Посвящается Н. И. Коробову

It happened one dark autumn "afternoon" in the house of the Priklonsky princes.

Дело происходило в одно темное, осеннее "после обеда" в доме князей Приклонских.

The old princess and the young Princess Marusya were standing in the young prince’s room, wringing their hands and pleading. They pleaded as only unhappy, weeping women can plead: by Christ God, by honor, by their father’s ashes.

Старая княгиня и княжна Маруся стояли в комнате молодого князя, ломали пальцы и умоляли. Умоляли они так, как только могут умолять несчастные, плачущие женщины: Христом-богом, честью, прахом отца.

The princess stood motionless before him and wept.

Княгиня стояла перед ним неподвижно и плакала.

Having given free rein to her tears and her speeches, interrupting Marusya at every word, she showered the prince with reproaches, harsh and even abusive words, endearments, entreaties... A thousand times she recalled the merchant Furov, who had protested their promissory note, and their late father, whose bones were now turning in his grave, and so on. She even brought up Doctor Toporkov.

Давши волю слезам и речам, перебивая на каждом слове Марусю, она осыпала князя упреками, жесткими и даже бранными словами, ласками, просьбами... Тысячу раз вспомнила она о купце Фурове, который протестовал их вексель, о покойном отце, кости которого теперь переворачиваются в гробу, и т. д. Напомнила даже и о докторе Топоркове.

Doctor Toporkov was a thorn in the side of the Priklonsky princes. His father had been a serf, valet to the late prince, Senka. Nikifor, his uncle on his mother’s side, still serves to this day as valet to Prince Egorushka’s own person. And he himself, Doctor Toporkov, as a small child had gotten cuffs on the head for badly cleaned princely knives, forks, boots, and samovars. And now he – well, isn’t it absurd? – is a young, brilliant doctor, lives like a lord, in a devilishly large house, drives a pair of horses, as if in spite of the Priklonskys, who go on foot and haggle at length when they hire a carriage.

Доктор Топорков был спицей в глазу князей Приклонских. Отец его был крепостным, камердинером покойного князя, Сенькой. Никифор, его дядя по матери, еще до сих пор состоит камердинером при особе князя Егорушки. И сам он, доктор Топорков, в раннем детстве получал подзатыльники за плохо вычищенные княжеские ножи, вилки, сапоги и самовары. А теперь он – ну, не глупо ли? – молодой, блестящий доктор, живет барином, в чертовски большом доме, ездит на паре, как бы в "пику" Приклонским, которые ходят пешком и долго торгуются при найме экипажа.

"Everyone respects him," said the princess, weeping and not wiping away her tears, "everyone loves him, he’s rich, handsome, received everywhere... Your own former servant, Nikifor’s nephew! It’s shameful to say! And why? Because he behaves well, doesn’t carouse, doesn’t consort with bad people... Works from morning to night... And you? My God, Lord!"

– Он всеми уважаем, – сказала княгиня, плача и не утирая слез, – всеми любим, богат, красавец, везде принят... Твой-то слуга бывший, племянник Никифора! Стыдно сказать! А почему? А потому, что он ведет себя хорошо, не кутит, с худыми людьми не знается... Работает от утра до ночи... А ты? Боже мой, господи!

Princess Marusya, a girl of about twenty, pretty as the heroine of an English novel, with wonderful flaxen curls, with large, intelligent eyes the color of a southern sky, pleaded with her brother Egorushka with no less energy.

Княжна Маруся, девушка лет двадцати, хорошенькая, как героиня английского романа, с чудными кудрями льняного цвета, с большими умными глазами цвета южного неба, умоляла брата Егорушку с неменьшей энергией.

She spoke at the same time as their mother and kissed her brother on his bristly mustache, which smelled of soured wine, stroked his balding head and his cheeks, and pressed herself to him like a frightened little dog. She said nothing but tender words. The princess was incapable of saying anything to her brother that even resembled a sharp word. She loved her brother so! In her opinion, her dissolute brother, the retired hussar, Prince Egorushka, was the mouthpiece of the highest truth and a model of virtue of the highest quality! She was certain, certain to the point of fanaticism, that this drunken clown had a heart that all the fairies of legend might envy. She saw in him a failure, a man misunderstood, unrecognized. His drunken debauchery she forgave almost with delight. And why not! Egorushka had long since convinced her that he drank from grief: that with wine and vodka he was drowning a hopeless love that burned his soul, and that in the arms of dissolute girls he was trying to drive her wondrous image from his hussar’s head. And what Marusya, what woman does not consider love a thousand times a respectable, all-excusing cause? What woman?

Она говорила в одно и то же время с матерью и целовала брата в его колючие усы, от которых пахло прокисшим вином, гладила его по плеши, по щекам и жалась к нему, как перепуганная собачонка. Она не говорила ничего, кроме нежных слов. Княжна была не в состоянии говорить брату что-либо даже похожее на колкость. Она так любила брата! По ее мнению, ее развратный брат, отставной гусар, князь Егорушка, был выразителем самой высшей правды и образцом добродетели самого высшего качества! Она была уверена, уверена до фанатизма, что этот пьяный дурандас имеет сердце, которому могли бы позавидовать все сказочные феи. Она видела в нем неудачника, человека непонятого, непризнанного. Его пьяное распутство извиняла она почти с восторгом. Еще бы! Егорушка давно уж убедил ее, что он пьет с горя: вином и водкой заливает он безнадежную любовь, которая жжет его душу, и в объятиях развратных девок он старается вытеснить из своей гусарской головы ее чудный образ. А какая Маруся, какая женщина не считает любовь тысячу раз уважительной, всё извиняющей причиной? Какая?

"Zhorzh!" said Marusya, pressing herself to him and kissing his ravaged, red-nosed face. "You drink from grief, that’s true... But forget your grief, if that’s so! Must every unhappy man drink? Endure it, take heart, fight! Be a hero! With a mind like yours, with such an honest, loving soul, one can bear the blows of fate! Oh! All you failures are so faint-hearted!.."

– Жорж! – говорила Маруся, прижимаясь к нему и целуя его испитое, красноносое лицо. – Ты с горя пьешь, это правда... Но забудь свое горе, если так! Неужели все несчастные должны пить? Ты терпи, мужайся, борись! Богатырем будь! При таком уме, как у тебя, с такой честной, любящей душой можно сносить удары судьбы! О! Вы, неудачники, все малодушны!..

And Marusya (forgive her, reader!) recalled Turgenev’s Rudin and set about expounding on him to Egorushka.

И Маруся (простите ей, читатель!) вспомнила тургеневского Рудина и принялась толковать о нем Егорушке.

Prince Egorushka lay on the bed and stared at the ceiling with his red, rabbit-like eyes. His head buzzed a little, and in the region of his stomach he felt a pleasant fullness. He had just dined, drunk a bottle of red wine, and now, smoking a three-kopeck cigar, was taking his ease. The most assorted feelings and thoughts stirred in his fogged brain and aching little soul. He pitied his weeping mother and sister, and at the same time he badly wanted to drive them from the room: they were keeping him from dozing off, from a good snore... He was angry that they dared lecture him, and at the same time he was tormented by small pangs (probably also very small) of conscience. He was a fool, but not so much of a fool as to fail to realize that the house of the Priklonskys was truly perishing, and partly through his own doing...

Князь Егорушка лежал на кровати и своими красными, кроличьими глазами глядел в потолок. В голове его слегка шумело, а в области желудка чувствовалась приятная сытость. Он только что пообедал, выпил бутылку красного и теперь, куря трехкопеечную сигарку, кейфствовал. Самые разнокалиберные чувства и помыслы копошились в его отуманенных мозгах и ноющей душонке. Ему было жаль плачущую мать и сестру, и в то же время ему сильно хотелось выгнать их из комнаты: они мешали ему вздремнуть, всхрапнуть... Он сердился за то, что ему осмеливаются читать нотации, и в то же время его мучили маленькие угрызения (вероятно, тоже очень маленькой) совести. Он был глуп, но не настолько, чтобы не сознавать, что дом Приклонских действительно погибает и отчасти по его милости...

The princess and Marusya pleaded for a very long time. In the drawing room the lamps were lit, and some lady guest arrived, and still they pleaded. At last Egorushka grew tired of lying about without sleeping. He stretched with a crack and said:

Княгиня и Маруся умоляли очень долго. В гостиной зажгли огни, и пришла какая-то гостья, а они всё умоляли. Наконец Егорушке надоело валяться и не спать. Он с треском потянулся и сказал:

"All right, I’ll reform!"

– Ладно, исправлюсь!

"Your word of honor?"

– Честное и благородное слово?

"May God punish me!"

– Накажи меня бог!

His mother and sister seized him with their hands and made him swear and vow by his honor once more. Egorushka swore once more, vowed by his honor, and said let thunder strike him dead on that very spot if he did not stop leading a disorderly life. The princess made him kiss the icon. He kissed the icon, and crossed himself three times besides. The vow was given, in a word, a proper one.

Мать и сестра ухватились за него руками и заставили еще раз побожиться и поклясться честью. Егорушка еще раз побожился, поклялся честью и сказал, что пусть гром разразит его на этом самом месте, если он не перестанет вести беспорядочную жизнь. Княгиня заставила его поцеловать образ. Он поцеловал и образ, причем перекрестился три раза. Клятва была дана, одним словом, самая настоящая.

"We believe you!" said the princess and Marusya, and threw themselves upon Egorushka to embrace him.

– Мы тебе верим! – сказали княгиня и Маруся и бросились обнимать Егорушку.

They believed him. And how could they not believe an oath of honor, a desperate swearing, and a kissing of the icon, all taken together? And besides, where there is love, there is reckless faith. They came to life and, both radiant, like the Jews celebrating the rededication of Jerusalem, went off to celebrate Egorushka’s rededication. Having seen off their guest, they sat down in a corner and began to whisper about how their Egorushka would reform, how he would lead a new life... They decided that Egorushka would go far, that he would soon set his affairs in order and they would not have to endure the direst poverty – that hateful Rubicon whose crossing every family that has squandered its fortune must live through. They decided, further, that Egorushka would certainly marry a rich and beautiful woman. He was so handsome, so intelligent, and so well-born, that it was hardly likely a woman could be found who would dare not love him! In conclusion the princess related the biographies of the ancestors whom Egorushka would soon begin to emulate. Grandfather Priklonsky had been an ambassador and spoke every European language, their father had commanded one of the most famous regiments, and the son would be... would be... what would he be?

Они ему поверили. Ну как не поверить честнейшему слову, отчаянной божбе и целованию образа, взятым вместе? И к тому же где любовь – там и бесшабашная вера. Они ожили и обе, сияющие, подобно иудеям, праздновавшим обновление Иерусалима, пошли праздновать обновление Егорушки. Выпроводив гостью, они сели в уголок и принялись шептаться о том, как исправится их Егорушка, как он поведет новую жизнь... Они порешили, что Егорушка далеко пойдет, что он скоро поправит обстоятельства и им не придется терпеть крайней бедности – этот постылый Рубикон, переход через который приходится переживать всем промотавшимся. Порешили даже, что Егорушка обязательно женится на богачке и красавице. Он так красив, умен и так знатен, что едва ли найдется такая женщина, которая осмелится не полюбить его! В заключение княгиня рассказала биографии предков, которым скоро начнет подражать Егорушка. Дед Приклонский был посланником и говорил на всех европейских языках, отец был командиром одного из известнейших полков, сын же будет... будет... чем он будет?

"You’ll see what he’ll be!" the princess decided. "You’ll see!"

– Вот вы увидите, чем он будет! – порешила княжна. – Вот вы увидите!

Having tucked each other into bed, they went on talking for a long time about the wonderful future. The dreams that came to them when they fell asleep were the most delightful. Asleep, they smiled with happiness – such fine dreams they were! With these dreams, fate, in all likelihood, was paying them in advance for the horrors they were to live through the next day. Fate is not always stingy: sometimes she pays in advance.

Уложив друг друга в постель, они еще долго толковали о прекрасном будущем. Сны снились им, когда они уснули, самые восхитительные. Спящие, они улыбались от счастья, – так хороши были сны! Этими снами судьба, по всей вероятности, заплатила им за те ужасы, которые они пережили на следующий день. Судьба не всегда скупа: иногда и она платит вперед.

At about three in the morning, at precisely the moment when the princess was dreaming of her bébé in a resplendent general’s uniform, and Marusya was applauding in her sleep a brilliant speech her brother had made, a plain cabman’s droshky drew up to the house of the Priklonsky princes. In the droshky sat a waiter from the "Château des Fleurs," holding in his arms the noble body of the dead-drunk Prince Egorushka. Egorushka was in a state of complete insensibility and dangled in the arms of the "fellow" like a goose that has just been slaughtered and is being carried off to the kitchen. The driver jumped down from the box and rang at the entrance. Nikifor and the cook came out, paid the driver, and carried the drunken body up the stairs. Old Nikifor, neither surprised nor horrified, undressed the motionless body with a practiced hand, laid it deep in the featherbed, and covered it with a blanket. Not one word was spoken by the servants. They had long since grown used to seeing in their master something that simply had to be carried, undressed, and tucked in, and so they were not in the least surprised or horrified. A drunken Egorushka was, for them, the norm.

Часа в три ночи, как раз именно в то время, когда княгине снился ее bebe малютка (франц.). в блестящем генеральском мундире, а Маруся аплодировала во сне брату, сказавшему блестящую речь, к дому князей Приклонских подъехала простая извозчичья пролетка. В пролетке сидел официант из "Шато де Флер" и держал в своих объятиях благородное тело мертвецки пьяного князя Егорушки. Егорушка был в самом бесчувственном состоянии и в объятиях "челаэка" болтался, как гусь, которого только что зарезали и несут в кухню. Извозчик соскочил с козел и позвонил у подъезда. Вышли Никифор и повар, заплатили извозчику и понесли пьяное тело вверх по лестнице. Старый Никифор, не удивляясь и не ужасаясь, привычной рукою раздел неподвижное тело, уложил поглубже в перину и укрыл одеялом. Прислугой не было сказано ни одного слова. Она давным-давно уже привыкла видеть в своем барине нечто такое, что нужно носить, раздевать, укрывать, а потому она нимало не удивлялась и не ужасалась. Пьяный Егорушка был для нее нормой.

The next day, in the morning, there was cause for horror.

На другой день, утром, пришлось ужаснуться.

At about eleven o’clock, when the princess and Marusya were drinking their coffee, Nikifor came into the dining room and reported to their excellencies that something was wrong with Prince Egorushka.

Часов в одиннадцать, когда княгиня и Маруся пили кофе, вошел в столовую Никифор и доложил их сиятельствам, что с князем Егорушкой творится что-то неладное.

"He’s dying, I should think, ma’am!" said Nikifor. "Kindly come look!"

– Должно полагать, помирают-с! – сказал Никифор. – Извольте посмотреть!

The faces of the princess and Marusya turned white as linen. A crumb of biscuit fell from the princess’s mouth. Marusya knocked over her cup and seized her chest with both hands, in which her heart, caught unawares, had begun to pound in alarm.

Лица княгини и Маруси стали белы, как полотно. Изо рта княгини выпал кусочек бисквита. Маруся опрокинула чашку и обеими руками ухватилась за грудь, в которую застучало врасплох застигнутое, встревоженное сердце.

"He came home at three in the morning, tipsy, that’s how it was," Nikifor reported in a trembling voice. "Same as usual... But now, God only knows what’s the matter, he’s thrashing and groaning..."

– В три часа ночи приехали навеселе, стало быть, – докладывал Никифор дрожащим голосом. – Как обнаковенно... Ну, а теперь, господь их знает, от чего это, мечутся и стонут...

The princess and Marusya clutched at each other and ran to Egorushka’s bedroom.

Княгиня и Маруся ухватились друг за друга и побежали в спальную Егорушки.

Egorushka, pale green, disheveled, badly thinned, lay under a heavy wool blanket, breathing heavily, shaking, tossing. His head and hands never lay still for a moment, moving and twitching. Groans burst from his chest. On his mustache hung a small clot of something red, apparently blood. Had Marusya bent over his face, she would have seen a small wound on his upper lip and the absence of two teeth in his upper jaw. His whole body gave off heat and the smell of spirits.

Егорушка, бледно-зеленый, растрепанный, сильно похудевший, лежал под тяжелым байковым одеялом, тяжело дышал, дрожал и метался. Голова и руки его ни на минуту не оставались в покое, двигались и вздрагивали. Из груди вырывались стоны. На усах висел маленький кусочек чего-то красного, по-видимому крови. Если бы Маруся нагнулась к его лицу, она увидела бы ранку на верхней губе и отсутствие двух зубов на верхней челюсти. От всего тела веяло жаром и спиртным запахом.

The princess and Marusya fell to their knees and burst into sobs.

Княгиня и Маруся пали на колени и зарыдали.

"It’s our fault he’s dying!" said Marusya, clutching at her head. "We hurt him yesterday with our reproaches, and... he couldn’t bear it! He has such a tender soul! It’s our fault, maman!"

– Это мы виноваты в его смерти! – сказала Маруся, хватая себя за голову. – Мы вчера огорчили его своими упреками, и... он не перенес этого! У него нежная душа! Мы виноваты, maman!

And in the consciousness of their guilt they both opened their eyes wide and, trembling all over, pressed close to each other. So do those who see the ceiling about to collapse upon them with a crash and crush them beneath its weight tremble and press together.

И в сознании своей виновности они обе широко раскрыли глаза и, дрожа всем телом, прижались друг к другу. Так дрожат и жмутся друг к другу видящие, что над ними сейчас с шумом и страшным треском обвалится потолок и раздавит их под своею тяжестью.

The cook thought to run for the doctor. The doctor came, Ivan Adolfovich, a small man consisting entirely of a very large bald patch, foolish piggy little eyes, and a round belly. They were as glad of him as of their own father. He sniffed the air in Egorushka’s bedroom, felt his pulse, sighed deeply, and winced.

