донна.
“Thank you. You have always been such a good friend to my Pedro! We still have a little money left, that he earned at an amateur performance at Count Barabanta-Alimonda’s... I don’t know if it will be enough?... Could you... could you lend a little toward this tin lotion?”
– Благодарю вас. Вы всегда были хорошим другом моего Петра! У нас осталось еще немного денег, которые выручил он на любительском спектакле у графа Барабанта-Алимонда... Не знаю, хватит ли?.. Вы... вы не можете дать немного взаймы на эту оловянную примочку?
“Lead, Donna.”
– Свинцовую, донна.
“We’ll pay you back soon.”
– Мы вам скоро отдадим.
“I cannot, Donna. I have spent my last money on three reams of paper.”
– Не могу, донна. Я истратил свои последние деньги на покупку трех стоп бумаги.
“Farewell!”
– Прощайте!
“Keep well!” – said Zinzaga, and bowed.
– Будьте здоровы! – сказал Зинзага и поклонился.
The wife of the future artist of the royal theaters had scarcely gone from him when he beheld before him the tenant of room 101, the spouse of the operetta singer, cellist and flautist, the future Portuguese Offenbach, Ferdinand Lai.
Не успела отойти от него жена будущего артиста королевских театров, как он увидел пред собою жилицу 101 номера, супругу опереточного певца, будущего португальского Оффенбаха, виолончелиста и флейтиста Фердинанда Лай.
“What can I do for you?” – he asked her.
– Что вам угодно? – спросил он ее.
“Don Zinzaga,” – said the wife of the singer and musician, wringing her hands – “be so kind as to quiet my brawler! You are his friend... Perhaps you can manage to stop him. Since this very morning the shameless man has been tearing his throat and giving me no life with his singing! The child cannot sleep, and as for me, he simply tears me to shreds with his baritone! For God’s sake, Don Zinzaga! I am even ashamed before the neighbors on his account... Would you believe it? Even the neighbors’ children cannot sleep, thanks to him. Come, please! Perhaps you can manage to calm him somehow.”
– Дон Зинзага, – сказала супруга певца и музыканта, ломая руки, – будьте так любезны, уймите моего буяна! Вы друг его... Может быть, вам удастся остановить его. С самого утра бессовестный человек дерет горло и своим пением жить мне не дает! Ребенку спать нельзя, а меня он просто на клочки рвет своим баритоном! Ради бога, дон Зинзага! Мне соседей даже стыдно за него... Верите ли? И соседские дети не спят по его милости. Пойдемте, пожалуйста! Может быть, вам удастся унять его как-нибудь.
“At your service, Donna!”
– К вашим услугам, донна!
Zinzaga gave the singer-musician’s wife his arm and set off for room 101. In room 101, between the bed, which occupied half the room, and the cradle, which occupied a quarter of it, stood a music stand. On the stand lay yellowed sheet music, and into that music the future Portuguese Offenbach gazed, and sang. It was hard to tell at once what, and how, he was singing. Only by his sweating, red face, and by the effect he produced on his own and other people’s ears, could one guess that he was singing both dreadfully and painfully, and with a kind of fury. It was plain that he sang and suffered at once. He beat time with his right foot and his fist, raising his hand and his foot high, continually knocking the music off the stand, craning his neck, screwing up his eyes, twisting his mouth, and pounding his own stomach with his fist... In the cradle lay a small person who, with shrieks, squeals, and squalls, accompanied his overexcited papa.
Зинзага подал жене певца и музыканта руку и отправился в 101 номер. В 101 номере между кроватью, занимающею половину, и колыбелью, занимающею четверть номера, стоял пюпитр. На пюпитре лежали пожелтевшие ноты, а в ноты глядел будущий португальский Оффенбах и пел. Трудно было сразу понять, что и как он пел. Только по вспотевшему, красному лицу его и по впечатлению, которое производил он на свои и чужие уши, можно было догадаться, что он пел и ужасно, и мучительно, и с остервенением. Видно было, что он пел и в то же время страдал. Он отбивал правой ногой и кулаком такт, причем поднимал высоко руку и ногу, постоянно сбивал с пюпитра ноты, вытягивал шею, щурил глаза, кривил рот, бил кулаком себя по животу... В колыбели лежал маленький человечек, который криком, визгом и писком аккомпанировал своему расходившемуся папаше.
