A Living Chronology
Живая хронология
Headnote
1 A Living Chronology (“Zhivaya khronologiya” in the original) was published in 1884, one of the rapid stream of short comic sketches Chekhov produced in his mid-twenties for the humor weeklies while still signing himself “Antosha Chekhonte” and finishing his medical degree. It belongs to the fast, broad comedy of these early years: a single social absurdity, wound tighter and tighter until it snaps.
The setting is a provincial drawing room, all lamplight and firelight and well-upholstered nostalgia. The state councillor Sharamykin and the vice-governor Lopnev sit reminiscing about the great artists who once passed through town – an Italian tragedian, a lyric tenor, a run of splendid charity evenings – and about how much better, how much livelier, things used to be. The joke, which the two men never notice, is mechanical and merciless: every date Sharamykin reaches for turns out to be pinned, without fail, to the age of one of his children, and each fresh recalculation shaves years off his own claimed golden age. The past he is so sure of keeps sliding closer to the present under simple arithmetic.
Chekhov reports the whole performance in a level, faintly mocking voice, never once pointing out the trick to the reader – the comedy is entirely in the pattern, and in watching two self-satisfied men fail, repeatedly, to see it. It is a slight piece, but a clean specimen of the young Chekhonte’s method: character built out of a single mechanical tic, run to its logical, funny, faintly sad conclusion.
The drawing room of the state councillor Sharamykin is wrapped in a pleasant
Гостиная статского советника Шарамыкина окутана приятным
half-dark. A large bronze lamp with a green shade tints everything green, a
полумраком. Большая бронзовая лампа с зеленым абажуром красит в зелень а la
la "Ukrainian night" – the walls, the furniture, the faces... Now and then, in the dying fire,
"украинская ночь" стены, мебель, лица... Изредка в потухающем камине вспыхивает
a smoldering log flares up and for a moment floods the faces with the color of a conflagration; but
тлеющее полено и на мгновение заливает лица цветом пожарного зарева; но это не
this does not spoil the overall harmony of light. The general tone, as painters say,
портит общей световой гармонии. Общий тон, как говорят художники, выдержан.
is sustained.
Before the fire, in an armchair, in the pose of a man who has just dined,
Before the fire, in an armchair, in the pose of a man who has just dined,
Перед камином в кресле, в позе только что пообедавшего
sits Sharamykin himself, an elderly gentleman with gray official side-whiskers and
человека, сидит сам Шарамыкин, пожилой господин с седыми чиновничьими бакенами и
mild blue eyes. His face is suffused with tenderness, his lips are set
с кроткими голубыми глазами. По лицу его разлита нежность, губы сложены в
in a wistful smile. At his feet, stretching his legs toward the fire and lazily sprawling, sits
грустную улыбку. У его ног, протянув к камину ноги и лениво потягиваясь, сидит
on a footstool the vice-governor Lopnev, a strapping man of about forty. Near the piano
на скамеечке вице-губернатор Лопнев, бравый мужчина, лет сорока. Около пианино
Sharamykin’s children are busy: Nina, Kolya, Nadya, and Vanya. Through the slightly open door
возятся дети Шарамыкина: Нина, Коля, Надя и Ваня. Из слегка отворенной двери,
leading to the study of Madame Sharamykina, light timidly breaks through. There, beyond the door, at
ведущей в кабинет г-жи Шарамыкиной, робко пробивается свет. Там за дверью, за
her writing desk, sits Sharamykin’s wife, Anna Pavlovna, chairwoman
своим письменным столом сидит жена Шарамыкина, Анна Павловна, председательница
of the local ladies’ committee, a lively, piquant little woman past thirty.
местного дамского комитета, живая и пикантная дамочка, лет тридцати с хвостиком.
Her black, sprightly little eyes dart through her pince-nez across the pages of a French novel.
Ее черные бойкие глазки бегают сквозь пенсне по страницам французского романа.
Under the novel lies a dog-eared committee report from last year.