Повар догадался сбегать за доктором. Пришел доктор, Иван Адольфович, маленький человечек, весь состоящий из очень большой лысины, глупых свиньих глазок и круглого животика. Ему обрадовались, как отцу родному. Он понюхал воздух в спальной Егорушки, пощупал пульс, глубоко вздохнул и поморщился.

"Do not vorry, your excellency!" he said to the princess in a pleading voice. "I do not know, but, in my opinion, your excellency, I do not find that your son is in, so to speak, great danger... Nichts!"

– Вы не беспокойтесь, ваше сиятельство! – сказал он княгине умоляющим голосом. – Я не знай, но, по моему мнений, ваше сиятельство, я не нахожу, чтобы ваш сын был в большой, так сказать, опасности... Ничво!

To Marusya, however, he said something entirely different:

Марусе же он сказал совершенно другое:

"I do not know, princess, but, in my opinion... Every man has his own opinion, princess. In my opinion, his excellency... pfft!.. is bad, as the German says... But everything depends... depends, so to speak, on the crisis."

– Я не знай, княжна, но, по моему мнений... У всякого свое мнений, княжна. По моему мнений, его сиятельство... пфф!.. швах, как говорит немец... Но всё зависит... зависит, так сказать, от кризис.

"Dangerous?" Marusya asked quietly.

– Опасно? – тихо спросила Маруся.

Ivan Adolfovich wrinkled his brow and set about proving that every man has his own opinion... They gave him a three-ruble note. He thanked them, grew flustered, coughed, and evaporated.

Иван Адольфович наморщил лоб и принялся доказывать, что у всякого свое мнение... Ему дали трехрублевку. Он поблагодарил, сконфузился, покашлял и улетучился.

Having recovered themselves, the princess and Marusya decided to send for a celebrity. Celebrities are expensive, but... what was to be done? The life of a loved one is dearer than money. The cook ran to Toporkov’s. Of course, he was not at home. A note had to be left.

Придя в себя, княгиня и Маруся решили послать за знаменитостью. Дороги знаменитости, но... что же делать? Жизнь близкого человека дороже денег. Повар побежал к Топоркову. Дома, разумеется, он его не застал. Пришлось оставить записку.

Toporkov was not quick to respond to the summons. They waited for him, with sinking hearts, with anxiety, a day, waited all night, into the morning... They even wanted to send for another doctor and decided to call Toporkov an ignoramus when he arrived, to say it straight to his face, so that he would not dare in future to make others wait so long. The inhabitants of the house of the Priklonsky princes, despite their grief, were indignant to the depths of their souls. At last, at two o’clock the following day, a carriage rolled up to the entrance. Nikifor darted swiftly to the door, and within seconds was most deferentially drawing the fur-lined overcoat from his nephew’s shoulders. Toporkov announced his arrival with a cough and, bowing to no one, walked into the patient’s room. He passed through the hall, the drawing room, and the dining room, looking at no one, gravely, in a generalissimo’s manner, his gleaming boots creaking through the whole house. His huge figure commanded respect. He was well-built, imposing, dignified, and devilishly correct, as though carved from ivory. Golden spectacles and an extremely serious, immobile face completed his proud bearing. By birth he was a plebeian, but there was almost nothing of the plebeian in him except his strongly developed musculature. Everything about him was lordly, even gentlemanly. His face was pink, handsome, and even, if his lady patients were to be believed, very handsome. His neck was white, like a woman’s. His hair was soft as silk and handsome, but, unfortunately, cropped short. Had Toporkov attended to his own appearance, he would not have cut this hair, but let it curl down to his very collar. His face was handsome, but too dry and too serious to seem pleasant. It expressed nothing, dry, serious, and immobile as it was, except great fatigue from a hard day’s work.

Топорков не скоро отозвался на приглашение. Ждали его, с замиранием сердца, с тревогой, день, ждали всю ночь, утро... Хотели даже послать за другим доктором и порешили назвать Топоркова невежей, когда он приедет, назвать прямо в лицо, чтобы он не смел в другой раз заставлять других ожидать себя так долго. Обитатели дома князей Приклонских, несмотря на свое горе, были возмущены до глубины души. Наконец в два часа другого дня к подъезду подкатила коляска. Никифор стремительно засеменил к двери и через несколько секунд наипочтительнейше стаскивал с плеч своего племянника драповое пальто. Топорков кашлем дал знать о своем приходе и, никому не кланяясь, пошел в комнату больного. Прошел он через зал, гостиную и столовую, ни на кого не глядя, важно, по-генеральски, на весь дом скрипя своими сияющими сапогами. Его огромная фигура внушала уважение. Он был статен, важен, представителен и чертовски правилен, точно из слоновой кости выточен. Золотые очки и до крайности серьезное, неподвижное лицо дополняли его горделивую осанку. По происхождению он плебей, но плебейского в нем, кроме сильно развитой мускулатуры, почти ничего нет. Всё – барское и даже джентльменское. Лицо розовое, красивое и даже, если верить его пациенткам, очень красивое. Шея белая, как у женщины. Волосы мягки, как шёлк, и красивы, но, к сожалению, подстрижены. Занимайся Топорков своею наружностью, он не стриг бы этих волос, а дал бы им виться до самого воротника. Лицо красивое, но слишком сухое и слишком серьезное для того, чтобы казаться приятным. Оно, сухое, серьезное и неподвижное, ничего не выражало, кроме сильного утомления целодневным тяжелым трудом.

Marusya went to meet Toporkov and, wringing her hands before him, began to beg. Never before had she begged anyone for anything.

Маруся пошла навстречу Топоркову и, ломая перед ним руки, начала просить. Ранее она никогда и ни у кого не просила.

"Save him, doctor!" she said, raising her large eyes to him. "I implore you! All our hope rests on you!"

– Спасите его, доктор! – сказала она, поднимая на него свои большие глаза. – Умоляю вас! На вас вся надежда!

Toporkov went around Marusya and made straight for Egorushka.

Топорков обошел Марусю и направился к Егорушке.

"Open the vents!" he commanded, entering the sickroom. "Why aren’t the vents open? What is there to breathe?"

– Открыть вентиляции! – скомандовал он, войдя к больному. – Почему не открыты вентиляции? Дышать чем же?

The princess, Marusya, and Nikifor rushed to the windows and the stove. In the windows, which already had double frames fitted, there proved to be no vents. The stove was not lit.

Княгиня, Маруся и Никифор бросились к окнам и печи. В окнах, в которые уже были вставлены двойные рамы, вентиляций не оказалось. Печь не топилась.

"There are no vents," the princess said timidly.

– Вентиляций нет, – робко сказала княгиня.

"Strange... Hm. Go on and treat a patient in such conditions! I will not treat him!"

– Странно... Гм... Лечи вот при таких условиях! Я лечить не стану!

And, raising his voice just slightly, Toporkov added:

И чуточку возвысив голос, Топорков прибавил:

"Carry him into the hall! It isn’t so stuffy there. Call the servants!"

– Несите его в зал! Там не так душно. Позовите людей!

Nikifor rushed to the bed and took his place at the head. The princess, blushing that she had no servants beyond Nikifor, the cook, and a half-blind maid, took hold of the bed. Marusya too took hold of the bed and pulled with all her strength. The decrepit old man and the two weak women, grunting, lifted the bed and, not trusting their own strength, stumbling, afraid of dropping it, carried it along. The princess’s dress tore at the shoulders and something gave way in her stomach; Marusya’s eyes went green with strain and her arms ached terribly – so heavy was Egorushka! And he, doctor of medicine Toporkov, walked gravely behind the bed, frowning crossly that his time was being taken up with such trifles. He did not so much as put out a finger to help the ladies! What a beast!..

Никифор бросился к кровати и стал у изголовья. Княгиня, краснея, что у нее, кроме Никифора, повара и полуслепой горничной, нет более прислуги, взялась за кровать. Маруся тоже взялась за кровать и потянула изо всех сил. Дряхлый старик и две слабые женщины с кряхтеньем подняли кровать и, не веря своим силам, спотыкаясь и боясь уронить, понесли. У княгини порвалось на плечах платье и что-то оторвалось в животе, у Маруси позеленело в глазах и страшно заболели руки, – так был тяжел Егорушка! А он, доктор медицины Топорков, важно шагал за кроватью и сердито морщился, что у него отнимают время на такие пустяки. И даже пальца не протянул, чтобы помочь дамам! Этакая скотина!..

The bed was set down beside the grand piano. Toporkov threw off the blanket and, questioning the princess, set about undressing the thrashing Egorushka. The nightshirt was pulled off in a single second.

Кровать поставили рядом с роялью. Топорков сбросил одеяло и, задавая княгине вопросы, принялся раздевать мечущегося Егорушку. Сорочка была сдернута в одну секунду.

"Be brief, please! This is beside the point!" Toporkov snapped, listening to the princess. "Anyone not needed may leave!"

– Вы покороче, пожалуйста! Это к делу не относится! – отчеканивал Топорков, слушая княгиню. – Лишние могут уйти отсюда!

Having tapped his little hammer against Egorushka’s chest, he turned the patient onto his stomach and tapped again; with a snuffling sound he listened (doctors always snuffle when they listen) and diagnosed an uncomplicated case of drunkard’s fever.

Постучав молоточком по Егорушкиной груди, он перевернул больного на живот и опять постукал; с сопеньем выслушал (доктора всегда сопят, когда выслушивают) и констатировал неосложненную пьянственную горячку.

"It would do no harm to put him in a straitjacket," he said in his level, word-clipping voice.

– Не мешает надеть горячечную рубаху, – сказал он своим ровным, отчеканивающим каждое слово, голосом.

Having given a few more instructions, he wrote out a prescription and walked quickly to the door. While writing the prescription, he asked, in passing, Egorushka’s surname.

Давши еще несколько советов, он написал рецепт и быстро пошел к двери. Когда он писал рецепт, он спросил, между прочим, фамилию Егорушки.

"Prince Priklonsky," said the princess.

– Князь Приклонский, – сказала княгиня.

"Priklonsky?" Toporkov repeated.

– Приклонский? – переспросил Топорков.

"How quickly you’ve forgotten the name of your former... masters!" the princess thought.

"Как же скоро ты забыл фамилию своих бывших... помещиков!" – подумала княгиня.

The word "gentry" the princess could not bring herself to think: the figure of the former serf was too imposing!

Слово "господ" княгиня не сумела подумать: фигура бывшего крепостного была слишком внушительна!

In the front hall she went up to him and asked, her heart sinking:

В передней она подошла к нему и с замиранием сердца спросила:

"Doctor, is he not in danger?"

– Доктор, он не опасен?

"I think not."

– Я думаю.

"In your opinion, will he recover?"

– По вашему мнению, выздоровеет?

"I suppose so," the doctor answered coldly and, with a slight nod, went down the stairs to his horses, as well-built and imposing as he was himself.

– Полагаю, – ответил холодно доктор и, слегка кивнув головой, пошел вниз по лестнице к своим лошадям, таким же статным и важным, как и он сам.

After the doctor’s departure the princess and Marusya, for the first time after a whole day and night of languishing, breathed freely. The celebrated Toporkov had given them hope.

По уходе доктора княгиня и Маруся, впервые после суточного томления, свободно вздохнули. Знаменитость Топорков подал им надежду.

"How attentive he is, how kind!" said the princess, blessing in her heart all doctors upon the earth. Mothers love medicine and believe in it, when their children are ill!

– Как он внимателен, как мил! – сказала княгиня, в душе благословляя всех докторов на свете. Матери любят медицину и верят в нее, когда больны их дети!

"An i-i-imposing gentleman!" observed Nikifor, who had not seen anyone in the master’s house for a long time besides the sots and carousers who were Egorushka’s companions. The old fellow had no idea that this imposing gentleman was none other than that same grubby little Kolka whom he himself had more than once had to drag by the legs from under the water-cart and thrash.

– Ва-а-ажный господин! – заметил Никифор, давно уже не видавший в барском доме никого, кроме забулдыг-кутил, товарищей Егорушки. Старикашке и не снилось, что этот важный господин был не кто иной, как тот самый запачканный Колька, которого ему не раз приходилось во время оно вытаскивать за ноги из-под водовозни и сечь.

The princess kept it from him that his nephew was the doctor.

Княгиня скрывала от него, что его племянник доктор.

In the evening, after sunset, Marusya, worn out by grief and fatigue, was suddenly seized by a violent chill; this chill laid her low in bed. The chill was followed by high fever and a pain in her side. All night she raved and moaned:

Вечером, по заходе солнца, с изнемогшей от горя и усталости Марусей приключился вдруг сильный озноб; этот озноб свалил ее в постель. За ознобом последовали сильный жар и боль в боку. Всю ночь она пробредила и простонала:

"I’m dying, maman!"

– Я умираю, maman!

And Toporkov, arriving at ten in the morning, had to treat not one but two: Prince Egorushka and Marusya. In Marusya he found pneumonia.

И Топоркову, приехавшему в десятом часу утра, пришлось лечить вместо одного двоих: князя Егорушку и Марусю. У Маруси нашел он воспаление легкого.

In the house of the Priklonsky princes there came a whiff of death. It, invisible but terrible, flickered at the heads of two beds, threatening every minute to take the old princess’s children from her. The princess went half-mad with despair.

В доме князей Приклонских запахло смертью. Она, невидимая, но страшная, замелькала у изголовья двух кроватей, грозя ежеминутно старухе-княгине отнять у нее ее детей. Княгиня обезумела с отчаяния.

"I don’t know, ma’am!" Toporkov told her. "I cannot know, ma’am, I am no prophet. It will be clear in a few days."

– Не знаю-с! – говорил ей Топорков. – Не могу я знать-с, я не пророк. Ясно будет через несколько дней.

He said these words dryly, coldly, and they cut the unhappy old woman like a knife. Not one word of hope! To crown her misfortune, Toporkov prescribed almost nothing for his patients, but occupied himself only with tapping, listening, and scoldings for the air not being fresh, or the compress being placed wrong or applied at the wrong time. And all these newfangled tricks the old woman considered useless nonsense. Day and night, without stopping, she wandered from one bed to the other, forgetting everything else in the world, making vows and praying.

Говорил он эти слова сухо, холодно и резал ими несчастную старуху. Хоть бы одно слово надежды! К довершению ее несчастья, Топорков почти ничего не прописывал больным, а занимался одними только постукиваниями, выслушиваниями и выговорами за то, что воздух не чист, компресс поставлен не на месте и не вовремя. А все эти новомодные штуки считала старуха ни к чему не ведущими пустяками. День и ночь не переставая слонялась она от одной кровати к другой, забыв всё на свете, давая обеты и молясь.

Fever and pneumonia she considered the deadliest of illnesses, and, when blood appeared in Marusya’s phlegm, she imagined the princess had "the last stage of consumption," and fainted.

Горячку и воспаление легких считала она самыми смертельными болезнями, и, когда в мокроте Маруси показалась кровь, она вообразила, что у княжны "последний градус чахотки", и упала в обморок.

You can imagine, then, her joy when on the seventh day of the illness the princess smiled and said:

Можете же вообразить себе ее радость, когда княжна на седьмой день болезни улыбнулась и сказала:

"I’m well."

– Я здорова.

On the seventh day Egorushka too came to. Praying, as to a demigod, laughing for happiness and weeping, the princess went up to the arriving Toporkov and said:

На седьмой день очнулся и Егорушка. Молясь, как на полубога, смеясь от счастья и плача, княгиня подошла к приехавшему Топоркову и сказала:

"I owe you, doctor, the salvation of my children! Thank you!"

– Я обязана вам, доктор, спасением моих детей! Благодарю!

"I beg your pardon?"

– Что-с?

"I owe you so much! You saved my children!"

– Я обязана вам многим! Вы спасли моих детей!

"Ah... The seventh day! I expected it on the fifth. Never mind, it makes no difference. Give this powder morning and evening. Continue the compress. This heavy blanket can be replaced with a lighter one. Give your son something sour to drink. I’ll call tomorrow evening."

– А... Седьмые сутки! Я ожидал на пятые. Впрочем, всё равно. Давать этот порошок утром и вечером. Компресс продолжать. Это тяжелое одеяло можно заменить более легким. Сыну давайте кислое питье. Завтра вечером заеду.

And the celebrity, nodding his head, strode off toward the stairs with his measured, generalissimo’s step.

И знаменитость, кивнув головой, мерным, генеральским шагом зашагала к лестнице.

A clear, transparent day, slightly frosty, one of those autumn days on which one gladly makes peace with the cold and the damp and the heavy galoshes. The air is so transparent that you can see the beak of a jackdaw sitting on the highest belfry; it is entirely steeped in the smell of autumn. Step out into the street, and your cheeks will take on a healthy, broad flush, recalling a fine Crimean apple. Yellow leaves, long since fallen, patiently awaiting the first snow and trodden underfoot, glow golden in the sun, casting off rays like gold coins. Nature is falling quietly, peaceably asleep. Not a wind, not a sound. Motionless and mute, as though wearied by spring and summer, she basks under the warming, caressing rays of the sun, and, looking on this onset of stillness, you yourself want nothing but to grow still...

День ясный, прозрачный, слегка морозный, один из тех осенних дней, в которые охотно миришься и с холодом, и с сыростью, и с тяжелыми калошами. Воздух прозрачен до того, что виден клюв у галки, сидящей на самой высокой колокольне; он весь пропитан запахом осени. Выйдите вы на улицу, и ваши щеки покроются здоровым, широким румянцем, напоминающим хорошее крымское яблоко. Давно опавшие желтые листья, терпеливо ожидающие первого снега и попираемые ногами, золотятся на солнце, испуская из себя лучи, как червонцы. Природа засыпает тихо, смирно. Ни ветра, ни звука. Она, неподвижная и немая, точно утомленная за весну и лето, нежится под греющими, ласкающими лучами солнца, и, глядя на этот начинающийся покой, вам самим хочется успокоиться...