“Don Lai, isn’t it time you rested?” – Zinzaga asked Lai as he entered.
– Дон Лай, не пора ли вам отдохнуть? – спросил Лая вошедший Зинзага.
Lai did not hear.
Лай не слышал.
“Don Lai, isn’t it time you rested?” – Zinzaga repeated.
– Дон Лай, не пора ли вам отдохнуть? – повторил Зинзага.
“Take it away from here!” – Lai sang out, and pointed his chin at the cradle.
– Уберите его отсюда! – пропел Лай и указал подбородком на колыбель.
“What is it you’re rehearsing?” – Zinzaga asked, trying to shout over Lai. – “What is it you’re re-hear-sing?”
– Что это вы разучиваете? – спросил Зинзага, стараясь перекричать Лая. – Что вы разу-чи-ва-ете?
Lai choked, fell silent, and fixed his eyes on Zinzaga.
Лай поперхнулся, замолк и уставил глаза на Зинзагу.
“What do you want?” – he asked.
– Вам что угодно? – спросил он.
“Me? Hm... I... that is... isn’t it time you rested?”
– Мне? Гм... Я... то есть... не пора ли вам отдохнуть?
“What business is it of yours?”
– А вам какое дело?
“But you’re worn out, Don Lai! What is it you’re rehearsing?”
– Но вы утомились, дон Лай! Что это вы разучиваете?
“A cantata, dedicated to her ladyship the Countess Barabanta-Alimonda. Though what business is it of yours?”
– Кантату, посвященную ее сиятельству графине Барабанта-Алимонда. Впрочем, вам какое дело?
“But it’s already night... Time, in a manner of speaking, to sleep...”
– Но уже ночь... Пора, некоторым образом, спать...
“I must sing until ten o’clock tomorrow morning. Sleep will give us nothing. Let those sleep who wish to; I, for the good of Portugal, and perhaps of the whole world, must not sleep.”
– Я должен петь до десяти часов завтрашнего утра. Сон нам ничего не даст. Пусть спят те, кому угодно, а я для блага Португалии, а может быть и всего света, не должен спать.
“But, my friend,” – his wife broke in – “I and our child want to sleep! You shout so loudly there’s no possibility of sleeping, or even of sitting in the room!”
– Но, мой друг, – вмешалась жена, – мне и ребенку нашему хочется спать! Ты так громко кричишь, что нет возможности не только спать, но даже сидеть в комнате!
“If you want to badly enough, you’ll fall asleep!”
– Коли захочешь, так заснешь!
Having said this, Lai struck the beat with his foot and began to sing.
Сказавши это, Лай ударил ногой такт и запел.
Zinzaga stopped up his ears and dashed out of room 101 like a madman. Arriving in his own room, he saw a touching picture. His Amaranta sat at the table, making a fair copy of one of his stories. Large tears dropped from her big eyes onto the rough draft.
Зинзага заткнул уши и как сумасшедший выскочил из 101 номера. Пришедши в свой номер, он увидел умилительную картину. Его Амаранта сидела за столом и переписывала начисто одну из его повестей. Из ее больших глаз капали на черновую тетрадку крупные слезы.
“Amaranta!” – he cried, seizing his wife by the hand. – “Can the wretched hero of my wretched story really have moved you to tears? Can it be, Amaranta?”
– Амаранта! – крикнул он, хватая жену за руку. – Неужели жалкий герой моей жалкой повести мог тронуть тебя до слез? Неужели, Амаранта?
“No, I’m not weeping over your hero...”
– Нет, я плачу не над твоим героем...
“Over what, then?” – asked a disappointed Zinzaga.
– Чего же? – спросил разочарованный Зинзага.
“My friend, the wife of your sculptor friend, Sofia Ferdrabantero-Neracruz-Rozga, broke the statue her husband was preparing to present to Count Barabanta-Alimonda, and... could not bear her husband’s grief... She poisoned herself with matches!”
– Моя подруга, жена твоего друга-скульптора, Софья Фердрабантеро-Неракруц-Розга, разбила статую, которую готовил ее муж для поднесения графу Барабанта-Алимонда, и... не перенесла горя мужа... Отравилась спичками!