Под романом лежит растрепанный комитетский отчет за прошлый год.
"Our town used to be happier in that respect," –
– Прежде наш город в этом отношении был счастливее, –
Sharamykin says, squinting his mild eyes at the smoldering coals. "Not one winter
говорит Шарамыкин, щуря свои кроткие глаза на тлеющие уголья. – Ни одной зимы
went by without some star or other coming to visit. There used to be
не проходило без того, чтобы не приезжала какая-нибудь звезда. Бывали и
famous actors and singers, but nowadays... the devil knows what – besides conjurers and
знаменитые актеры и певцы, а нынче... черт знает что! – кроме фокусников да
organ-grinders, nobody comes at all. Not a shred of aesthetic pleasure... We live as if
шарманщиков никто не наезжает. Никакого эстетического удовольствия... Живем, как
in the woods. Yes indeed... And do you remember, your excellency, that Italian tragedian...
в лесу. Да-с... А помните, ваше превосходительство, того итальянского трагика...
what was his name?.. such a dark-haired fellow, tall... God, my memory... Ah, yes! Luigi Ernesto
как его?.. еще такой брюнет, высокий... Дай бог память... Ах, да! Луиджи Эрнесто
de Ruggiero... A remarkable talent! Such power! He’d say a single word, and the whole theater
де Руджиеро... Талант замечательный... Сила! Одно слово скажет, бывало, и театр
would shake. My little Anyuta took a great interest in his talent. She herself
ходором ходит. Моя Анюточка принимала большое участие в его таланте. Она ему и
arranged his theater and sold tickets for ten performances... And he, in return, taught her
театр выхлопотала и билеты на десять спектаклей распродала... Он ее за это
declamation and mime for it. A man of the soul! He came here... let me not lie...
декламации и мимике учил. Душа человек! Приезжал он сюда... чтоб не соврать...
about twelve years ago... No, I’m lying... less, about ten years. Anyuta, how old
лет двенадцать тому назад... Нет, вру... Меньше, лет десять... Анюточка, сколько
is our Nina?
нашей Нине лет?
"Going on ten!" cries Anna
– Десятый год! – кричит из своего кабинета Анна
Pavlovna from her study. "What of it?"
Павловна. – А что?
"Nothing, dearest, I was just... And there were good singers too,
– Ничего, мамочка, это я так... И певцы хорошие
used to come... Do you remember that tenore di grazia lyric tenor
приезжали, бывало... Помните вы tenore di grazia лирического тенора
(Italian) Prilipchin? What a man of soul! What looks! Blond... a face
(итал.) Прилипчина? Что за душа человек! Что за наружность! Блондин... лицо
so expressive, Parisian manners... And what a voice, your
этакое выразительное, манеры парижские... А что за голос, ваше
excellency! Only one flaw: he sang some notes from the stomach and took the "re"
превосходительство! Одна только беда: некоторые ноты желудком пел и "ре"
by falsetto, but otherwise all was well. He studied under Tamberlik, he said... Anyuta and I
фистулой брал, а то все хорошо. У Тамберлика, говорил, учился... Мы с Анюточкой
got him a hall at the public assembly, and in gratitude for that he,
выхлопотали ему залу в общественном собрании, и в благодарность за это он,
would sing to us whole days and nights... He taught Anyuta to sing... He came, as
бывало, нам целые дни и ночи распевал... Анюточку петь учил... Приезжал он, как
I recall now, during Great Lent, about... about twelve years ago. No, more...
теперь помню, в Великом посту, лет... лет двенадцать тому назад. Нет, больше...
What a memory, God forgive me! Anyuta, how old is our little Nadya?
Вот память, прости господи! Анюточка, сколько нашей Надечке лет?
"Twelve!"
– Двенадцать!
"Twelve... if you add ten months... Well, then
– Двенадцать... ежели прибавить десять месяцев... Ну, так
that’s right... thirteen!.. In the old days there was somehow more life in our town...