Such was the day when Marusya and Egorushka sat by the window and awaited Toporkov for the last time. The light, warm and caressing, struck the Priklonskys’ windows too; it played on the carpets, the chairs, the piano. Everything was flooded with this light. Marusya and Egorushka looked out the window at the street and celebrated their recovery. Convalescents, especially when they are young, are always very happy. They feel and understand health in a way the ordinary healthy person does not feel or understand. Health is freedom, and who but freedmen delights in the consciousness of freedom? Marusya and Egorushka felt like freedmen every minute. How good it was for them! They wanted to breathe, to look out the windows, to move – to live, in a word, and all these wishes were granted every second. Furov, who had protested their note, the gossip, Egorushka’s behavior, their poverty – all was forgotten. Not forgotten were only the pleasant, untroubling things: fine weather, the balls to come, their good maman, and... the doctor. Marusya laughed and talked without stopping. The chief subject of the conversation was the doctor, whom they awaited every minute.

Таков был день, когда Маруся и Егорушка сидели у окна и в последний раз поджидали Топоркова. Свет, греющий, ласкающий, бил и в окна Приклонских; он играл на коврах, стульях, рояле. Всё было залито этим светом. Маруся и Егорушка глядели в окно на улицу и праздновали свое выздоровление. Выздоравливающие, в особенности если они молоды, всегда очень счастливы. Они чувствуют и понимают здоровье, чего не чувствует и не понимает обыкновенный здоровый человек. Здоровье есть свобода, а кто, кроме отпущенников, наслаждается сознанием свободы? Маруся и Егорушка каждую минуту чувствовали себя отпущенниками. Как им было хорошо! Им хотелось дышать, глядеть в окна, двигаться – жить, одним словом, и все эти желания исполнялись каждую секунду. Фуров, протестовавший векселя, сплетни, Егорушкино поведение, бедность – всё было забыто. Не забыты были одни только приятные, не волнующие вещи: хорошая погода, предстоящие балы, добрая maman и... доктор. Маруся смеялась и говорила без умолку. Главной темой разговора был доктор, которого ожидали каждую минуту.

"An astonishing man, an all-powerful man!" she was saying. "How all-powerful his art is! Just think, Zhorzh, what a lofty feat: to struggle with nature – and to prevail!"

– Удивительный человек, всемогущий человек! – говорила она. – Как всемогуще его искусство! Посуди, Жорж, какой высокий подвиг: бороться с природой и побороть!

And she spoke, setting down, with hands and eyes, a great exclamation point after every pompous but sincerely spoken phrase.

И говорила она, ставя руками и глазами после каждой напыщенной, но искренно сказанной фразы большой восклицательный знак.

Egorushka listened to his sister’s rapturous speech, blinked his little eyes, and agreed. He himself respected Toporkov’s stern face and was convinced that he owed his own recovery to him alone. Maman sat nearby and, radiant, exultant, shared her children’s raptures.

Егорушка слушал восторженную речь сестры, мигал глазками и поддакивал. Он сам уважал строгое лицо Топоркова и был уверен, что своим выздоровлением обязан одному только ему. Maman сидела возле и, сияющая, ликующая, разделяла восторги детей.

What she liked in Toporkov was not only his skill in healing, but also the "solidity" she had managed to read in the doctor’s face.

Ей нравилось в Топоркове не только уменье лечить, но и "положительность", которую она успела прочесть на лице доктора.

Old people, for some reason, take a great liking to this "solidity."

Старым людям почему-то сильно нравится эта "положительность".

"It’s only a pity that he’s... of such low birth," said the princess, glancing timidly at her daughter. "And his trade... isn’t quite clean. Forever grubbing about in all sorts of unclean matters... Fie!"

– Жаль только, что он... он такого низкого происхождения, – сказала княгиня, робко взглянув на дочь. – И ремесло его... не особенно чистое. Вечно в разной разности копается... Фи!

The princess flushed and moved to another chair, further from her mother. Egorushka too was disgusted.

Княжна вспыхнула и пересела на другое кресло, подальше от матери. Егорушку тоже покоробило.

He could not abide lordly pride and self-importance.

Он терпеть не мог барской спеси и важничанья.

Poverty teaches anyone a lesson! He himself had more than once had to endure the self-importance of people richer than he.

Бедность хоть кого научит! Ему не раз приходилось испытать на самом себе важничанье людей, которые были богаче его.

"In this day and age, mutter," he said, shrugging his shoulders contemptuously, "whoever has a head on his shoulders and a fat wallet in his trousers, he’s the one of good birth, and whoever has a backside where his head should be, and a soap-bubble where his wallet should be, he’s... a zero, that’s what, ma’am!"

– В нынешние времена, муттер, – сказал он, презрительно подергивая плечами, – у кого есть голова на плечах и большой карман в панталонах, тот и хорошего происхождения, а у кого вместо головы седалище тела человеческого, а вместо кармана мыльный пузырь, тот... нуль, вот что-с!

In saying this Egorushka was parroting. He had heard these very words two months before from a seminarian with whom he had gotten into a fight in a billiard hall.

Говоря это, Егорушка попугайничал. Эти самые слова слышал он два месяца тому назад от одного семинариста, с которым подрался в биллиардной.

"I would gladly trade my princedom for his head and his wallet," added Egorushka.

– Я с удовольствием променял бы свое княжество на его голову и карман, – добавил Егорушка.

Marusya raised eyes full of gratitude to her brother.

Маруся подняла на брата глаза, полные благодарности.

"I could tell you a great deal, maman, but you wouldn’t understand," she sighed. "There’s no persuading you of anything... A great pity!"

– Я сказала бы вам многое, maman, но вы не поймете, – вздохнула она. – Вас ничем не разубедишь... Очень жаль!

The princess, caught in her old-fashioned habits of mind, grew flustered and set about justifying herself.

Княгиня, уличенная в рутинерстве, сконфузилась и принялась оправдываться.

"Actually, in Petersburg I once knew a doctor – a baron," she said. "Yes, yes... And abroad too... That’s true. Education means a great deal. Well, yes..."

– Впрочем, в Петербурге я знавала одного доктора – барона, – сказала она. – Да, да... И за границей тоже... Это правда... Образование много значит. Ну, да...

At one o’clock Toporkov arrived. He entered just as he had the first time: gravely, looking at no one.

В первом часу приехал Топорков. Он вошел так же, как и в первый раз: вошел важно, ни на кого не глядя.

"You must not drink spirits, and must avoid excess as far as possible," he said, turning to Egorushka, having set down his hat. "Watch the liver. It is already considerably enlarged. This enlargement must be attributed entirely to the consumption of drink. Drink the prescribed waters."

– Не употреблять спиртных напитков и избегать, по возможности, излишеств, – обратился он к Егорушке, положив шляпу. – Следить за печенью. Она у вас уже значительно увеличена. Увеличение ее следует всецело отнести на счет употребления напитков. Пить прописанные воды.

And, turning to Marusya, he delivered a few concluding instructions to her as well.

И, повернувшись к Марусе, он преподал и ей несколько заключительных советов.

Marusya listened attentively, as though to an interesting fairy tale, looking straight into the learned man’s eyes.

Маруся выслушала со вниманием, точно интересную сказку, глядя прямо в глаза ученому человеку.

"Well? I take it you have understood?" Toporkov asked her.

– Ну-с? Вы, полагаю, поняли? – спросил ее Топорков.

"Oh, yes! Merci."

– О да! Merci.

The visit lasted exactly four minutes.

Визит продолжался ровно четыре минуты.

Toporkov coughed, took up his hat, and nodded. Marusya and Egorushka fixed their eyes on their mother. Marusya even blushed.

Топорков кашлянул, взялся за шляпу и кивнул головой. Маруся и Егорушка впились глазами в мать. Маруся даже покраснела.

The princess, swaying like a duck and blushing, went up to the doctor and awkwardly thrust her hand into his white fist.

Княгиня, покачиваясь, как утка, и краснея, подошла к доктору и неловко всунула свою руку в его белый кулак.

"Allow me to thank you!" she said.

– Позвольте вас поблагодарить! – сказала она.

Egorushka and Marusya lowered their eyes. Toporkov brought his fist up to his spectacles and beheld a small packet. Without embarrassment and without lowering his eyes, he wetted a finger in his mouth and, barely audibly, counted the banknotes. He counted twelve twenty-five-ruble notes. It was not for nothing that Nikifor had run off somewhere yesterday with her bracelets and earrings! A bright little cloud passed across Toporkov’s face, something like the halo painters give saints; a smile twitched slightly at his lips. He appeared very pleased with his payment. Having counted the money and put it in his pocket, he nodded once more and turned to the door.

Егорушка и Маруся опустили глаза. Топорков поднес кулак к очкам и узрел сверток. Не конфузясь и не опуская глаз, он помочил во рту палец и чуть слышно сосчитал кредитные билеты. Он насчитал двенадцать двадцатипятирублевок. Недаром Никифор бегал куда-то вчера с ее браслетами и серьгами! По лицу Топоркова пробежала светлая тучка, нечто вроде сияния, с которым пишут святых; рот слегка передернула улыбка. По-видимому, он остался очень доволен вознаграждением. Сосчитав деньги и положив их в карман, он еще раз кивнул головой и повернулся к двери.

The princess, Marusya, and Egorushka fixed their eyes on the doctor’s back, and all three at once felt their hearts clench. Their eyes warmed with a good feeling: this man was leaving and would come no more, and they had already grown used to his measured steps, his word-clipping voice, his serious face. A small idea flickered through their mother’s head. She suddenly wanted to make some kindly gesture to this wooden man.

Княгиня, Маруся и Егорушка впились глазами в докторскую спину, и все трое разом почувствовали, что у них сжимается сердце. Глаза их затеплились хорошим чувством: этот человек уходил и больше не придет, а они уже привыкли к его мерным шагам, отчеканивающему голосу и серьезному лицу. В голове матери мелькнула маленькая идейка. Ей вдруг захотелось приласкать этого деревянного человека.

"He’s an orphan, poor thing," she thought. "All alone."

"Сирота он, бедный, – подумала она. – Одинокий".

"Doctor," she said in a soft, old-womanish voice.

– Доктор, – сказала она мягким, старушечьим голосом.

The doctor turned.

Доктор оглянулся.

"Yes?"

– Что-с?

"Won’t you take a cup of coffee with us? Please, do us the honor!"

– Не выпьете ли вы с нами стакан кофе? Будьте так добры!

Toporkov wrinkled his brow and slowly drew his watch from his pocket. Glancing at his watch and thinking a moment, he said:

Топорков наморщил лоб и медленно потянул из кармана часы. Взглянув на часы и немного подумав, он сказал:

"I’ll have tea."

– Я выпью чаю.

"Do sit down, please! Here!"

– Садитесь, пожалуйста! Вот сюда!

Toporkov set down his hat and sat; sat bolt upright, like a mannequin whose knees have been bent and whose shoulders and neck have been straightened. The princess and Marusya bustled about. Marusya’s eyes grew large, worried, as though she had been set an insoluble problem. Nikifor, in a worn black tailcoat and gray gloves, ran through every room. In every corner of the house teacups rattled and teaspoons fell with a ring. Egorushka was called out of the drawing room for a moment, called quietly, mysteriously.

Топорков положил шляпу и сел; сел прямо, как манекен, которому согнули колени и выпрямили плечи и шею. Княгиня и Маруся засуетились. У Маруси сделались большие глаза, озабоченные, точно ей задали неразрешимую задачу. Никифор, в черном поношенном фраке и серых перчатках, забегал по всем комнатам. Во всех концах дома застучала чайная посуда и посыпались со звоном чайные ложки. Егорушку зачем-то вызвали на минуту из залы, вызвали потихоньку, таинственно.

Toporkov, waiting for his tea, sat for some ten minutes. He sat and gazed at the piano’s pedal, not moving a single limb, not making a single sound. At last the door from the drawing room opened. A beaming Nikifor appeared with a large tray in his hands. On the tray, in silver glass-holders, stood two glasses: one for the doctor, one for Egorushka. Around the glasses, arranged in strict symmetry, stood little jugs of fresh and scalded cream, sugar with tongs, rounds of lemon with a small fork, and biscuits.

Топорков, в ожидании чая, просидел минут десять. Сидел он и глядел на педаль рояля, не двигаясь ни одним членом и не издавая ни звука. Наконец отворилась из гостиной дверь. Показался сияющий Никифор с большим подносом в руках. На подносе, в серебряных подстаканниках, стояли два стакана: один для доктора, другой для Егорушки. Вокруг стаканов, соблюдая строгую симметрию, стояли молочники с сырыми и топлеными сливками, сахар с щипчиками, кружки лимона с вилочкой и бисквиты.

Behind Nikifor walked Egorushka, his face dulled with self-importance.

За Никифором шел с притупленной от важности физиономией Егорушка.

Bringing up the procession were the princess, her forehead damp with sweat, and Marusya, her eyes large.

Шествие замыкали княгиня, с вспотевшим лбом, и Маруся, с большими глазами.

"Please, do help yourself!" the princess said to Toporkov.

– Кушайте, пожалуйста! – обратилась княгиня к Топоркову.

Egorushka took a glass, stepped aside, and cautiously took a sip. Toporkov took a glass and sipped too. The princess and the young princess sat off to the side and busied themselves studying the doctor’s face.

Егорушка взял стакан, отошел в сторону и осторожно отхлебнул. Топорков взял стакан и тоже отхлебнул. Княгиня и княжна сели в стороне и занялись изучением докторской физиономии.

"Perhaps it isn’t sweet enough for you?" the princess asked.

– Вам, может быть, не сладко? – спросила княгиня.

"No, it’s sweet enough."

– Нет, достаточно сладко.

And, as was to be expected, a silence fell – an awkward, unpleasant silence, during which, for some reason, one feels a terribly uncomfortable position and a desire to become flustered. The doctor drank and was silent. Clearly he was ignoring those around him and saw nothing before him but the tea.

И, как и следовало ожидать, наступило молчание – жуткое, противное, во время которого почему-то чувствуется ужасно неловкое положение и желание сконфузиться. Доктор пил и молчал. Видимо, он игнорировал окружающих и не видел пред собой ничего, кроме чая.

The princess and Marusya, who badly wanted to speak with this intelligent man, did not know how to begin; both were afraid of seeming foolish. Egorushka watched the doctor, and by his eyes it was plain he was gathering himself to ask something and could not quite manage it. A sepulchral silence reigned, broken now and then only by swallowing sounds. Toporkov swallowed very loudly. He was, plainly, not shy, and drank as he pleased. Swallowing, he produced a sound rather like "glug." Each swallow seemed to fall out of his mouth into some abyss and land with a slap against something large and smooth. The silence was broken occasionally by Nikifor too; he kept smacking and chewing his lips, as though tasting the doctor-guest.

Княгиня и Маруся, которым ужасно хотелось поговорить с умным человеком, не знали, с чего начать; обе боялись показаться глупыми. Егорушка смотрел на доктора, и по глазам его видно было, что он собирается что-то спросить и никак не соберется. Тишина воцарилась гробовая, изредка нарушаемая глотательными звуками. Топорков глотал очень громко. Он, видимо, не стеснялся и пил, как хотел. Глотая, он издавал звуки, очень похожие на звук "глы". Глоток, казалось, изо рта падал в какую-то пропасть и там шлепался обо что-то большое, гладкое. Тишину нарушал изредка и Никифор; он то и дело чамкал губами и жевал, точно на вкус пробовал доктора-гостя.

"Is it true that smoking is harmful?" Egorushka at last brought himself to ask.

– Правду говорят, что курить вредно? – собрался наконец спросить Егорушка.

"Nicotine, an alkaloid of tobacco, acts on the organism as one of the powerful poisons. The poison introduced into the organism by each cigarette is insignificant in quantity, but its introduction is prolonged. The quantity of the poison, as well as its potency, stands in inverse relation to the duration of its consumption."

– Никотин, алкалоид табака, действует на организм как один из сильных ядов. Яд, который вводится в организм каждой папиросой, ничтожен количеством, но зато введение его продолжительно. Количество яда, как и энергия его, находится в обратном отношении с продолжительностью потребления.

The princess and Marusya exchanged glances: what a clever man! Egorushka blinked and stretched out his fishlike face. He, poor fellow, had not understood the doctor.

Княгиня и Маруся переглянулись: какой он умница! Егорушка замигал глазами и вытянул свою рыбью физиономию. Он, бедняга, не понял доктора.

"In my regiment," he began, wishing to bring the learned conversation down to an ordinary one, "there was an officer. A certain Koshechkin, a very decent fellow. Terribly like you! Terribly! Like two drops of water. Impossible to tell apart! He’s not a relation of yours?"

– У нас в полку, – начал он, желая ученый разговор свести на обыкновенный, – был один офицер. Некто Кошечкин, очень порядочный малый. Ужасно на вас похож! Ужасно! Как две капли воды. Отличить даже невозможно! Он вам не родственник?

Instead of an answer the doctor produced a loud swallowing sound, and the corners of his lips lifted slightly and puckered into a contemptuous smile. He plainly despised Egorushka.

Доктор вместо ответа издал громкий глотательный звук, и углы его губ слегка приподнялись и поморщились в презрительную улыбку. Он заметно презирал Егорушку.

"Tell me, doctor, have I recovered completely?" Marusya asked. "May I count on a full recovery?"

– Скажите мне, доктор, я окончательно выздоровела? – спросила Маруся. – Могу я рассчитывать на полное выздоровление?

"I believe so. I am counting on a full recovery, on the grounds of..."

– Полагаю. Я рассчитываю на полное выздоровление, на основании...

And the doctor, holding his head high and looking straight at Marusya, began to expound on the outcomes of pneumonia. He spoke evenly, clipping every word, neither raising nor lowering his voice. They listened to him more than willingly, with pleasure, but, unfortunately, this dry man did not know how to popularize and did not consider it necessary to adapt himself to other people’s minds. He used the words "abscess" and "caseous degeneration" several times, and altogether spoke very well and beautifully, but very incomprehensibly. He delivered an entire lecture, sprinkled with medical terms, and did not utter a single sentence that his listeners understood. This did not, however, prevent his listeners from sitting with their mouths open and gazing at the learned man almost with reverence. Marusya did not take her eyes from his mouth and caught every word. She looked at him and compared his face with those faces she had occasion to see every day.