“Unfortunate... statue! Oh, wives, devil take you, along with your all-catching trains! She poisoned herself? Devil take it, what a subject for a novel!!! Though – a bit thin!.. Everything in this world is mortal, my friend... If not today, then tomorrow, if not tomorrow, then the day after, your friend was bound to die all the same... Dry your tears, and instead of weeping, better listen to me...”
– Несчастная... статуя! О, жены, чтобы чёрт вас взял, вместе с вашими всезацепляющими шлейфами! Она отравилась? Чёрт возьми, тема для романа!!! Впрочем, мелка!.. Всё смертно на этом свете, мой друг... Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра, твоя подруга, всё одно, должна была умереть... Утри свои слезы и лучше, чем плакать, выслушай меня...
“A subject for a new novel?” – Amaranta asked quietly.
– Тема для нового романа? – спросила тихо Амаранта.
“Yes...”
– Да...
“Wouldn’t it be better, my friend, if I listened to you tomorrow morning? In the morning the brain is somehow fresher...”
– Не лучше ли будет, мой друг, если я выслушаю тебя завтра утром? Утром мозги свежей как-то...
“No, listen today. Tomorrow I shall have no time. The Russian writer Derzhavin has arrived in Lisbon, and tomorrow morning I must pay him a visit. He arrived together with your favorite – unfortunately your favorite – Victor Hugo.”
– Нет, сегодня выслушай. Завтра мне будет некогда. Приехал в Лиссабон русский писатель Державин, и мне нужно будет завтра утром сделать ему визит. Он приехал вместе с твоим любимым... к сожалению, любимым, Виктором Гюго.
“Yes?”
– Да?
“Yes... Now listen to me!”
– Да... Выслушай же меня!
Zinzaga sat down facing Amaranta, threw back his head, and began:
Зинзага сел против Амаранты, откинул назад голову и начал:
“The setting is the whole world... Portugal, Spain, France, Russia, Brazil, and so on. The hero, in Lisbon, learns from the newspapers of a misfortune befalling the heroine in New York. He goes. He is seized by pirates, bribed by agents of Bismarck. The heroine is an agent of France. Hints in the newspapers... the English. A sect of Poles in Austria and gypsies in India. Intrigues. The hero in prison. They try to bribe him. Understand? Further...”
– Место действия весь свет... Португалия, Испания, Франция, Россия, Бразилия и т. д. Герой в Лиссабоне узнаёт из газет о несчастии с героиней в Нью-Йорке. Едет. Его хватают пираты, подкупленные агентами Бисмарка. Героиня – агент Франции. В газетах намеки... Англичане. Секта поляков в Австрии и цыган в Индии. Интриги. Герой в тюрьме. Его хотят подкупить. Понимаешь? Далее...
Zinzaga spoke enthrallingly, ardently, waving his arms, his eyes flashing... he spoke on and on... a dreadfully long time!
Зинзага говорил увлекательно, горячо, махая руками, сверкая глазами... говорил долго, долго... ужасно долго!
Amaranta fell asleep twice and woke twice, the streetlamps were put out outside and the sun rose, and still he talked. Six o’clock struck, Amaranta’s stomach was gripped by a longing for morning tea, and still he talked.
Амаранта два раза засыпала и два раза просыпалась, на улицах потушили фонари и взошло солнце, а он всё говорил. Пробило шесть часов, желудок Амаранты ущемила тоска по утреннем чае, а он всё говорил.
“Bismarck resigns, and the hero, no longer wishing to hide his name, calls himself Alfonso Zunzuga and dies in terrible torment. A quiet angel carries his quiet soul off into the blue sky...”
– Бисмарк подает в отставку, и герой, не желая долее скрывать своего имени, называет себя Альфонсо Зунзуга и умирает в страшных муках. Тихий ангел уносит в голубое небо его тихую душу...
So Zinzaga finished, just as seven o’clock struck.
Так кончил Зинзага, когда пробило семь часов.
“Well?” – he asked Amaranta. – “What do you say? Don’t you think the censor will pass over the scene between Alfonso and Maria? Eh?”
– Ну? – спросил он Амаранту. – Что скажешь? Не находишь ли ты, что сцену между Альфонсо и Марией не пропустит цензура? А?
“No, the little scene is charming!”
– Нет, сценка мила!
“Good on the whole? Speak frankly. You’re a woman, and most of my readers are women, so I need to know your opinion.”