и есть... тринадцать!.. Прежде у нас в городе как-то и жизни больше было...
Take, for instance, the charity evenings. What splendid evenings we used to have
Взять к примеру хоть благотворительные вечера. Какие прекрасные бывали у нас
in the old days. What a delight! They sang, and played, and read aloud... After the war,
прежде вечера. Что за прелесть! И поют, и играют, и читают... После войны,
I remember, when the captured Turks were quartered here, Anyuta gave an evening for the benefit of the wounded.
помню, когда здесь пленные турки стояли, Анюточка делала вечер в пользу раненых.
They collected eleven hundred rubles... The Turkish officers, I remember, were beside themselves over Anyuta’s
Собрали тысячу сто рублей... Турки-офицеры, помню, без ума были от Анюточкина
voice, and they all kissed her hand. Heh, heh... Asiatics they may be, but a grateful nation.
голоса, и все ей руку целовали. Хе, хе... Хоть и азиаты, а признательная нация.
The evening was such a success that, believe it or not, I wrote it down in my diary. It was, as I
Вечер до того удался, что я, верите ли, в дневник записал. Это было, как теперь
recall now, in... seventy-six... no! in seventy-seven... No! Wait,
помню, в... семьдесят шестом... нет! в семьдесят седьмом... Нет! Позвольте,
when was it the Turks were quartered here? Anyuta, how old is our little Kolya?
когда у нас турки стояли? Анюточка, сколько нашему Колечке лет?
"I’m seven, papa!" says Kolya, a swarthy
– Мне, папа, семь лет! – говорит Коля, черномазый
boy with a dark face and hair as black as coal.
мальчуган с смуглым лицом и черными, как уголь, волосами.
"Yes, we’ve grown old, and that old energy is gone!.." Lopnev agrees,
– Да, постарели, и энергии той уж нет!.. – соглашается
sighing. "That’s the reason for it... Old age, my friend! There are no new organizers,
Лопнев, вздыхая. – Вот где причина... Старость, батенька! Новых инициаторов
and the old ones have grown old... There’s no longer that fire. When I was younger, I didn’t like
нет, а старые состарились... Нет уж того огня. Я, когда был помоложе, не любил,
for society to be bored... I was your Anna Pavlovna’s first assistant... Whether it was an evening
чтоб общество скучало... Я был первым помощником вашей Анны Павловны... Вечер ли
to be arranged for charity, or a lottery, or some visiting celebrity
с благотворительною целью устроить, лотерею ли, приезжую ли знаменитость
to be supported – I’d drop everything and get to work. One winter, I remember, I so
поддержать – все бросал и начинал хлопотать. Одну зиму, помню, я до того
wore myself out running about that I even fell ill... I’ll never forget that winter!..
захлопотался и набегался, что даже заболел... Не забыть мне этой зимы!..
Do you remember what a performance we put together, you and your Anna Pavlovna, for the benefit of
Помните, какой спектакль сочинили мы с вашей Анной Павловной в пользу
the fire victims?
погорельцев?
"And what year was that?"
– Да это в каком году было?
"Not so long ago... In seventy-nine... No, in
– Не очень давно... В семьдесят девятом... Нет, в
eighty, I think! Wait, how old is your Vanya?"
восьмидесятом, кажется! Позвольте, сколько вашему Ване лет?
"Five!" cries Anna Pavlovna from her study.
– Пять! – кричит из кабинета Анна Павловна.
"Well then, that means it was six years ago... Yes indeed,
– Ну, стало быть, это было шесть лет тому назад... Да-с,
my friend, those were the days! Now it’s not the same! There’s no longer that fire!"
батенька, были дела! Теперь уж не то! Нет того огня!
Lopnev and Sharamykin fall to thinking. The smoldering log flares up
Лопнев и Шарамыкин задумываются. Тлеющее полено вспыхивает в
one last time and crumbles into ash.
последний раз и подергивается пеплом.
Notes
Примечания