И доктор, высоко держа голову и в упор глядя на Марусю, начал толковать об исходах воспаления легких. Говорил он мерно, отчеканивая каждое слово, не возвышая и не понижая голоса. Его слушали более чем охотно, с наслаждением, но, к сожалению, этот сухой человек не умел популяризировать и не считал нужным подтасовываться под чужие мозги. Он упомянул несколько раз слово "абсцесс", "творожистое перерождение" и вообще говорил очень хорошо и красиво, но очень непонятно. Прочел целую лекцию, пересыпанную медицинскими терминами, и не сказал ни одной фразы, которую поняли бы слушатели. Однако это не помешало слушателям сидеть разинув рты и глядеть на ученого почти с благоговением. Маруся не отрывала глаз от его рта и ловила каждое слово. Она глядела на него и сравнивала его лицо с теми лицами, которые ей приходится каждый день видеть.

How unlike this learned, weary face were the dissipated, dull faces of her admirers, Egorushka’s friends, who wearied her every day with their visits! The faces of the carousers and sots, from whom she, Marusya, had never heard one kind, decent word, were not fit to hold a candle to this cold, dispassionate, but intelligent, haughty face.

Как не похожи были на это ученое, утомленное лицо испитые, тупые лица ее ухаживателей, друзей Егорушки, которые ежедневно надоедают ей своими визитами! Лица кутил и забулдыг, от которых она, Маруся, ни разу не слыхала ни одного доброго, порядочного слова, и в подметки не годились этому холодному, бесстрастному, но умному, надменному лицу.

"What a lovely face!" thought Marusya, admiring his face, and his voice, and his words. "What intelligence, and what a store of knowledge! Why is Zhorzh a soldier? He too ought to have been a scholar."

"Прелестное лицо! – думала Маруся, восхищаясь и лицом, и голосом, и словами. – Какой ум и сколько знаний! Зачем Жорж военный? И ему бы быть ученым".

Egorushka watched the doctor with tenderness and thought:

Егорушка смотрел с умилением на доктора и думал:

"If he talks about clever things, then he thinks us clever too. That’s good, that we’ve placed ourselves so in society. Terribly stupid of me, though, to have lied about Koshechkin."

"Если он говорит об умных вещах, то, значит, считает нас умными. Это хорошо, что мы поставили себя так в обществе. Ужасно, однако, глупо я сделал, что соврал про Кошечкина".

When the doctor finished his lecture, the listeners breathed a deep sigh, as though they had just accomplished some glorious feat.

Когда доктор кончил свою лекцию, слушатели глубоко вздохнули, точно совершили какой-нибудь славный подвиг.

"How wonderful to know everything!" sighed the princess.

– Как хорошо всё знать! – вздохнула княгиня.

Marusya rose and, as though wishing to thank the doctor for his lecture, sat down at the piano and struck the keys. She very much wanted to draw the doctor into conversation, draw him in deeper, more sensitively, and music always leads to conversation. And besides, she wanted to show off her talents before this clever, understanding man...

Маруся поднялась и, как бы желая отблагодарить доктора за лекцию, села за рояль и ударила по клавишам. Ей сильно захотелось втянуть доктора в разговор, втянуть поглубже, почувствительней, а музыка всегда наводит на разговоры. Да и похвастать своими способностями захотелось перед умным, понимающим человеком...

"This is from Chopin," the princess began, smiling languidly and holding her hands as a schoolgirl does. "A charming piece! She’s mine, doctor, if I may boast, and a charming singer besides. My pupil... In my day I myself possessed a splendid voice. Now this one – do you know her?"

– Это из Шопена, – заговорила княгиня, томно улыбаясь и держа руки, как институтка. – Прелестная вещь! Она у меня, доктор, смею похвастать, и певица прелестная. Моя ученица... Я в былые времена была обладательницей роскошного голоса. А вот эта... Вы ее знаете?

And the princess named the surname of a well-known Russian singer.

И княгиня назвала фамилию одной известной русской певицы.

"She’s obliged to me... Yes, indeed... I gave her lessons. A dear girl she was! She was distantly related to my late husband the prince... Do you love singing? Though why do I ask? Who does not love singing?"

– Она мне обязана... Да-с... Я давала ей уроки. Милая была девушка! Она была отчасти родственницей моего покойного князя... Вы любите пение? Впрочем, зачем я это спрашиваю? Кто не любит пения?

Marusya began to play the finest passage of the waltz and turned with a smile. She needed to read on the doctor’s face what impression her playing had made on him.

Маруся начала играть лучшее место в вальсе и обернулась с улыбкой. Ей нужно было прочесть на лице доктора: какое впечатление произвела на него ее игра?

But she managed to read nothing. The doctor’s face remained as untroubled and dry as before. He was quickly finishing his tea.

Но не удалось ей ничего прочесть. Лицо доктора было по-прежнему безмятежно и сухо. Он быстро допивал чай.

"I’m in love with this passage," Marusya said.

– Я влюблена в это место, – сказала Маруся.

"Much obliged," said the doctor. "I want no more."

– Благодарствую, – сказал доктор. – Больше не хочу.

He took his last sip, rose, and took up his hat, showing not the slightest desire to hear the waltz out to the end. The princess jumped up. Marusya grew flustered and, offended, closed the piano.

Он сделал последний глоток, поднялся и взялся за шляпу, не выражая ни малейшего желания дослушать вальс до конца. Княгиня вскочила. Маруся сконфузилась и, обиженная, закрыла рояль.

"You’re leaving already?" the princess said, frowning hard. "Won’t you have anything more? I hope, doctor... You know the way now. Some evening, sometime... Do not forget us..."

– Вы уже уходите? – заговорила княгиня, сильно хмурясь. – Не хотите ли еще чего? Надеюсь, доктор... Дорогу вы теперь знаете. Вечерком, когда-нибудь... Не забывайте нас...

The doctor nodded his head twice, awkwardly shook the young princess’s outstretched hand, and went off silently toward his fur coat.

Доктор кивнул два раза головой, неловко пожал протянутую княжной руку и молча пошел к своей шубе.

"Ice! Wood!" the princess said after the doctor’s departure. "It’s terrible! Doesn’t know how to laugh, the wooden thing! You wasted your playing on him for nothing, Marie! As if he only stayed for the tea! Drank it and left!"

– Лед! Дерево! – заговорила княгиня по уходе доктора. – Это ужасно! Смеяться не умеет, деревяшка этакая! Напрасно ты для него играла, Мари! Точно для чая одного остался! Выпил и ушел!

"But how clever he is, maman! Very clever! Who else is there for him to talk to here? I’m ignorant, Zhorzh is close-mouthed and says nothing at all... Can we keep up a clever conversation? No!"

– Но как он умен, maman! Очень умен! С кем же ему говорить у нас? Я неуч, Жорж скрытен и всё молчит... Разве мы можем поддерживать умный разговор? Нет!

"So much for the plebeian! So much for Nikifor’s nephew!" said Egorushka, drinking off the cream from the jugs. "What do you say? Rationally, indifferently, subjectively... How he pours it out, the rascal! What a plebeian, eh? And what a carriage, too! Look at it! Style!"

– Вот вам и плебей! Вот вам и племянник Никифора! – сказал Егорушка, выпивая из молочников сливки. – Каков? Рационально, индифферентно, субъективно... Так и сыпит, шельма! Каков плебей? А коляска-то какая! Посмотрите! Шик!

And all three looked out the window at the carriage, into which the celebrity was climbing in his great bearskin coat. The princess reddened with envy, and Egorushka winked significantly and whistled. Marusya did not see the carriage. She had no time to see it: she was studying the doctor, who had made the strongest impression on her. Whom does novelty not affect?

И все трое посмотрели в окно на коляску, в которую садилась знаменитость в большой медвежьей шубе. Княгиня покраснела от зависти, а Егорушка значительно подмигнул глазом и свистнул. Маруся не видела коляски. Ей некогда было видеть ее: она рассматривала доктора, который произвел на нее сильнейшее впечатление. На кого не действует новизна?

And Toporkov was too new a thing for Marusya...

А Топорков для Маруси был слишком нов...

The first snow fell, then a second, a third, and winter set in for a long stretch, with its crackling frosts, snowdrifts, and icicles. I do not love winter, and I do not believe anyone who says they love it. Cold in the street, smoky in the rooms, wet in the galoshes. Now stern as a mother-in-law, now tearful as an old maid, with its magical moonlit nights, its troikas, its hunts, its concerts and balls, winter becomes tiresome very quickly, and lasts far too long, poisoning more than one homeless, consumptive life.

Выпал первый снег, за ним второй, третий, и затянулась надолго зима со своими трескучими морозами, сугробами и сосульками. Не люблю я зимы и не верю тому, кто говорит, что любит ее. Холодно на улице, дымно в комнатах, мокро в калошах. То суровая, как свекровь, то плаксивая, как старая дева, со своими волшебными лунными ночами, тройками, охотой, концертами и балами, зима надоедает очень быстро и слишком долго тянется, для того чтобы отравить не одну бесприютную, чахоточную жизнь.

Life in the house of the Priklonsky princes went on in its accustomed course. Egorushka and Marusya had by now completely recovered, and even their mother had ceased to think of them as invalids. Their affairs, as before, showed no sign of improving. Matters grew worse and worse, money grew scarcer and scarcer... The princess pawned and repawned all her jewels, family heirlooms and newly bought alike. Nikifor, as before, gossiped at the shop where he was sent to buy small goods on credit, that the master owed him three hundred rubles and had no thought of paying. The cook said the same, to whom, out of pity, the shopkeeper had given his old boots. Furov grew still more insistent. He would no longer agree to any postponement and spoke rudely to the princess when she begged him to hold off protesting the note. On Furov’s example the other creditors too took up the cry. Every morning the princess had to receive notaries, bailiffs, and creditors. Bankruptcy proceedings were, it seemed, being prepared.

Жизнь в доме князей Приклонских потекла своим чередом. Егорушка и Маруся совершенно уже выздоровели, и даже мать перестала считать их больными. Обстоятельства, как и прежде, не думали поправляться. Дела становились всё хуже и хуже, денег становилось всё меньше и меньше... Княгиня заложила и перезаложила все свои драгоценности, фамильные и благоприобретенные. Никифор по-прежнему болтал в лавочке, куда посылали его брать в кредит разную мелочь, что господа должны ему триста рублей и не думают платить. То же самое болтал и повар, которому, из сострадания, подарил лавочник свои старые сапоги. Фуров стал еще настойчивее. Ни на какие отсрочки он более не соглашался и говорил княгине дерзости, когда та умоляла его подождать протестовать вексель. С легкой руки Фурова загалдели и другие кредиторы. Каждое утро княгине приходилось принимать нотариусов, судебных приставов и кредиторов. Затевался, кажется, конкурс по делам о несостоятельности.

The princess’s pillow was, as before, never dry of tears. By day the princess held herself together; by night she gave her tears full freedom and wept the whole night through, till morning. There was no need to go far to find a reason for such weeping. The reasons lay right under her nose: they cut the eyes with their sharpness and their brightness. Poverty, her self-respect wounded at every moment, wounded by whom? By worthless little people, various Furovs, cooks, petty tradesmen. Beloved things went off in pawn, and parting from them cut the princess to the very heart. Egorushka, as before, led a disorderly life, and Marusya was still unmarried... There were reasons enough to weep. The future was murky, but even through the murk the princess made out ominous phantoms. Little hope lay in that future. It was not hoped for, but feared...

Подушка княгини по-прежнему не высыхала от слез. Днем княгиня крепилась, ночью же давала полную свободу слезам и плакала всю ночь, вплоть до утра. Не нужно было ходить далеко, чтобы отыскать причину для такого плача. Причины были под самым носом: они резали глаза своею рельефностью и яркостью. Бедность, ежеминутно оскорбляемое самолюбие, оскорбляемое... кем? ничтожными людишками, разными Фуровыми, поварами, купчишками. Любимые вещи шли в заклад, разлука с ними резала княгиню в самое сердце. Егорушка по-прежнему вел беспорядочную жизнь, Маруся не была еще пристроена... Мало ли причин для того, чтобы плакать? Будущее было туманно, но и сквозь туман княгиня усматривала зловещие призраки. Плохая надежда была на это будущее. На него не надеялись, а его боялись...

Money grew scarcer and scarcer, and Egorushka caroused more and more; he caroused doggedly, with a kind of fury, as if wishing to make up for the time lost during his illness. He drank away everything he had and did not have, his own and other people’s. In his dissoluteness he was brazen and impudent to the point of devilry. Borrowing money from the first person he met cost him nothing. To sit down to cards without a kopeck in his pocket was a habit with him, and to eat and drink at another’s expense, to go careering about with style in another man’s cab and not pay the driver, was not counted a sin. He had changed very little: before, he grew angry when people laughed at him; now he was only slightly embarrassed when he was thrown out or shown the door.

Денег становилось всё меньше и меньше, а Егорушка кутил всё больше и больше; кутил он настойчиво, с ожесточением, как бы желая наверстать время, утерянное во время болезни. Он пропивал всё, что имел и чего не имел, свое и чужое. В своем распутстве он был дерзок и нахален до чёртиков. Занять денег у первого встречного ему ничего не стоило. Садиться играть в карты, не имея в кармане ни гроша, было у него обыкновением, а попить и пожрать на чужой счет, прокатиться с шиком на чужом извозчике и не заплатить извозчику не считалось грехом. Изменился он очень мало: прежде он сердился, когда над ним смеялись, теперь же он только слегка конфузился, когда его выталкивали или выводили.

Only Marusya had changed. She had a piece of news, and the most dreadful news it was. She was beginning to grow disillusioned with her brother. For some reason it had begun to seem to her that he did not at all resemble a man unrecognized, misunderstood, but was simply the most ordinary man imaginable, a man like any other, even worse than most... She stopped believing in his hopeless love. A dreadful piece of news! Sitting for whole hours by the window, gazing aimlessly at the street, she would picture her brother’s face and strain to read in it something coherent, something that would not allow for disillusionment, but nothing could she manage to read on that colorless face except: an empty man! a wretched man! Alongside this face there flickered in her imagination the faces of his companions, his guests, the old women who consoled him, the suitors, and the tearful, grief-dulled face of the princess herself, and anguish gripped Marusya’s poor heart. How base, colorless, and dull, how stupid, tedious, and idle, life was among these kin, these loved but worthless people!

Изменилась одна только Маруся. У нее была новость, и новость самая ужасная. Она стала разочаровываться в брате. Ей почему-то вдруг стало казаться, что он не похож на человека непризнанного, непонятого, что он просто-напросто самый обыкновенный человек, такой же человек, как и все, даже еще хуже... Она перестала верить в его безнадежную любовь. Ужасная новость! Просиживая по целым часам у окна и глядя бесцельно на улицу, она воображала себе лицо брата и силилась прочесть на нем что-нибудь стройное, не допускающее разочарования, но ничего не удавалось прочесть ей на этом бесцветном лице, кроме: пустой человек! дрянь человек! Рядом с этим лицом мелькали в ее воображении лица его товарищей, гостей, старушек-утешительниц, женихов и плаксивое, тупое от горя, лицо самой княгини, и тоска сжимала бедное сердце Маруси. Как пошло, бесцветно и тупо, как глупо, скучно и лениво около этих родных, любимых, но ничтожных людей!

Anguish gripped her heart, and her breath caught at one passionate, heretical wish... There were moments when she longed passionately to go away, but where? There, of course, where people live who do not tremble before poverty, who do not lead dissolute lives, who work, who do not spend whole days conversing with foolish old women and drunken fools... And in Marusya’s imagination there stood, fixed like a nail, one decent, sensible face; in this face she read both intelligence, and a wealth of knowledge, and weariness. This face could not be forgotten. She saw it every day, and in the happiest of circumstances at that, precisely at the time when its owner was working, or made a show of working.

Тоска сжимала ее сердце, и дух захватывало от одного страстного, еретического желания... Бывали минутки, когда ей страстно хотелось уйти, но куда? Туда, разумеется, где живут люди, которые не дрожат перед бедностью, не развратничают, работают, не беседуют по целым дням с глупыми старухами и пьяными дураками... И в воображении Маруси торчало гвоздем одно порядочное, разумное лицо; на этом лице она читала и ум, и массу знаний, и утомление. Лица этого нельзя было забыть. Она видела его каждый день и в самой счастливой обстановке, именно в то время, когда владелец его работал или делал вид, что работает.

Doctor Toporkov flew past the Priklonskys’ house every day in his luxurious sledge, with its bearskin lap-robe and its fat coachman. He had a great many patients. He made his rounds from early morning until late evening and managed in a single day to cover every street and lane. He sat in his sledge just as he sat in an armchair: gravely, holding his head and shoulders upright, looking neither to the right nor the left. From under the shaggy collar of his bearskin coat nothing could be seen except a smooth white brow and golden spectacles, but for Marusya even this was enough. It seemed to her that from this benefactor of mankind’s eyes, through his spectacles, there shone rays that were cold, proud, contemptuous.

Доктор Топорков каждый день пролетал мимо дома Приклонских на своих роскошных санках с медвежьим пологом и толстым кучером. Пациентов у него было очень много. Делал визиты он от раннего утра до позднего вечера и успевал за день изъездить все улицы и переулки. Сидел он в санях так же, как и в кресле: важно, держа прямо голову и плечи, не глядя по сторонам. Из-за пушистого воротника его медвежьей шубы ничего не было видно, кроме белого, гладкого лба и золотых очков, но Марусе достаточно было и этого. Ей казалось, что из глаз этого благодетеля человечества идут сквозь очки лучи холодные, гордые, презирающие.

"This man has a right to be contemptuous!" she thought. "He is wise! And what a luxurious sledge, and what wonderful horses! And this a former serf! What a strong man one has to be, to be born a lackey and become as unapproachable as he!"