– Вообще хорошо? Ты говори откровенно. Ты женщина, а большинство моих читателей – женщины, потому мне необходимо знать твое мнение.
“How shall I put it? It seems to me I’ve met your hero somewhere before – I just can’t remember where...”
– Как тебе сказать? Мне кажется, что я твоего героя где-то уже встречала, не помню только, где именно...
“Impossible!”
– Не может быть!
“Truly. I met your hero in some novel – and I must tell you, in a most stupid novel! When I was reading that novel, I was amazed anyone could print such rubbish, and when I’d finished it, I decided the author must be, at the very least, dull as a post... They print rubbish, and you they hardly print at all. Astonishing!”
– Право. С твоим героем я встречалась в одном романе, и, надо тебе сказать, в глупейшем романе! Когда читала этот роман, я удивлялась, как это могут печатать подобную чушь, а когда прочла его, то решила, что автор должен быть, по меньшей мере, глуп как пробка... Чушь печатают, а тебя мало печатают. Удивительно!
“Can’t you at least recall the title of this novel?”
– Не припомнишь ли хотя название этого романа?
“I don’t remember the title, but I remember the hero’s name. That name stuck in my memory, because it has four r’s in a row... A stupid name... Carrrro!”
– Названия не помню, но имя героя помню. Это имя врезалось мне в память, потому что имеет в себе четыре "р" подряд... Глупое имя... Карррро!
“Not in the novel Sleepwalker Amid the Ocean, was it?”
– Не в романе ли "Сомнамбула среди океана"?
“Yes, yes, yes, that very one. How well you remember our literature! In that very one... Your hero is very like Carrrro, only yours, of course, is cleverer. What’s the matter, Alfonso?”
– Да, да, да, в этом самом. Как хорошо ты помнишь нашу литературу! В этом самом... Твой герой очень похож на Карррро, но твой, разумеется, умней. Что с тобой, Альфонсо?
Alfonso leapt up.
Альфонсо вскочил.
“Sleepwalker Amid the Ocean is my novel!!!” – he cried.
– "Сомнамбула среди океана" – мой роман!!! – крикнул он.
Amaranta blushed.
Амаранта покраснела.
“So it’s my novel that’s the stupidest, mine?” – he cried, so loudly that even Amaranta’s throat began to ache. – “Ah, you brainless duck! So that’s how you look at my works, madam? So that’s it, you she-ass? Let it slip, did you? You’ll not see me again! Farewell! Hm... brrr... idiot! My novel the stupidest?! Count Barabanta-Alimonda knew what he was publishing!”
– Значит, это мой роман глупейший, мой? – крикнул он так громко, что даже у Амаранты заболело горло. – Ах, ты, безмозглая утка! Так-то вы, сударыня, смотрите на мои произведения? Так-то, ослица? Проговорились? Больше меня уж вы не увидите! Прощайте! Гм... бррр... идиотка! Мой роман глупейший?! Граф Барабанта-Алимонда знал, что издавал!
Casting a contemptuous glance at his wife, Zinzaga pulled his hat down over his eyes, slammed the door, and walked out of room 147.
Бросив презрительный взгляд на жену, Зинзага нахлобучил на глаза шляпу, хлопнул дверью и вышел из 147 номера.