"Этот человек имеет право презирать! – думала она. – Он мудр! А какие, однако, роскошные санки, какие чудные лошадки! И это бывший крепостной! Каким нужно быть силачом, чтобы родиться лакеем, а сделаться таким, как он, неприступным!"

Marusya alone remembered the doctor; everyone else had begun to forget him and would soon have forgotten him entirely, had he not reminded them of himself. He reminded them of himself all too keenly.

Одна только Маруся помнила доктора, остальные же начали забывать его и скоро совершенно забыли бы, если бы он не напомнил о себе. Напомнил о себе он слишком чувствительно.

On the second day of Christmas, at noon, while the Priklonskys were at home, a bell rang timidly in the front hall. Nikifor opened the door.

На второй день Рождества, в полдень, когда Приклонские были дома, в передней робко звякнул звонок. Никифор отворил дверь.

"Is the little princess ho-o-ome?" came an old woman’s voice from the hall, and, without waiting for an answer, a small old crone crept into the drawing room. "Good day to you, little princess, your excellency... my benefactress! How are you keeping?"

– Княгинюшка до-о-о-ма? – послышался из передней старушечий голос, и, не дожидаясь ответа, в гостиную вползла маленькая старушонка. – Здравствуйте, княгинюшка, ваше сиятельство... благодетельница! Как поживать изволите?

"What can I do for you?" asked the princess, gazing at the old woman with curiosity. Egorushka snorted into his fist. It seemed to him the old woman’s head looked like a little overripe melon, stem-end up.

– Что вам угодно? – спросила княгиня, с любопытством глядя на старуху. Егорушка прыснул в кулак. Ему показалось, что голова старухи похожа на маленькую переспелую дыню, хвостиком вверх.

"Don’t you know me, dearie? Surely you remember? Forgotten Prokhorovna? Who delivered your little princeling!"

– Не признаете, матушка? Неужто не помните? А Прохоровну забыли? Князеньку вашего принимала!

And the old crone crept up to Egorushka and quickly smacked a kiss on his chest and his hand.

И старушонка подползла к Егорушке и быстро чмокнула его в грудь и руку.

"I don’t understand," Egorushka muttered angrily, wiping his hand on his coat. "That old devil Nikifor, letting in every sort of rif-raa..."

– Я не понимаю, – забормотал сердито Егорушка, утирая руку о сюртук. – Этот старый чёрт, Никифор, впускает всякую дрр...

"What can I do for you?" the princess repeated, and it seemed to her that the old woman gave off a strong smell of lamp oil.

– Что вам угодно? – повторила княгиня, и ей показалось, что от старухи сильно пахнет деревянным маслом.

The old woman settled herself into an armchair and, after the lengthiest of preambles, smirking and flirting (matchmakers always flirt), declared that the princess had goods, and she, the old woman, had a merchant for them. Marusya flushed. Egorushka snorted and, interested, came closer to the old woman.

Старуха уселась в кресло и после длиннейших предисловий, ухмыляясь и кокетничая (свахи всегда кокетничают), заявила, что у княгини есть товар, а у нее, старухи, купец. Маруся вспыхнула. Егорушка фыркнул и, заинтересованный, подошел к старухе.

"Strange," said the princess. "You’ve come matchmaking, then? My congratulations, Marie, on your suitor! And who is he? May one ask?"

– Странно, – сказала княгиня. – Сватать, значит, пришли? Поздравляю тебя, Мари, с женихом! А кто он? Можно узнать?

The old woman puffed, reached into her bosom, and drew out a red calico kerchief. Untying the knots on the kerchief, she shook it out over the table, and along with a thimble a photographic card fell out.

Старуха запыхтела, полезла за пазуху и вытащила оттуда красный ситцевый платок. Развязав на платке узелки, она потрясла его над столом, и вместе с наперстком упала фотографическая карточка.

Everyone wrinkled their noses: from the red kerchief with the yellow flowers there came a reek of tobacco.

Все покрутили носом: от красного платка с желтыми цветами понесло табачным запахом.

The princess took the card and lazily raised it to her eyes.

Княгиня взяла карточку и лениво поднесла ее к глазам.

"A handsome man, dearie!" the matchmaker began explaining the image. "Rich, well-bred... A wonderful man, and sober too..."

– Красавец, матушка! – принялась сваха пояснять изображение. – Богат, благородный... Чудесный человек, тверезый...

The princess flushed and handed the card to Marusya. She turned pale.

Княгиня вспыхнула и подала карточку Марусе. Та побледнела.

"Strange," said the princess. "If the doctor wishes something, I should think he could see to it himself... A go-between is the last thing needed here!.. An educated man, and suddenly... Did he send you? Himself?"

– Странно, – сказала княгиня. – Если доктору угодно, то, полагаю, сам бы он мог... Посредничество тут менее всего нужно!.. Образованный человек, и вдруг... Он вас послал? Сам?

"Himself... He liked you so very much... A good family."

– Сами... Уж больно ему понравились вы... Семейство хорошее.

Marusya suddenly gave a shriek and, clutching the card in her hands, ran headlong out of the drawing room.

Маруся вдруг взвизгнула и, сжав в руках карточку, опрометью побежала из гостиной.

"Strange," the princess went on. "Astonishing... I don’t even know what to say to you... I never expected this of the doctor... Why should you have troubled yourself? He might have come himself... it’s even insulting... What does he take us for? We’re not some sort of merchants... And merchants live differently now, at that."

– Странно, – продолжала княгиня. – Удивительно... Не знаю даже, что и сказать вам... Я никак не ожидала этого от доктора... К чему было вам беспокоиться? Он и сам мог бы пожаловать... обидно даже... За кого он нас принимает? Мы не купцы какие-нибудь... Да и купцы теперь стали иначе жить.

"A type!" Egorushka muttered, glancing with contempt at the old woman’s little head.

– Тип! – промычал Егорушка, с презрением поглядывая на старухину головку.

The retired hussar would have given a great deal to be allowed to give that little head just one "flick"! He did not love old women, as a big dog does not love cats, and fell into a positively canine delight whenever he saw a head that looked like a little melon.

Дорого дал бы отставной гусар, если бы ему позволено было хоть раз "щелкнуть" по этой головке! Он не любил старух, как большая собака не любит кошек, и приходил чисто в собачий восторг, когда видел голову, похожую на дыньку.

"Well, what of it, dearie?" said the matchmaker, sighing. "He may not be of princely rank, but I may say, dearie little princess... You’re our benefactors, after all. Ah, sins, sins! And isn’t he well-bred? And he’s had every kind of education, and he’s rich, and the Lord has endowed him with every sort of splendor, blessed be his name... And if you wish him to come himself, then, by all means... He’ll come. Why not come? He can come, right enough..."

– Что ж, матушка? – сказала сваха, вздыхая. – Хоть он и не князевского достоинства, а могу сказать, что, матушка-княгинюшка... Благодетели ведь вы наши. Ох, грехи, грехи! А нешто он не благородный? И образование всякое получил, и богатый, и роскошью всякою господь его наделил, царица небесная... А ежели желаете, чтобы к вам пришел, то извольте... Препожалует. Отчего не прийти? Прийти можно...

And, taking the princess by the shoulder, the old woman drew her close and whispered in her ear:

И, взявши княгиню за плечо, старуха потянула ее к себе и прошептала ей на ухо:

"Sixty thousand he wants... Well, of course! A wife’s a wife, but money’s money. You know how it is yourself... I won’t take a wife without money, he says, because she ought to have all sorts of pleasures from me... So she’ll have a fortune of her own..."

– Шестьдесят тысяч просит... Известное дело! Жена женой, а деньги деньгами. Сами изволите знать... Я, говорит, жены не возьму без денег, потому она должна у меня всякие удовольствия получать... Чтоб свой капитал имела...

The princess turned crimson and, her heavy dress rustling, rose from her chair.

Княгиня побагровела и, шурша своим тяжелым платьем, поднялась с кресла.

"Be so good as to tell the doctor that we are extremely surprised," she said. "Offended... This will not do. I have nothing further to say to you... Why are you silent, Zhorzh? Let her go! Anyone’s patience may snap!"

– Потрудитесь передать доктору, что мы крайне удивлены, – сказала она. – Обижены... Так нельзя. Больше я вам ничего не могу сказать... Чего же ты молчишь, Жорж? Пусть она уйдет! Всякое терпение может лопнуть!

After the matchmaker’s departure the princess clutched at her head, fell onto the divan, and groaned:

По уходе свахи княгиня схватила себя за голову, упала на диван и застонала:

"So this is what we’ve come to!" she wailed. "My God! Some little quack, a wretch, yesterday’s lackey, makes us an offer! Well-bred!.. Well-bred! Ha! ha! If you please, what breeding! Sent a matchmaker! If only your father were alive! He would never have let this pass! Vulgar fool! Boor!"

– Вот до чего мы дожили! – заголосила она. – Боже мой! Какой-нибудь лекаришка, дрянь, вчерашний лакей, делает нам предложение! Благородный!.. Благородный! Ха! ха! Скажите пожалуйста, какое благородство! Сваху прислал! Нет вашего отца! Он не оставил бы этого даром! Пошлый дурак! Хам!

But it was not so much the insult that a plebeian sought her daughter’s hand that offended the princess, as the fact that they had asked her for sixty thousand, which she did not have. The slightest hint at her poverty wounded her. She wailed until late in the evening and woke twice in the night to weep.

Но не так обидно было княгине, что за ее дочь сватается плебей, как то, что у нее попросили шестьдесят тысяч, которых у нее нет. Ее оскорблял малейший намек на ее бедность. Проголосила она до позднего вечера и ночью просыпалась два раза, чтобы поплакать.

But on no one did the matchmaker’s visit make such an impression as on Marusya. The poor girl was thrown into a violent fever. Trembling in every limb, she fell into bed, buried her burning head under the pillow, and began, with what strength she had, to settle the question:

Но ни на кого не произвело такого впечатления посещение свахи, как на Марусю. Бедную девочку бросило в сильнейшую лихорадку. Дрожа всеми членами, она упала в постель, спрятала пылающую голову под подушку и начала, насколько хватало сил, решать вопрос:

"Can it be?!"

"Неужели?!"

A puzzling question. Marusya herself did not know what to answer. It expressed her astonishment, her confusion, and a secret joy which, for some reason, she was ashamed to admit and which she wished to conceal even from herself.

Вопрос головоломный. Маруся и не знала, что ответить себе на него. Он выражал и ее удивление, и смущение, и тайную радость, в которой почему-то ей стыдно было сознаться и которую хотелось скрыть от себя самой.

"Can it be?! He, Toporkov... It can’t be! Something’s not right! The old woman got it wrong!"

"Неужели?! Он, Топорков... Не может быть! Что-нибудь да не так! Переврала старуха!"

And at the same time dreams, the sweetest, most cherished, most magical dreams, at which the soul catches and the head burns, began to swarm in her mind, and her whole small being was seized by an inexpressible rapture. He, Toporkov, wanted to make her his wife, and he was so well-built, handsome, intelligent! He had devoted his life to mankind and... drove about in such luxurious sledges!

И в то же время мечты, сладчайшие, заветные, волшебные мечты, от которых замирает душа и горит голова, закопошились в ее мозгах, и всем ее маленьким существом овладел неизъяснимый восторг. Он, Топорков, хочет ее сделать своей женой, а ведь он так статен, красив, умен! Он посвятил жизнь свою человечеству и... ездит в таких роскошных санях!

"Can it be?!"

"Неужели?!"

"He can be loved!" Marusya decided by evening. "Oh, I agree! I am free of every prejudice, and I will follow this former serf to the ends of the earth! Let mother say just one word, and I will leave her! I agree!"

"Его можно любить! – порешила Маруся к вечеру. – О, я согласна! Я свободна от всяких предрассудков и пойду за этим крепостным на край света! Пусть мать скажет хоть одно слово – и я уйду от нее! Я согласна!"

Other questions, secondary and tertiary, she had no time to settle. There was no time for them! What did the matchmaker have to do with it? For what, and when, had he fallen in love with her? Why did he not present himself, if he loved her? What did she care for these and many other questions? She was struck, astonished... happy... that alone was enough for her.

Другие вопросы, второстепенные и третьестепенные, ей некогда было решать. Не до них было! При чем тут сваха? За что и когда он полюбил ее? Почему сам не является, если любит? Какое ей было дело до этих и до многих других вопросов? Она была поражена, удивлена... счастлива... достаточно было с нее и этого.

"I agree!" she whispered, straining to picture in her mind his face, with the golden spectacles through which gazed sensible, solid, weary eyes. "Let him come! I agree."

– Я согласна! – шептала она, стараясь нарисовать в своем воображении его лицо, с золотыми очками, сквозь которые глядят разумные, солидные, утомленные глаза. – Пусть приходит! Я согласна.

And while Marusya tossed thus in her bed and felt, with her whole being, how her happiness burned within her, the matchmaker walked from one merchant’s house to another, scattering the doctor’s photographs with a lavish hand. Going from one rich house to the next, she sought out a piece of goods to which she might recommend her "well-bred" merchant. Toporkov had not sent her specifically to the Priklonskys. He had sent her "wherever you like." Toward his own marriage, in which he had felt a necessity, he was indifferent: it was a matter of complete indifference to him where the matchmaker went... What he needed was... sixty thousand. Sixty thousand, not a kopeck less. The house he intended to buy would not be given him for less than that sum. And there was nowhere for him to borrow it; no one would agree to installments. Nothing remained but to marry money, which is what he was doing. And Marusya, in his desire to bind himself in the yoke of Hymen, was, God knows, not in the least to blame!

И когда таким образом Маруся металась в постели и чувствовала всем своим существом, как жгло ее счастье, сваха ходила по купеческим домам и щедрою рукою рассыпала докторские фотографии. Ходя из одного богатого дома в другой, она искала товара, которому могла бы порекомендовать "благородного" купца. Топорков не посылал ее специально к Приклонским. Он послал ее "куда хочешь". К своему браку, в котором он почувствовал необходимость, он относился безразлично: для него было решительно всё одно, куда бы ни пошла сваха... Ему нужны были... шестьдесят тысяч. Шестьдесят тысяч, не менее! Дом, который он собирался купить, не уступали ему дешевле этой суммы. Занять же эту сумму ему было негде, на рассрочку платежа не соглашались. Оставалось только одно: жениться на деньгах, что он и делал. Маруся же в его желании опутать себя узами Гименея была, ей-богу, нисколько не виновата!

At one in the morning Egorushka went quietly into Marusya’s bedroom. Marusya was already undressed and trying to fall asleep. Her unexpected happiness had exhausted her: she wanted somehow to still her heart, which pounded without ceasing and, it seemed to her, loud enough for the whole house to hear. In every wrinkle of Egorushka’s face sat a thousand secrets. He gave a mysterious cough, gave Marusya a significant look, and, as though wishing to impart something terribly important and secret, sat down on her feet and leaned a little toward her ear.

В первом часу ночи в спальную Маруси тихо вошел Егорушка. Маруся была уже раздета и старалась уснуть. Ее утомило ее неожиданное счастье: ей хотелось хоть чем-нибудь успокоить без умолку и, как ей казалось, на весь дом стучавшее сердце. В каждой морщинке Егорушкиного лица сидела тысяча тайн. Он таинственно кашлянул, значительно поглядел на Марусю и, как бы желая сообщить ей нечто ужасно важное и секретное, сел на ее ноги и нагнулся слегка к ее уху.

"Do you know what I’m going to tell you, Masha?" he began quietly. "I’ll speak frankly... Don’t take it the wrong way... Because it’s for your own happiness, after all. Are you asleep? It’s for your own happiness... Marry that fellow... Toporkov! Don’t put on airs, just marry him, and... enough said! He’s a fine man in every respect... And rich. It’s nothing that he’s of low birth. Spit on it."

– Знаешь, что я скажу тебе, Маша? – начал он тихо. – Я откровенно скажу... Взгляд свой, того... Потому что ведь я для твоего же счастья. Ты спишь? Я для твоего же счастья... Выходи за того... за Топоркова! Не ломайся, а выходи себе, да и... шабаш! Человек он во всех отношениях... И богат. Это ничего, что он низкого происхождения. Наплюй.

Marusya shut her eyes tighter. She felt ashamed. At the same time it pleased her greatly that her brother thought well of Toporkov.

Маруся крепче закрыла глаза. Ей было стыдно. В то же время ей было очень приятно, что ее брат симпатизирует Топоркову.

"And besides, he’s rich! You won’t go hungry, at least. And while you’re waiting around for some prince or count, you’ll starve to death, more than likely... We haven’t a kopeck to our name! Whoosh! Empty! Well, are you asleep, or what? A? Silence means consent?"

– Зато он богат! Без хлеба сидеть не будешь, по крайней мере. А покудова князя или графа поджидать будешь, так и с голоду подохнешь чего доброго... У нас ведь нет ни копейки! Фюйть! Пусто! Да ты спишь, что ли? А? Молчанье – знак согласия?

Marusya smiled. Egorushka laughed and, firmly, for the first time in his life, kissed her hand.

Маруся улыбнулась. Егорушка засмеялся и крепко, первый раз в жизни, поцеловал ее руку.

"So marry him... He’s an educated man. And how good things will be for us! The old lady will stop her howling!"

– И выходи... Он образованный человек. А как нам хорошо будет! Старуха выть перестанет!

And Egorushka sank into daydreams. Having dreamed a while, he shook his head and said:

И Егорушка погрузился в мечты. Помечтав, он мотнул головой и сказал:

"Only there’s one thing I don’t understand... What the devil did he send that matchmaker for? Why didn’t he come himself? Something’s not right here... He’s not the sort of man to send a matchmaker."

– Только вот что мне непонятно... За каким чёртом он эту сваху присылал? Отчего сам не пришел? Тут что-нибудь да не так... Он не такой человек, чтобы сваху присылать.