Amaranta sighed, but did not weep, and did not faint. She knew that Alfonso Zinzaga would return to room 147, however angry he might be. For a novelist to leave room 147 forever would mean starting life over – and consequently also writing, and having a copyist for nothing, on the boulevards of Lisbon, under the blue Portuguese sky. Amaranta knew this, and was not much troubled by her husband’s departure. She only sighed, and set about consoling herself. After their frequent quarrels she usually consoled herself by reading an old newspaper clipping she kept in a little tin box that had once held pastilles, next to a tiny bottle that had once held perfume. The old clipping, among advertisements, telegrams, politics, local news, and other doings of human hands, contained a gem known in the newspapers as filler. In this filler, beneath a story of how an American outwitted an American, and how the famous singer Miss Dubadolla Whistle ate a barrel of oysters and crossed the Andes without wetting her boots, there was placed a little tale, most fit for the consolation of Amaranta and other artists’ wives. I quote this tale word for word:
Амаранта вздохнула, но не заплакала и в обморок не упала. Она знала, что Альфонсо Зинзага воротится в 147 номер, как бы сильно ни был сердит. Оставить навсегда 147 номер для романиста значит то же самое, что начать жить, а следовательно, и писать и иметь даровую переписчицу на лиссабонских бульварах, под голубым португальским небом. Это знала Амаранта и не сильно волновалась по уходе супруга. Она только вздохнула и принялась утешать себя. Обыкновенно после частых ссор с мужем она утешала себя чтением старого газетного листка, который хранился у нее в жестяной коробочке из-под монпансье, рядом с крошечной бутылочкой из-под духов. Старый газетный листок между объявлениями, телеграммами, политикой, хроникой и другими рук человеческих делами заключал в себе перл, известный в газетах под именем смеси. В этой смеси, под рассказом о том, как американец перехитрил американца и как известная певица мисс Дубадолла Свист съела бочку устриц и прошла, не замочив ботинок, Анды, помещался рассказец, весьма годный для утешения Амаранты и других жен артистов. Привожу дословно этот рассказ:
“To the attention of Portuguese men and their daughters. In one of the cities of America, discovered by Christopher Columbus, a man of the utmost energy and daring, there once lived a Doctor Tanner. This Tanner was more of an artist in his own way than a scientist, and so was known to the whole world, and to Portugal, not as a scientist but as an artist in his own way. Being an American, he was at the same time a man, and if he was a man, then sooner or later he was bound to fall in love, which he duly did. He fell in love with a certain beautiful American woman, fell in love to distraction, as an artist does, fell in love to such a degree that once, instead of aquae distillatae distilled water. (Latin.), he prescribed argentum nitricum silver nitrate. (Latin.) – he fell in love, offered his hand, and married. He lived with the beautiful American at first very happily – so happily that the honeymoon A honeymoon is shorter than a lunar month. It contains 20 days, 5 hours, 15 minutes, 16 seconds. – Translator’s note. dragged on, contrary to the nature of that month, not for one month but for six Incredible! – Translator’s note.. There is no doubt that Tanner, being a learned man, and consequently the most accommodating of men, would have lived with his wife happily to the grave, had he not detected in her one terrible vice. Madame Tanner’s vice consisted in this: that she ate like a human being. This vice of his wife’s stung Tanner to the very heart. ‘I shall re-educate her!’ – he set himself the task, and began to develop Madame Tanner. First he weaned her off breakfast and supper, then off tea. A year after the wedding, Madame Tanner was preparing for dinner not four dishes but only one; two years after the signing of the marriage contract, she had already learned to content herself with a fabulous quantity of food. Namely, in a single day and night she consumed the following amount of nutritive substances:
"Вниманию португальцев и их дочерей. В одном из городов Америки, открытой Христофором Колумбом, человеком крайне энергичным и отважным, жил-был себе доктор Таннер. Этот Таннер был более артистом в своем роде, чем ученым, а потому известен земному шару и Португалии не как ученый, а как артист в своем роде. Будучи американцем, он в то же самое время был и человеком, а если он был человеком, то рано или поздно он должен был влюбиться, что и сделал он однажды. Влюбился он в одну прекрасную американку, влюбился до безумия, как артист, влюбился до того, что однажды вместо aquae distillatae дистиллированной воды. (лат.). прописал argentum nitricum ляпис (лат.)., – влюбился, предложил руку и женился. Жил он с прекрасной американкой на первых порах весьма счастливо, так счастливо, что медовый месяц Медовый месяц меньше лунного. Содержит он в себе 20 дней, 5 часов, 15 минут, 16 секунд. – Примеч. переводчика. тянулся, вопреки естеству этого месяца, не месяц, а шесть месяцев Невероятно! – Примеч. переводчика.. Нет сомнения, что Таннер, будучи человеком ученым, а следовательно, и самым уживчивым, прожил бы с женой счастливо до самой могилы, если бы не усмотрел за нею одного страшного порока. Порок madame Таннер заключался в том, что она ела по-человечески. Этот порок жены кольнул Таннера в самое сердце. "Я перевоспитаю ее!" – задал он себе задачу и начал развивать m-me Таннер. Сперва отучил он ее завтракать и ужинать, потом чай пить. Через год после свадьбы m-me Таннер приготовляла к обеду уже не четыре, а только одно блюдо, через два же года после подписания свадебного контракта она умела уже довольствоваться баснословным количеством пищи. А именно, в одни сутки поедала и выпивала она следующее количество питательных веществ:
1 gr. of salts
1 gr. солей
5 gr. of albuminous matter
5 gr. белковых веществ
2 gr. of fat
2 gr. жира
7 gr. of water (distilled)
7 gr. воды (дистиллированной)
1/23 gr. of Hungarian wine
1/23 gr. венгерского вина
——————————–
——————————–
Total, 15 1/23 grains.
Итого 15 1/23 гран.
Gases we do not count, since science is not yet able to determine exactly the quantities of gases we consume. Tanner triumphed, but not for long. In the fourth year of his married life, he began to be tormented by the thought that Madame Tanner was eating too much albuminous matter. He set about her training with still greater energy, and would perhaps have achieved a reduction of the 5 grains to one, or to nothing, had he not felt that he had fallen out of love with his wife. Being an aesthete, he could not help falling out of love with her. Madame Tanner, instead of remaining an American beauty into deep old age, took it into her head, for no reason at all, to turn into something like an American splinter, to lose her lovely figure and her mental faculties – thereby showing that, though she might still be fit for further training, she had become entirely unfit for married life. Dr. Tanner demanded a divorce. Learned experts came to his house, examined Madame Tanner from every side, advised her to take the waters, to do gymnastics, prescribed her a diet, and found their esteemed colleague’s demand entirely lawful. Dr. Tanner gave his expert colleagues a dollar each, treated them to a good breakfast, and... from that day Tanner has lived in one place, and his wife in another. A sad story! Women, how often you are the cause of the misfortunes of great men! Women, is it not you who are to blame that great men so often leave no posterity behind them? Portuguese men, the raising of your daughters lies on your conscience! Do not make of your daughters the ruin of hearths and homes!! We have finished. Tomorrow’s issue, on the occasion of the editor’s birthday, will not appear. Portuguese! Whoever has not paid his subscription money in full, let him hasten to pay up!”
Газов мы не считаем, потому что наука еще не в состоянии точно определять количеств потребляемых нами газов. Таннер торжествовал, но недолго. На четвертый год его брачной жизни его начала терзать мысль, что m-me Таннер поедает много белковых веществ. Он еще с большей энергией принялся за дрессировку и, пожалуй, достиг бы сокращения 5 гран до одного или нуля, если бы не почувствовал, что он разлюбил свою жену. Будучи эстетиком, он не мог не разлюбить своей жены. M-me Таннер, вместо того, чтобы до глубокой старости быть американской красавицей, вздумала ни с того ни с сего обратиться в подобие американской щепки, лишиться своих прекрасных форм и умственных способностей, чем и показала, что она хотя и годится еще для дальнейших дрессировок, но стала уже совершенно негодной для супружеской жизни. D-r Таннер потребовал развода. Явились в его дом ученые эксперты, осмотрели со всех сторон m-me Таннер, посоветовали ей ехать на воды, делать гимнастику, прописали ей диету и нашли требование своего уважаемого коллеги вполне законным. D-r Таннер дал своим коллегам-экспертам по доллару, угостил их хорошим завтраком и... с этих пор Таннер живет в одном месте, а жена его в другом. Печальная история! Женщины, как часто вы бываете причиною несчастий великих людей! Женщины, не вы ли виновницы того, что великие люди очень часто не оставляют после себя потомства? Португальцы, на вашей совести лежит воспитание ваших дочерей! Не делайте из ваших дочерей разорительниц домашних очагов и гнезд!! Мы кончили. Завтрашний номер, по случаю дня рождения редактора, не выйдет. Португальцы! Кто из вас не взнес подписных денег сполна, тот пусть поспешит доплатить!"
“Poor Madame Tanner!” – Amaranta whispered, having run through this little tale. – “Poor thing! How unhappy she is! Oh, how happy I am compared to her! How happy I am!”
– Бедная m-me Таннер! – прошептала Амаранта, пробежав этот рассказец. – Бедная! Как она несчастлива! О, как я счастлива сравнительно с нею! Как я счастлива!
Amaranta, delighted that there existed in this world people unhappier than she, carefully folded the newspaper sheet, put it back in its box, and, rejoicing that she was not Madame Tanner, undressed and went to bed.