"That’s true," thought Marusya, shuddering for some reason. "Something’s not right here... It’s foolish to send a matchmaker. What can it really mean?"

"Это правда, – подумала Маруся, почему-то вздрогнув. – Тут что-нибудь да не так... Сваху глупо посылать. В самом деле, что это значит?"

Egorushka, who as a rule was not gifted with the ability to reason things out, managed, this once, to reason it out.

Егорушка, обыкновенно не обладавший уменьем соображать, на этот раз сообразил:

"Still, he has no time to go gadding about himself. Busy the whole day long. Running about after patients like a madman."

– Впрочем, ведь ему самому некогда шляться. Целый день занят. Как угорелый, по больным бегает.

Marusya calmed down, but not for long. Egorushka was quiet a while, then said:

Маруся успокоилась, но ненадолго. Егорушка помолчал немного и сказал:

"And here’s another thing I can’t understand: he told that witch to say the dowry mustn’t be less than sixty thousand. Did you hear that? ’Otherwise,’ he says, ’it can’t be done.’"

– И вот что еще для меня непонятно: он велел сказать этой ведьме, чтобы приданого было не меньше шестидесяти тысяч. Ты слышала? "Иначе, говорит, нельзя".

Marusya suddenly opened her eyes, shuddered all over, quickly sat up, forgetting even to cover her shoulders with the blanket. Her eyes flashed and her cheeks burned.

Маруся вдруг открыла глаза, вздрогнула всем телом, быстро поднялась и села, забыв даже прикрыть свои плечи одеялом. Глаза ее заискрились и щеки запылали.

"Is that what the old woman says?" she said, tugging Egorushka by the arm. "Tell her it’s a lie! People like him – like he is – cannot say such a thing! He and... money?! Ha-ha! Only those who don’t know how proud he is, how honest, how free of greed, could suspect such a baseness! Yes! He is the finest of men! They refuse to understand him!"

– Это старуха говорит? – сказала она, дернув Егорушку за руку. – Скажи ей, что это ложь! Эти люди, такие, то есть как он... не могут говорить этого. Он и... деньги?! Ха-ха! Эту низость могут подозревать только те, которые не знают, как он горд, как честен, некорыстолюбив! Да! Это прекраснейший человек! Его не хотят понять!

"And that’s what I think too," said Egorushka. "The old woman was lying. Wanted to curry favor with him, most likely. She’s used to that, among her merchants!"

– И я так думаю, – сказал Егорушка. – Старуха наврала. Прислужиться ему, должно быть, захотела. Привыкла там у купцов!

Marusya’s little head nodded in agreement and ducked under the pillow. Egorushka rose and stretched.

Марусина головка утвердительно кивнула и юркнула под подушку. Егорушка поднялся и потянулся.

"Mother’s bawling," he said. "Well, we won’t pay her any mind. So, then, that’s settled? You agree? Excellent. No point putting on airs. The doctor’s wife... Ha-ha! Mrs. Doctor!"

– Мать ревет, – сказал он. – Ну, да мы на нее не посмотрим. Итак, значит, того? Согласна? И отлично. Ломаться нечего. Докторша... Ха-ха! Докторша!

Egorushka slapped Marusya on the sole of her foot and, very pleased, left her bedroom. Going to bed, he composed in his head a long list of guests he would invite to the wedding.

Егорушка похлопал Марусю по подошве и, очень довольный, вышел из ее спальни. Ложась спать, он составил в свой голове длинный список гостей, которых он пригласит на свадьбу.

"Must get the champagne from Aboltukhov," he thought, falling asleep. "Take the hors d’oeuvres from Korchatov... He has fresh caviar. And lobsters, too..."

"Шампанского нужно будет взять у Аболтухова, – думал он, засыпая. – Закуски брать у Корчатова... У него икра свежая. Ну, и омары..."

The next morning, Marusya, dressed simply but elegantly, and not without a touch of coquetry, sat by the window and waited. At eleven o’clock Toporkov flew past, but did not call in. After dinner he flew past once more on his black horses, right in front of the windows, but not only did he not call in, he did not even glance at the window by which Marusya sat, a pink ribbon in her hair.

На другой день, утром, Маруся, одетая просто, но изысканно и не без кокетства, сидела у окна и поджидала. В одиннадцать часов Топорков промчался мимо, но не заехал. После обеда он еще раз промчался на своих вороных перед самыми окнами, но не только не заехал, но даже и не поглядел на окно, около которого сидела Маруся, с розовой ленточкой в волосах.

"He has no time," Marusya thought, admiring him. "He’ll come on Sunday..."

"Ему некогда, – думала Маруся, любуясь им. – В воскресенье приедет..."

But he did not come on Sunday. Nor did he come in a month, or two, or three... He, of course, gave not a single thought to the Priklonskys, while Marusya waited and grew thin from waiting... Claws, not ordinary ones but long yellow ones, scraped at her heart.

Но не приехал он и в воскресенье. Не приехал и через месяц, и через два, через три... Он, разумеется, и не думал о Приклонских, а Маруся ждала и худела от ожидания... Кошки, не обыкновенные, а с длинными желтыми когтями, скребли ее за сердце.

"Why doesn’t he come?" she would ask herself. "Why? Ah... I know... He’s offended, because... What is he offended by? Because mama treated the old matchmaker so tactlessly. He thinks now that I can’t love him..."

"Отчего же он не едет? – спрашивала она себя. – Отчего? А... знаю... Он обижен за то, что... За что он обижен? За то, что мама так неделикатно обошлась со старушкой-свахой. Он думает теперь, что я не могу полюбить его..."

"Sc-c-c-coundrel!" Egorushka muttered, who had by now gone to Aboltukhov’s some ten times to ask whether he could order champagne of the very finest quality.

– С-с-с-скотина! – бормотал Егорушка, который уже раз десять заходил к Аболтухову и спрашивал его, не может ли он выписать шампанского самого высшего сорта.

After Easter, which fell at the end of March, Marusya stopped waiting.

После Пасхи, которая была в конце марта, Маруся перестала ожидать.

One day Egorushka came into her bedroom and, chuckling malevolently, informed her that her "fiancé" had married a merchant’s daughter...

Однажды Егорушка вошел к ней в спальную и, злобно хохоча, сообщил ей, что ее "жених" женился на купчихе...

"We have the honor of offering congratulations, ma’am! The honor! Ha-ha-ha!"

– Честь имеем поздравить-с! Честь имеем! Ха-ха-ха!

This news struck my little heroine too cruelly by far.

Это известие поступило слишком жестоко с моей маленькой героиней.

She lost heart and, not for a day but for months, embodied an inexpressible anguish and despair. She pulled the pink ribbon from her hair and came to hate life. But how partial and unjust a thing feeling is! Marusya found, even here, an excuse for his action. It was not for nothing that she had read her fill of novels in which people marry, and give themselves in marriage, out of spite toward those they love, out of spite, to make a point, to wound, to sting.

Она пала духом и не день, а месяцы олицетворяла собой невыразимую тоску и отчаяние. Она выдернула из своих волос розовую ленточку и возненавидела жизнь. Но как пристрастно и несправедливо чувство! Маруся и тут нашла оправдание его поступку. Она недаром начиталась романов, в которых женятся и выходят замуж назло любимым людям, назло, чтобы дать понять, уколоть, уязвить.

"He married that fool out of spite," Marusya thought. "Oh, how wrong of us it was to treat his matchmaking so insultingly! Men like him never forget an insult!"

"Он назло женился на этой дуре, – думала Маруся. – О, как мы нехорошо сделали, что так оскорбительно отнеслись к его сватовству! Такие люди, как он, не забывают оскорблений!"

The healthy flush vanished from her cheeks, her lips forgot how to form a smile, her mind refused to dream of the future – Marusya went to pieces! It seemed to her that with Toporkov the very purpose of her life had perished as well. What use to her now was life, if all that remained to her lot were fools, idlers, carousers! She fell into a gloom. Noticing nothing, paying no attention to anything, listening to nothing, she dragged on a dull, colorless existence, the sort our maidens, old and young, are so given to... She did not notice the suitors, of whom she had plenty, nor her relations, nor her acquaintances. On their worsening circumstances she looked with indifference, with apathy. She did not even notice when the bank sold the house of the Priklonsky princes, with all its historic possessions so dear to her, and she had to move to a new lodging, modest, cheap, in a petty-bourgeois taste. It was a long, heavy sleep, not without its dreams, all the same. She dreamed of Toporkov in every guise: in his sledge, in his fur coat, without his fur coat, sitting, striding gravely along. Her whole life was contained in that sleep.

На щеках исчез здоровый румянец, губы разучились складываться в улыбку, мозги отказались мечтать о будущем – задурила Маруся! Ей казалось, что с Топорковым погибла для нее и цель ее жизни. На что ей теперь жизнь, если на ее долю остались одни только глупцы, тунеядцы, кутилы! Она захандрила. Ничего не замечая, не обращая ни на что внимания, ни к чему не прислушиваясь, затянула она скучную, бесцветную жизнь, на которую так способны наши девы, старые и молодые... Она не замечала женихов, которых у нее было много, родных, знакомых. На плохие обстоятельства глядела она равнодушно, с апатией. Не заметила она даже, как банк продал дом князей Приклонских, со всем его историческим, родным для нее скарбом, и как ей пришлось перебираться на новую квартиру, скромную, дешевую, в мещанском вкусе. Это был длинный, тяжелый сон, не лишенный все-таки сновидений. Снился ей Топорков во всех своих видах: в санях, в шубе, без шубы, сидящий, важно шагающий. Вся жизнь заключалась во сне.

But thunder crashed – and the sleep flew from her blue eyes with their flaxen lashes... The princess her mother, unable to bear their ruin, fell ill in the new lodging and died, leaving her children nothing but her blessing and a few dresses. Her death was a terrible calamity for the princess her daughter. The sleep flew from her, to yield its place to sorrow.

Но грянул гром – и слетел сон с голубых глаз с льняными ресницами... Княгиня-мать, не сумевшая перенести разорения, заболела на новой квартире и уперла, не вставив своим детям ничего, кроме благословения и нескольких платьев. Ее смерть была страшным несчастьем для княжны. Сон слетел для того, чтобы уступить свое место печали.

III

Autumn came, as damp and dirty as the year before.

Наступила осень, такая же сырая и грязная, как и прошлогодняя.

Outside stood a gray, tearful morning. Dark gray clouds, as though smeared with mud, blanketed the sky entirely, and by their very stillness brought on a fit of gloom. It seemed as though there were no sun; for a whole week it had not once glanced down at the earth, as though afraid of soiling its rays in the thin mud...

На дворе стояло серое, слезливое утро. Темно-серые, точно грязью вымазанные, облака всплошную заволакивали небо и своею неподвижностью наводили тоску. Казалось, не существовало солнца; оно в продолжение целой недели ни разу не взглянуло на землю, как бы боясь опачкать свои лучи в жидкой грязи...

Raindrops drummed on the windows with particular force, the wind wept in the chimneys and howled like a dog that has lost its master... There was not a single face to be seen on which one could not read utter boredom.

Дождевые капли барабанили в окна с особенной силой, ветер плакал в трубах и выл, как собака, потерявшая хозяина... Не видно было ни одной физиономии, на которой нельзя было бы прочесть отчаянной скуки.

Better the most desperate boredom than that unrelieved sorrow which shone that morning on Marusya’s face. Splashing through the thin mud, my heroine trudged toward Doctor Toporkov’s. Why was she going to him?

Лучше самая отчаянная скука, чем та непроходимая печаль, которая светилась в это утро на лице Маруси. Шлепая по жидкой грязи, моя героиня плелась к доктору Топоркову. Зачем она шла к нему?

"I’m going for treatment!" she thought.

"Я иду лечиться!" – думала она.

But do not believe her, reader! Not for nothing does her face betray a struggle.

Но не верьте ей, читатель! На ее лице недаром читается борьба.

The princess came up to Toporkov’s house and, timidly, her heart sinking, pulled at the bell. A minute later footsteps sounded behind the door. Marusya felt her legs turning to ice, giving way beneath her. The lock clicked in the door, and Marusya saw before her the questioning face of a pretty maid.

Княжна подошла к дому Топоркова и робко, с замиранием сердца, дернула за звонок. Через минуту за дверью послышались шаги. Маруся почувствовала, что у нее леденеют и подгибаются ноги. В двери щелкнул замок, и Маруся увидела перед собой вопросительное лицо смазливой горничной.

"Is the doctor at home?"

– Доктор дома?

"We’re not receiving today. Tomorrow!" the maid answered and, shivering at the damp that struck her, stepped back. The door slammed right in Marusya’s face, shook, and locked itself with a bang.

– Мы сегодня не принимаем. Завтра! – отвечала горничная и, задрожав от пахнувшей на нее сырости, шагнула назад. Дверь хлопнула перед самым носом Маруси, задрожала и с шумом заперлась.

The princess grew flustered and trudged listlessly homeward. At home a free but long-since tiresome spectacle awaited her. A spectacle scarcely fit for a princess!

Княжна сконфузилась и лениво поплелась домой. Дома ожидал ее даровой, но давно уже надоевший ей спектакль. Спектакль далеко не княжеский!

In the small drawing room, on a divan upholstered in new, glossy chintz, sat Prince Egorushka. He sat cross-legged, Turkish fashion. Beside him, on the floor, lay his lady friend Kaleria Ivanovna. Both were playing at flicking each other on the nose and drinking. The prince drank beer, his Dulcinea, Madeira. The winner, along with the right to flick his opponent on the nose, also received twenty kopecks. To Kaleria Ivanovna, as a lady, a small concession was made: instead of the twenty kopecks she could pay with a kiss. This game afforded them both inexpressible delight. They rolled about with laughter, pinched each other, leapt up from their places every minute, and chased one another about. Egorushka went into calfish raptures whenever he won. He was delighted by the show of coyness with which Kaleria Ivanovna paid over her forfeited kiss.

В маленькой гостиной, на диване, обитом новым, лоснящимся ситцем, сидел князь Егорушка. Сидел он по-турецки, поджав под себя ноги. Около него, на полу, лежала его приятельница Калерия Ивановна. Оба играли в носки и пили. Князь пил пиво, его Дульцинея мадеру. Выигравший, вместе с правом ударить противника по носу, получал и двугривенный. Калерии Ивановне, как даме, делалась маленькая уступка: вместо двугривенного она могла платить поцелуем. Эта игра доставляла обоим невыразимое наслаждение. Они покатывались со смеха, щипались, ежеминутно вскакивали со своих мест и гонялись друг за другом. Егорушка приходил в телячий восторг, когда выигрывал. Его восхищало то ломанье, с которым Калерия Ивановна отдавала проигранный поцелуй.

Kaleria Ivanovna, a tall, thin brunette with terribly black eyebrows and bulging crayfish eyes, came to Egorushka’s every day. She would arrive at the Priklonskys’ at ten in the morning, drink their tea, dine, sup, and leave at one in the morning. Egorushka assured his sister that Kaleria Ivanovna was a singer, that she was a most respectable lady, and so on.

Калерия Ивановна, длинная и тонкая брюнетка, с ужасно черными бровями и выпуклыми рачьими глазами, ходила к Егорушке каждый день. Она приходила к Приклонским в десятом часу утра, у них пила чай, обедала, ужинала и в первом часу ночи уходила. Егорушка уверял свою сестру, что Калерия Ивановна певица, что она очень почтенная дама и т. д.

"You ought to talk with her!" Egorushka urged his sister. "A clever woman! A marvel!"

– Ты поговори-ка с ней! – убеждал сестру Егорушка. – Умница! Страсть!

Nikifor, in my opinion, was closer to the truth in styling Kaleria Ivanovna a strumpet and "Calvary Ivanovna." He hated her with all his soul and was beside himself whenever he had to wait on her. He sensed the truth, and the instinct of an old, devoted servant told him this woman had no place near his masters... Kaleria Ivanovna was stupid and empty-headed, but this did not prevent her from leaving the Priklonskys’ every day with a full stomach, her winnings in her pocket, and the certainty that they could not live without her. She was the wife of a club billiard-marker, no more than that, but this did not stop her from being the complete mistress of the house of the Priklonskys. This sow loved putting her feet up on the table.

Никифор, по моему мнению, был более прав, величая Калерию Ивановну шлюхой и Кавалерией Ивановной. Он ее ненавидел всей душой и выходил из себя, когда ему приходилось прислуживать ей. Он чуял правду, и инстинкт старого преданного слуги говорил ему, что этой женщине не место около его господ... Калерия Ивановна глупа и пуста, но это не мешало ей уходить каждый день от Приклонских с полным желудком, с выигрышем в кармане и с уверенностью, что без нее жить не могут. Она жена клубного маркера, только всего, но это ей не мешало быть полной хозяйкой в доме Приклонских. Этой свинье нравилось класть ноги на стол.

Marusya lived on the pension she received after her father. Her father’s pension had been larger than the ordinary general’s, but Marusya’s own share of it was trifling. Yet even this share would have been enough for a modest, untroubled existence, had Egorushka not had so many whims.

Маруся жила на пенсию, которую она получала после отца. Пенсия отца была больше, чем обыкновенная генеральская, Марусина же доля была ничтожна. Но и этой доли было бы достаточно для безбедного жития, если бы Егорушка не имел столько прихотей.

He, who neither wished nor knew how to work, refused to believe that he was poor, and flew into a rage whenever he was made to accept the circumstances and, as far as possible, curb his whims.

Он, не хотевший и не умевший работать, не хотел верить тому, что он беден, и выходил из себя, если его заставляли мириться с обстоятельствами и по возможности умерять свои прихоти.

"Kaleria Ivanovna doesn’t care for veal," he would often tell Marusya. "You must fry a chicken for her. The devil knows what’s wrong with you lot! You take on the housekeeping and don’t know how to manage it! See there’s none of this wretched veal tomorrow! Do you want to starve this woman to death?"

– Калерия Ивановна не любит телятины, – говорил он нередко Марусе. – Нужно для нее цыплят жарить. Чёрт вас знает! Беретесь хозяйничать, а не умеете! Чтоб не было завтра этой ерундистой телятины! Мы уморим с голоду эту женщину!