Амаранта, обрадованная тем, что есть на этом свете люди несчастнее ее, старательно сложила газетный лист, положила его в коробочку и, радуясь, что она не m-me Таннер, разделась и легла спать.
She slept until she was woken by the most dreadful hunger, in the person of Alfonso Zinzaga.
Спала она до тех пор, пока не разбудил ее ужаснейший голод в лице Альфонсо Зинзаги.
“I want to eat!” – said Zinzaga. – “Get dressed, my dear, and go to your madre for money. \`A propos By the way. (French.): I owe you an apology. I was wrong. I have only just learned, from the Russian writer Derzhavin, who arrived together with Lermantoff, another Russian writer, that there are two novels, quite unlike each other, that bear one and the same title: Sleepwalker Amid the Ocean. Go, my friend!”
– Я хочу есть! – сказал Зинзага. – Оденься, моя дорогая, и ступай к своей madre за деньгами. А propos Кстати (франц.).: я извиняюсь перед тобой. Я был неправ. Я сейчас только узнал от русского писателя Державина, который приехал вместе с Лермантофф, другим русским писателем, что есть два романа, совершенно не похожие друг на друга и носящие одно и то же имя: "Сомнамбула среди океана". Иди, мой друг!
And while she was dressing, Zinzaga told Amaranta of an incident he intended to write up, remarking in passing, along the way, that the description of this soul-and-body-stirring incident would require a certain sacrifice from her.
И Зинзага рассказал Амаранте, пока она одевалась, один случай, который он намерен описать, сказав между прочим, мимоходом, что описание этого, трогающего за душу и тело, случая потребует у нее некоторой жертвы.
“The sacrifice, my friend, will not be great!” – he said. – “You will only have to write this description at my dictation, which will take you no more than seven or eight hours, and copy it out fair, and, incidentally, in passing, set down on paper your opinion of all my works as well... You are a woman, and most of my readers are made up of women...”
– Жертва, мой друг, будет невелика! – сказал он. – Ты должна будешь писать это описание под мою диктовку, что отнимет у тебя не более семи-восьми часов, и переписать его начисто и между прочим, этак мимоходом, изложить на бумаге и свое мнение относительно всех моих произведений... Ты женщина, а большинство моих читателей составляют женщины...
Zinzaga lied a little. Not most, but all of his readers together made up one single woman, because Amaranta was not “women,” but only, entirely, “a woman.”
Зинзага немножко солгал. Не большинство, а всех его читателей составляла одна только женщина, потому что Амаранта была не "женщины", а только всего "женщина".
“Agreed?”
– Согласна?
“Yes,” – Amaranta said quietly, turned pale, and fell senseless onto a disheveled, perpetually lying-about, dusty encyclopedic dictionary...
– Да, – сказала тихо Амаранта, побледнела и упала без чувств на растрепанный, вечно валяющийся, пыльный энциклопедический словарь...
“Astonishing creatures, women!” – Zinzaga exclaimed. – “I was right when I called woman, in A Thousand Fires, a being who will forever remain a riddle and a wonder to the human race! The smallest joy is enough to knock her to the floor! Oh, the nerves of women!”
– Удивительный народ эти женщины! – воскликнул Зинзага. – Прав был я, когда назвал женщину в "Тысяче огней" существом, которое вечно будет загадкой и удивлением для рода человеческого! Малейшая радость способна повалить ее на пол! О, женские нервы!
And the happy Zinzaga sank to one knee before the unhappy Amaranta and kissed her on the forehead...
И счастливый Зинзага опустился на колено перед несчастной Амарантой и поцеловал ее в лоб...
Such are the doings, lady readers!
Такие-то дела, читательницы!
Know this, maidens and widows: do not marry these artists! “A curse and a plague on them, these artists!” as the Ukrainians say. Better, maidens and widows, to live somewhere in a tobacco shop, or to sell geese at the market, than to live in the very best room of the Poisoned Swan, under the very best protection of Count Barabanta-Alimonda.
Знаете что, девицы и вдовы? Не выходите вы замуж за этих артистов! "Цур им и пек, этим артистам!", как говорят хохлы. Лучше, девицы и вдовы, жить где-нибудь в табачной лавочке или продавать гусей на базаре, чем жить в самом лучшем номере "Ядовитого лебедя", с самым лучшим протеже графа Барабанта-Алимонда.
Truly, better!
Право, лучше!