Marusya would mildly object, but, so as not to stir up trouble, would buy the chicken.

Маруся слегка противоречила и, чтобы не заводить неудовольствий, покупала цыпленка.

"Why was there no roast today?" Egorushka would sometimes shout.

– Отчего сегодня жаркого не было? – кричал иногда Егорушка.

"Because we had chicken yesterday," Marusya would answer.

– Оттого, что мы вчера цыплят ели, – отвечала Маруся.

But Egorushka had little grasp of household arithmetic and wished to know nothing of it. At dinner he insisted stubbornly on beer for himself, wine for Kaleria Ivanovna.

Но Егорушка плохо знал хозяйственную арифметику и знать ничего не хотел. За обедом он настойчиво требовал для себя пива, для Калерии Ивановны – вина.

"Can a decent dinner go by without wine?" he would ask Marusya, shrugging his shoulders and marveling at human stupidity. "Nikifor! See there’s wine! It’s your business to see to it! And you, Masha, ought to be ashamed! Am I to take up the housekeeping myself? How you do try my patience!"

– Может ли порядочный обед быть без вина? – спрашивал он Марусю, пожимая плечами и удивляясь человеческой глупости. – Никифор! Чтоб было вино! Твое дело смотреть за этим! А тебе, Маша, стыдно! Не браться же мне самому за хозяйство! Как вам нравится выводить меня из терпения!

He was an unbridled sybarite! Soon Kaleria Ivanovna came to his aid.

Это был необузданный сибарит! Скоро Калерия Ивановна явилась ему на помощь.

"Is there wine for the prince?" she would ask, when the table was being laid for dinner. "And where’s the beer? Someone must go for beer! Give the man something for beer, princess! Have you any small change?"

– Вино для князя есть? – спрашивала она, когда накрывали стол для обеда. – А где пиво? Нужно сходить за пивом? Княжна, выдайте человеку на пиво! У вас есть мелкие?

The princess would say she had small change, and would give the last of it away. Egorushka and Kaleria ate and drank and did not see how Marusya’s watch, rings, and earrings, one thing after another, went off into pawn, how her costly dresses were sold to the used-clothes dealers.

Княжна говорила, что есть мелкие, и отдавала последнее. Егорушка и Калерия ели и пили и не видели, как часы, кольца и серьги Маруси, вещь за вещью, уходили в ссуду, как продавались старьевщикам ее дорогие платья.

They neither saw nor heard with what grunting and muttering old Nikifor unlocked his little chest, whenever Marusya borrowed money from him for tomorrow’s dinner. To these vulgar, dull-witted people, the prince and his petty-bourgeois mistress, none of this mattered in the least!

Они не видели и не слышали, с каким кряхтеньем и бормотаньем старый Никифор отпирал свой сундучок, когда Маруся занимала у него денег на завтрашний обед. Этим пошлым и тупым людям, князю и его мещанке, никакого дела не было до всего этого!

The next day, at ten in the morning, Marusya set off for Toporkov’s. The door was opened for her by the same pretty maid. Leading the princess into the front hall and taking off her coat, the maid sighed and said:

На другой день, в десятом часу утра, Маруся отправилась к Топоркову. Дверь отперла ей та же смазливая горничная. Введя княжну в переднюю и снимая с нее пальто, горничная вздохнула и сказала:

"You do know, miss? The doctor doesn’t take less than five rubles for a consultation. You should know that, miss."

– Вы ведь знаете, барышня? Доктор меньше пяти рублей за совет не берут-с. Это вы знайте-с.

"Why is she telling me this?" Marusya wondered. "What insolence! Poor man, he has no idea what an insolent servant he has!"

"Для чего это она мне говорит? – подумала Маруся. – Какое нахальство! Он, бедный, и не знает, что у него такая нахальная прислуга!"

And at the same time something gave a lurch near Marusya’s heart: she had only three rubles in her pocket, but surely he would not turn her away for the sake of a couple of rubles.

И в то же время у Маруси ёкнуло около сердца: у нее в кармане было только три рубля, но не станет же он гнать ее из-за каких-нибудь двух рублей.

From the front hall Marusya went into the waiting room, where a great many patients were already sitting. The majority of those seeking a cure were, of course, ladies. They had taken up every stick of furniture in the waiting room, had settled into groups, and were chatting. The talk was lively, on every subject and everyone: the weather, illnesses, the doctor, the children... Everyone talked aloud and laughed as though at home. Some, waiting their turn, knitted and embroidered. There were no plainly and poorly dressed people in the waiting room. In the next room Toporkov saw his patients. They went in one after another. They went in pale-faced, serious, slightly trembling, and came out red, perspiring, as though after confession, as though they had cast off some unbearable burden, made happy. On no patient did Toporkov spend more than ten minutes. Their ailments, apparently, could not have been very serious.

Из передней Маруся вошла в приемную, где уже сидело множество больных. Большинство жаждущих исцеления составляли, разумеется, дамы. Они заняли всю находящуюся в приемном зале мебель, расселись группами и беседовали. Беседы велись самые оживленные о всем и обо всех: о погоде, о болезнях, о докторе, о детях... Говорили все вслух и хохотали, как у себя дома. Некоторые, в ожидании очереди, вязали и вышивали. Людей, просто и плохо одетых, в приемной не было. В соседней комнате принимал Топорков. Входили к нему по очереди. Входили с бледными лицами, серьезные, слегка дрожащие, выходили же от него красные, вспотевшие, как после исповеди, точно снявшие с себя какое-то непосильное бремя, осчастливленные. Каждою больной Топорков занимался не более десяти минут. Болезни, должно быть, были неважные.

"How very like charlatanism, all this!" Marusya might have thought, had she not been absorbed in her own thoughts.

"Как всё это похоже на шарлатанство!" – подумала бы Маруся, если бы не была занята своей думой.

Marusya went into the doctor’s study last. Entering that study, heaped with books bearing German and French titles on their spines, she trembled as a hen trembles when dipped into cold water. He stood in the middle of the room, leaning his left hand on the writing table.

Маруся вошла в докторский кабинет последней. Входя в этот кабинет, заваленный книгами с немецкими и французскими надписями на переплетах, она дрожала, как дрожит курица, которую окунули в холодную воду. Он стоял посреди комнаты, опершись левой рукой о письменный стол.

"How handsome he is!" was the first thing that flashed through his patient’s mind.

"Как он красив!" – прежде всего мелькнуло в голове его пациентки.

Toporkov never posed, and probably never in his life knew how to pose, but every attitude he ever assumed came out somehow particularly majestic. The pose in which Marusya found him recalled those majestic poses of the models from whom painters paint their great generals. Near the hand resting on the table lay ten- and five-ruble notes, just received from his lady patients. Here too, arranged in strict order, lay instruments, small mechanisms, tubes – all utterly incomprehensible, utterly "learned" to Marusya. This, along with the study and its luxurious furnishings, all taken together, completed the majestic picture. Marusya closed the door behind her and stopped... Toporkov pointed with his hand to the armchair. My heroine walked quietly to the chair and sat down. Toporkov turned majestically, sat down in another chair, vis-à-vis, and fixed his questioning eyes on Marusya’s face.

Топорков никогда не рисовался, да и едва ли он умел когда-нибудь рисоваться, но все позы, которые он когда-либо принимал, выходили у него как-то особенно величественны. Поза, в которой его застала Маруся, напоминала те позы величественных натурщиков, с которых художники пишут великих полководцев. Около руки его, упиравшейся о стол, валялись десяти– и пятирублевки, только что полученные от пациенток. Тут же лежали, в строгом порядке, инструменты, машинки, трубки – всё крайне непонятное, крайне "ученое" для Маруси. Это и кабинет с роскошной обстановкой, всё вместе взятое, дополняли величественную картину. Маруся затворила за собою дверь и остановилась... Топорков указал рукой на кресло. Моя героиня тихо подошла к креслу и села. Топорков величественно покачнулся, сел на другое кресло, vis-a-vis, и впился своими вопросительными глазами в лицо Маруси.

"He doesn’t recognize me!" Marusya thought. "Otherwise he wouldn’t be silent... My God, why is he silent? Well, how am I to begin?"

"Он не узнал меня! – подумала Маруся. – Иначе бы он не молчал... Боже мой, зачем он молчит? Ну, как мне начать?"

"Well?" Toporkov grunted.

– Ну-с? – промычал Топорков.

"A cough," Marusya whispered and, as if to confirm her words, coughed twice.

– Кашель, – прошептала Маруся и, как бы в подтверждение своих слов, два раза кашлянула.

"How long?"

– Давно?

"Two months now... Worse at night."

– Два месяца уж есть... По ночам больше.

"Hm... Fever?"

– Утм... Лихорадка?

"No, I don’t think there’s fever..."

– Нет, лихорадки, кажется, нет...

"You were treated by me before, I think? What did you have before?"

– Вы лечились, кажется, у меня? Что у вас было раньше?

"Pneumonia."

– Воспаление легких.

"Hm... Yes, I remember... You’re a Priklonsky, I believe?"

– Угм... Да, помню... Вы, кажется, Приклонская?

"Yes... My brother was ill too, at the same time."

– Да... У меня и брат тогда же был нездоров.

"You’ll take this powder... before bed... avoid catching cold..."

– Будете принимать этот порошок... перед сном... избегать простуды...

Toporkov quickly wrote out a prescription, rose, and assumed his former pose. Marusya rose too.

Топорков быстро написал рецепт, поднялся и принял прежнюю позу. Маруся тоже поднялась.

"Nothing more?"

– Больше ничего?

"Nothing."

– Ничего.

Toporkov fixed his eyes on her. He looked at her, and at the door. He had no time, and waited for her to leave. But she stood and looked at him, admiring him, and waiting for him to say something to her. How handsome he was! A minute passed in silence. At last she roused herself, read a yawn on his lips and expectation in his eyes, handed him a three-ruble note, and turned to the door. The doctor tossed the money onto the table and locked the door behind her.

Топорков уставил на нее глаза. Глядел он на нее и на дверь. Ему было некогда, и он ждал, что она уйдет. А она стояла и глядела на него, любовалась и ждала, что он скажет ей что-нибудь. Как он был хорош! Прошла минута в молчании. Наконец она встрепенулась, прочла на его губах зевок и в глазах ожидание, подала ему трехрублевку и повернула к двери. Доктор бросил деньги на стол и запер за ней дверь.

Walking home from the doctor’s, Marusya was furious with herself:

Идя от доктора домой, Маруся страшно злилась:

"Well, why didn’t I speak with him? Why not? I’m a coward, that’s what! It all came out so stupidly somehow... All I did was trouble him. Why did I hold that vile money in my hand like that, as though on display? Money is such a delicate thing... God forbid! One might offend a man! One ought to pay in such a way that it goes unnoticed. Well, why was I silent?.. He would have talked to me, explained... I might have learned what the matchmaker came for..."

"Ну, отчего я не поговорила с ним? Отчего? Трусиха я, вот что! Глупо как-то всё вышло... Только обеспокоила. Зачем я держала эти подлые деньги в руках, точно напоказ? Деньги – это такая щекотливая вещь... Храни бог! Обидеть можно человека! Нужно платить так, чтоб незаметно это было. Ну, зачем я молчала?.. Он рассказал бы мне, объяснил... Видно было бы, для чего сваха приходила..."

Coming home, Marusya lay down on her bed and buried her head under the pillow, as she always did when she was agitated. But she was not allowed to calm herself. Egorushka came into her room and began to pace from corner to corner, his boots knocking and creaking.

Придя домой, Маруся легла в постель и спрятала голову под подушку, что она делала всегда, когда была возбуждена. Но не удалось ей успокоиться. В ее комнату вошел Егорушка и начал шагать из угла в угол, стуча и скрипя своими сапогами.

His face was full of mystery...

Лицо его было таинственно...

"What do you want?" asked Marusya.

– Чего тебе? – спросила Маруся.

"A-a-ah... I thought you were asleep, didn’t want to disturb you. I want to tell you something... something very pleasant. Kaleria Ivanovna wants to come live with us. I’ve persuaded her."

– А-а-а... А я думал, что ты спишь, не хотел беспокоить. Я хочу тебе кое-что сообщить... очень приятное. Калерия Ивановна хочет у нас жить. Я ее упросил.

"That’s impossible! C’est impossible! Whom did you ask?"

– Это невозможно! C’est impossible! Кого ты просил?

"Why impossible? She’s a very good woman... She’ll help you with the housekeeping. We’ll put her in the corner room."

– Отчего же невозможно? Она очень хорошая... Помогать тебе в хозяйстве будет. Мы ее в угольную комнату поместим.

"Maman died in the corner room! It’s impossible!"

– В угольной maman умерла! Это невозможно!

Marusya jerked, shook, as though something had pricked her. Red spots broke out on her cheeks.

Маруся задвигалась, затряслась, точно ее укололи. Красные пятна выступили на ее щеках.

"It’s impossible! You’ll kill me, Zhorzh, if you make me live with that woman! Darling, Zhorzh, please, no! No! My dear! I’m begging you!"

– Это невозможно! Ты убьешь меня, Жорж, если заставишь жить с этой женщиной! Голубчик, Жорж, не нужно! Не нужно! Милый мой! Ну, я прошу!

"Well, what’s wrong with her, I don’t understand! A woman like any other... Clever, cheerful."

– Ну, чем она тебе не нравится? Не понимаю! Баба как баба... Умная, веселая.

"I don’t love her..."

– Я ее не люблю...

"Well, I love her. I love this woman and I want her to live with me!"

– Ну, а я люблю. Я люблю эту женщину и хочу, чтобы она жила со мной!

Marusya burst into tears... Her pale face twisted with despair...

Маруся заплакала... Ее бледное лицо исказилось отчаянием...

"I’ll die, if she comes to live here..."

– Я умру, если она будет жить здесь...

Egorushka whistled something under his breath and, pacing a little more, left Marusya’s room. A minute later he came back in.

Егорушка засвистал что-то себе под нос и, пошагав немного, вышел из Марусиной комнаты. Через минуту он опять вошел.

"Lend me a ruble," he said.

– Займи мне рубль, – сказал он.

Marusya gave him a ruble. She had, after all, to soften Egorushka’s grief somehow, in which, to her mind, a terrible struggle was now taking place: love for Kaleria against a sense of duty!

Маруся дала ему рубль. Надо же чем-нибудь смягчить печаль Егорушки, в котором, по ее мнению, происходила теперь ужасная борьба: любовь к Калерии боролась с чувством долга!

That evening Kaleria called on the princess.

Вечером к княжне зашла Калерия.

"Why don’t you love me?" Kaleria asked, embracing the princess. "I’m such an unhappy woman, you know!"

– За что вы меня не любите? – спросила Калерия, обнимая княжну. – Ведь я несчастная!

Marusya freed herself from her embrace and said:

Маруся освободилась от ее объятий и сказала:

"I have no reason to love you!"

– Мне не за что вас любить!

Dearly did she pay for that remark! Kaleria, having settled a week later into the room where maman had died, found it necessary above all to avenge herself for it. She chose the crudest possible revenge.

Дорого же она заплатила за эту фразу! Калерия, поместившись через неделю в комнате, в которой умерла maman, нашла нужным прежде всего отмстить за эту фразу. Месть выбрала она самую топорную.

"And what are you putting on such airs for?" she would ask the princess at every dinner. "As poor as you are, you ought not to put on airs but bow down to good people. If I’d known you had such shortcomings, I wouldn’t have come to live with you. And why did I ever fall in love with your little brother!?" she added with a sigh.

– И чего вы так ломаетесь? – спрашивала она княжну за каждым обедом. – При такой бедности, как у вас, нужно не ломаться, а добрым людям кланяться. Если б я знала, что у вас такие недостатки, то не пошла бы к вам жить. И зачем я полюбила вашего братца!? – прибавила она со вздохом.

Reproaches, hints, and smiles ended in laughter over Marusya’s poverty. Egorushka thought nothing of this laughter. He considered himself in Kaleria’s debt and submitted. But Marusya was poisoned by the idiotic laughter of the billiard-marker’s wife, Egorushka’s mistress.

Упреки, намеки и улыбки оканчивались хохотом над бедностью Маруси. Егорушке нипочем был этот смех. Он считал себя должным Калерии и смирялся. Марусю же отравлял идиотский хохот супруги маркера и содержанки Егорушки.

For whole evenings Marusya would sit in the kitchen and, helpless, weak, irresolute, shed her tears onto Nikifor’s broad palms. Nikifor whimpered along with her and picked at Marusya’s wounds with his memories of the past.

По целым вечерам просиживала Маруся в кухне и, беспомощная, слабая, нерешительная, проливала слезы на широкие ладони Никифора. Никифор хныкал вместе с ней и разъедал Марусины раны воспоминаниями о прошлом.

"God will punish them!" he consoled her. "And you mustn’t cry."

– Бог их накажет! – утешал он ее. – А вы не плачьте.

In winter Marusya went once more to Toporkov’s.

Зимой Маруся еще раз пошла к Топоркову.

When she went into his study, he was sitting in an armchair, as handsome and majestic as ever... This time his face bore signs of great weariness... His eyes blinked, like the eyes of a man who is not allowed to sleep. Without looking at Marusya, he pointed with his chin to the armchair vis-à-vis. She sat down.

Когда она вошла к нему в кабинет, он сидел в кресле, по-прежнему красивый и величественный... На этот раз лицо его было сильно утомлено... Глаза мигали, как у человека, которому не дают спать. Он, не глядя на Марусю, указал подбородком на кресло vis-a-vis. Она села.

"There’s grief in his face," Marusya thought, looking at him. "He must be very unhappy with his merchant’s daughter!"

"У него печаль на лице, – подумала Маруся, глядя на него. – Он, должно быть, очень несчастлив со своей купчихой!"

They sat a minute in silence. Oh, with what pleasure would she have complained to him of her life! She would have told him such things as he could not have read in any book with German or French titles.

Минуту просидели они молча. О, с каким наслаждением она пожаловалась бы ему на свою жизнь! Она поведала бы ему такое, чего он не мог бы вычитать ни из одной книги с французскими и немецкими надписями.

"A cough," she whispered.

– Кашель, – прошептала она.

The doctor glanced at her in passing.

Доктор мельком взглянул на нее.

"Hm... Fever?"

– Гм... Лихорадка?

"Yes, toward evening..."

– Да, по вечерам...

"Do you sweat at night?"

– Ночью потеете?

"Yes..."

– Да...

"Undress..."

– Разденьтесь...

"You mean...?"

– То есть как?..

Toporkov pointed impatiently at his own chest. Marusya, blushing, slowly undid the buttons at her chest.

Топорков нетерпеливым жестом указал себе на грудь. Маруся, краснея, медленно расстегнула на груди пуговки.

"Undress. Quickly, if you please!.." said Toporkov and took up his little hammer.

– Разденьтесь. Поскорей, пожалуйста!.. – сказал Топорков и взял в руки молоточек.

Marusya pulled one arm from its sleeve. Toporkov came quickly up to her and in the blink of an eye, with a practiced hand, drew her dress down to the waist.

Маруся потянула одну руку из рукава. Топорков быстро подошел к ней и в мгновение ока привычной рукой спустил до пояса ее платье.

"Unbutton your chemise!" he said and, without waiting for Marusya to do it herself, unbuttoned the chemise at the neck and, to his patient’s great terror, set about tapping his hammer against her thin white chest...

– Расстегните сорочку! – сказала он и, не дожидаясь, пока это сделает сама Маруся, расстегнул у шеи сорочку и, к великому ужасу своей пациентки, принялся стучать молотком по белой исхудалой груди...

"Hands down... Don’t interfere. I won’t eat you," Toporkov muttered, while she blushed and passionately wished the earth would swallow her up.

– Пустите руки... Не мешайте. Я вас не съем, – бормотал Топорков, а она краснела и страстно желала провалиться сквозь землю.

Having tapped her, Toporkov began to listen. The sound at the top of the left lung proved sharply dulled. Crackling rales and harsh breathing were plainly audible.

Постукав, Топорков начал выслушивать. Звук у верхушки левого легкого оказался сильно притупленным. Ясно слышались трескучие хрипы и жесткое дыхание.

"Dress," said Toporkov, and began asking questions: whether her lodging was good, whether her way of life was regular, and so on.

– Оденьтесь, – сказал Топорков и начал задавать вопросы: хороша ли квартира, правилен ли образ жизни и т. д.

"You need to go to Samara," he said, having read her an entire lecture on regular living. "You’ll drink koumiss there. I’m finished. You’re free to go..."

– Вам нужно ехать в Самару, – сказал он, прочитав ей целую лекцию о правильном образе жизни. – Будете там кумыс пить. Я кончил. Вы свободны...

Marusya somehow buttoned up her buttons, awkwardly handed him five rubles, and, standing a little while longer, went out of the learned study.

Маруся кое-как застегнула свои пуговки, неловко подала ему пять рублей и, немного постояв, вышла из ученого кабинета.

"He kept me a whole half hour," she thought, walking home, "and I said nothing! Nothing! Why didn’t I talk with him?"

"Он держал меня целых полчаса, – думала она, идя домой, – а я молчала! Молчала! Отчего я не поговорила с ним?"

She walked home thinking not of Samara but of Doctor Toporkov. What use was Samara to her? There, it’s true, there is no Kaleria Ivanovna, but neither is there Toporkov!

Она шла домой и думала не о Самаре, а о докторе Топоркове. К чему ей Самара? Там, правда, нет Калерии Ивановны, но зато же там нет и Топоркова!

To the devil with this Samara! She walked along, angry, and at the same time triumphant: he had pronounced her ill, and now she could go to him without ceremony, as often as she liked, even every week! It was so pleasant, so cozy in his study! Especially fine was the divan that stood in the depths of the study. On that divan she would like to sit with him and talk about all sorts of things, complain, advise him not to charge his patients so dearly. From the rich, of course, one can and should charge dearly, but for poor patients one ought to make a concession.

Бог с ней, с этой Самарой! Она шла, злилась и в то же время торжествовала: он признал ее больной, и теперь она может ходить к нему без церемоний, сколько ей угодно, хоть каждую неделю! У него в кабинете так хорошо, так уютно! Особенно хорош диван, который стоит в глубине кабинета. На этом диване она желала бы посидеть с ним и потолковать о разных разностях, пожаловаться, посоветовать ему не брать так дорого с больных. С богатых, разумеется, можно и должно брать дорого, но бедным больным нужно делать уступку.

"He doesn’t understand life, he can’t tell the rich from the poor," Marusya thought. "I would teach him!"

"Он не понимает жизни, не может отличить богатого от бедного, – думала Маруся. – Я научила бы его!"

And this time too a free spectacle awaited her at home. Egorushka lay sprawled on the divan in a hysterical fit. He sobbed, cursed, trembled, as if in a fever. Tears streamed down his drunken face.

И на этот раз дома ожидал ее даровой спектакль. Егорушка валялся на диване в истерическом припадке. Он рыдал, бранился, дрожал, как в лихорадке. По его пьяному лицу текли слезы.

"Kaleria’s left me!" he wailed. "Two nights running she hasn’t slept at home! She’s angry!"

– Калерия ушла! – голосил он. – Уже две ночи дома не ночевала! Она рассердилась!

But Egorushka’s bawling was in vain. That evening Kaleria came, forgave him, and took him off with her to the club.

Но напрасно ревел Егорушка. Вечером пришла Калерия, простила его и увезла с собой в клуб.

Egorushka’s dissoluteness reached its peak... Marusya’s pension was not enough for him, and he took to "working." He borrowed money from the servants, cheated at cards, stole money and belongings from Marusya. Once, walking beside Marusya, he pulled from her pocket two rubles she had saved up to buy herself a pair of shoes. He kept one ruble for himself and with the other bought Kaleria pears. His acquaintances abandoned him. The former visitors to the house of the Priklonskys, Marusya’s own friends, now called him openly, to his face, "the noble cardsharp." Even the "girls" at the "Château des Fleurs" eyed him with mistrust and laughed when, having borrowed money from some new acquaintance, he invited them to sup with him.

Распутство Егорушки достигло апогея... Ему мало было Марусиной пенсии, и он начал "работать". Он занимал деньги у прислуги, шулерничал в картах, воровал у Маруси деньги и вещи. Однажды, идя рядом с Марусей, он вытащил из ее кармана два рубля, которые она скопила для того, чтобы купить себе башмаки. Один рубль он оставил себе, а на другой купил Калерии груш. Знакомые оставили его. Прежние посетители дома Приклонских, знакомые Маруси, теперь в глаза величали его "сиятельным шулером". Даже "девицы" в "Шато де Флер" недоверчиво глядели на него и смеялись, когда он, заняв у какого-нибудь нового знакомого денег, приглашал их с собою ужинать.

Marusya saw and understood this peak of dissoluteness...

Маруся видела и понимала этот апогей распутства...

Kaleria’s shamelessness too went crescendo.

Бесцеремонность Калерии тоже шла crescendo.

"Please don’t go rummaging through my dresses," Marusya said to her one day.

– Не ройтесь, пожалуйста, в моих платьях, – сказала ей однажды Маруся.

"Nothing will happen to your dresses from that," Kaleria answered. "And if you take me for a thief, then... very well. I’ll leave."

– Ничего от этого вашим платьям не сделается, – ответила Калерия. – А ежели вы меня считаете воровкой, то... извольте. Я уйду.

And Egorushka, cursing his sister, spent a whole week groveling at Kaleria’s feet, begging her not to leave.

И Егорушка, проклиная сестру, целую неделю провалялся у ног Калерии, прося ее не уходить.

But such a life cannot go on for long. Every tale has an end, and this little romance too came to its end.

Но недолго может продолжаться такая жизнь. Всякая повесть имеет конец, кончился и этот маленький роман.

Shrovetide came, and with it came the days that herald spring. The days grew longer, water ran down from the roofs, and from the fields came a breath of freshness, breathing which one senses spring is at hand...

Наступила масленица, и с нею наступили дни, предвестники весны. Дни стали больше, полилось с крыш, с полей повеяло свежестью, вдыхая которую, вы предчувствуете весну...

On one of the evenings of Shrovetide Nikifor sat by Marusya’s bed... Egorushka and Kaleria were not at home.

В один из масленичных вечеров Никифор сидел у постели Маруси... Егорушки и Калерии не было дома.

"I’m burning up, Nikifor," Marusya was saying.

– Я горю, Никифор, – говорила Маруся.

And Nikifor whimpered and picked at her wounds with memories of the past... He spoke of the prince, of the princess, of their life together... Described the woods where the late prince used to hunt, the fields across which he used to gallop after hares, Sevastopol. At Sevastopol the late prince had been wounded. Nikifor told her a great deal. Marusya was especially pleased by his description of the estate, sold for debts five years before.

А Никифор хныкал и разъедал ее раны воспоминаниями о прошлом... Он говорил о князе, о княгине, их житье-бытье... Описывал леса, в которых охотился покойный князь, поля, по которым он скакал за зайцами, Севастополь. В Севастополе покойный был ранен. Многое рассказал Никифор. Марусе в особенности понравилось описание усадьбы, пять лет тому назад проданной за долги.

"You’d come out onto the terrace, sometimes... Spring beginning. And, my God! You couldn’t tear your eyes away from God’s own light! The forest still black, but already such a breath of pleasure coming off it, ma’am! A fine river, deep... Your mama, in her young days, used to fish with a rod there. Would stand by the water, sometimes, whole days at a time... Loved to be out in the open air... Nature!"

– Выйдешь, бывало, на террасу... Весна это зачинается. И боже мой! Глаз бы не отрывал от света божьего! Лес еще черный, а от него так и пышет удовольствием-с! Речка славная, глубокая... Маменька ваша во младости изволила рыбку ловить удочкой... Стоят над водой, бывалыча, по целым дням... Любили-с на воздухе быть... Природа!

Nikifor grew hoarse from talking. Marusya listened to him and would not let him leave her side. On the old lackey’s face she read everything he told her of her father, her mother, the estate. She listened, gazed into his face, and longed to live, to be happy, to catch fish in that very river in which her mother had fished... The river, and beyond the river a field, and beyond the field the blue haze of forests, and over it all the sun shines and warms so gently... How good it is to live!

Охрип Никифор, рассказывая. Маруся слушала его и не отпускала от себя. На лице старого лакея она читала всё то, что он ей говорил про отца, про мать, про усадьбу. Она слушала, всматривалась в его лицо, и ей хотелось жить, быть счастливой, ловить рыбу в той самой реке, в какой ловила ее мать... Река, за рекой поле, за полем синеют леса, и над всем этим ласково сияет и греет солнце... Хорошо жить!

"Darling Nikifor," Marusya said, squeezing his dry hand, "my dear... Borrow me five rubles tomorrow... The last time... May I?"

– Голубчик, Никифор, – проговорила Маруся, сжав его сухую руку, – миленький... Займи мне завтра пять рублей... В последний раз... Можно?

"You may, ma’am... I’ve only got the five. Take it, ma’am, and God will provide..."

– Можно-с... У меня только и есть пять. Возьмите-с, а там бог пошлет...

"I’ll pay you back, dear. Just get it for me..."

– Я отдам, голубчик. Ты займи...

The next day, in the morning, Marusya dressed in her best gown, tied a pink ribbon in her hair, and went to Toporkov’s. Before leaving the house she glanced at herself in the mirror ten times. In the front hall she was met by Toporkov’s new maid.

На другой день, утром, Маруся оделась в лучшее платье, завязала волосы розовой ленточкой и пошла к Топоркову. Прежде чем выйти из дому, она десять раз взглянула на себя в зеркало. В передней Топоркова встретила ее новая горничная.

"Do you know?" the new maid asked Marusya, pulling her coat off her. "The doctor doesn’t take less than five rubles for a consultation..."

– Вы знаете? – спросила Марусю новая горничная, стаскивая с нее пальто. – Доктор меньше пяти рублей не берут за совет...

There were an especially large number of lady patients in the waiting room this time. Every piece of furniture was taken. One man was sitting even on the piano. The reception of patients began at ten o’clock. At twelve the doctor took a break for an operation and began seeing patients again at two. Marusya’s turn came only when it was already four o’clock.

Пациенток на этот раз в приемной было особенно много. Вся мебель была занята. Один мужчина сидел даже на рояле. Прием больных начался в десять часов. В двенадцать доктор сделал перерыв для операции и начал снова прием в два. Марусина очередь настала только тогда, когда было четыре часа.

Not having had her tea, worn out with waiting, trembling with fever and agitation, she did not even notice how she came to find herself in the armchair, facing the doctor. Her head was somehow empty, her mouth dry, her eyes clouded with mist. Through this mist she saw only flickering shapes... His head flickered, his hands flickered, the little hammer...

Не пившая чаю, утомленная ожиданием, дрожа от лихорадки и волнения, она и не заметила, как очутилась в кресле, против доктора. В голове ее была какая-то пустота, во рту сухо, в глазах стоял туман. Сквозь этот туман она видела одни только мельканья... Мелькала его голова, мелькали руки, молоточек...

"Did you go to Samara?" the doctor asked her. "Why didn’t you go?"

– Вы ездили в Самару? – спросил ее доктор. – Почему вы не ездили?

She answered nothing. He tapped her chest and listened. The dullness on the left side now took in nearly the whole area of the lung. A dull sound was heard at the top of the right lung as well.

Она ничего не отвечала. Он постукал по ее груди и выслушал. Притупление на левой стороне захватывало уже область почти всего легкого. Тупой звук слышался и в верхушке правого легкого.

"You needn’t go to Samara now. Don’t go," said Toporkov.

– Вам не нужно ехать в Самару. Не уезжайте, – сказал Топорков.

And Marusya, through the mist, read on his dry, serious face something resembling compassion.

И Маруся сквозь туман прочла на сухом, серьезном лице нечто похожее на сострадание.

"I won’t go," she whispered.

– Не поеду, – прошептала она.

"Tell your family not to let you out in the air. Avoid coarse, hard-to-digest food..."

– Скажите вашим родителям, чтобы они не пускали вас на воздух. Избегайте грубой, трудно варимой пищи...

Toporkov began to advise her, grew carried away, and delivered an entire lecture.

Топорков начал советовать, увлекся и прочел целую лекцию.

She sat, hearing nothing, and gazed through the mist at his moving lips. It seemed to her that he had spoken too long. At last he fell silent, rose, and, waiting for her to leave, fixed his spectacles on her.

Она сидела, ничего не слушала и сквозь туман глядела на его двигающиеся губы. Ей показалось, что он говорил слишком долго. Наконец он умолк, поднялся и, ожидая ее ухода, уставил на нее свои очки.

She did not leave. She liked sitting in this good chair, and it was frightening to go home, to Kaleria.

Она не уходила. Ей нравилось сидеть в этом хорошем кресле и страшно было идти домой, к Калерии.

"I’m finished," said the doctor. "You’re free to go."

– Я кончил, – сказал доктор. – Вы свободны.

She turned her face to him and looked at him.

Она повернула к нему свое лицо и посмотрела на него.

"Don’t send me away!" the doctor might have read in her eyes, had he been even the smallest bit of a physiognomist.

"Не гоните меня!" – прочел бы доктор в ее глазах, если бы был хоть маленьким физиономистом.

Large tears burst from her eyes, and her hands dropped helplessly to the sides of the chair.

Из глаз ее брызнули крупные слезы, руки бессильно опустились по сторонам кресла.

"I love you, doctor," she whispered.

– Я люблю вас, доктор – прошептала она.

And a red glow, like the aftermath of a great fire of the soul, spread across her face and her neck.

И красное зарево, как следствие сильного душевного пожара, разлилось по ее лицу и шее.

"I love you!" she whispered once more, and her head swayed twice, sank helplessly, and touched the table with her brow.

– Я люблю вас! – прошептала она еще раз, и голова ее покачнулась два раза, бессильно опустилась и коснулась лбом стола.

And the doctor? The doctor... blushed for the first time in the whole course of his practice. His eyes blinked, like the eyes of a boy made to kneel in a corner. Never once from any patient had he heard such words, in such a manner! From no woman, ever! Had he misheard?

А доктор? Доктор... покраснел первый раз за всё время своей практики. Глаза его замигали, как у мальчишки, которого ставят на колени. Ни от одной пациентки ни разу не слыхал он таких слов и в такой форме! Ни от одной женщины! Не ослышался ли он?

His heart stirred restlessly and began to pound... He coughed in embarrassment.

Сердце беспокойно заворочалось и застучало... Он конфузливо закашлялся.

"Mikolasha!" came a voice from the next room, and in the half-open door appeared the two rosy cheeks of his merchant wife.

– Миколаша! – послышался голос из соседней комнаты, и в полуотворенной двери показались две розовые щеки его купчихи.

The doctor made use of this call and quickly left his study. He was glad of any pretext at all, only to get out of an awkward position.

Доктор воспользовался этим зовом и быстро вышел из кабинета. Он рад был придраться хоть к чему-нибудь, лишь бы только выйти из неловкого положения.

When, ten minutes later, he came back into his study, Marusya was lying on the divan. She lay on her back, face upward. One arm hung down to the floor, along with a lock of her hair. Marusya had fainted. Toporkov, flushed, his heart pounding, walked quietly up to her and undid the lacing of her bodice. He tore off one hook and, without noticing it, tore her dress as well. Out of all the folds, gaps, and hidden corners of her dress there spilled onto the divan his own prescriptions, his own cards, visiting and photographic alike...

Когда, через десять минут, он вошел в свой кабинет, Маруся лежала на диване. Лежала она на спине, лицом вверх. Одна рука спускалась до пола вместе с прядью волос. Маруся была без чувств. Топорков, красный, с стучащим сердцем, тихо подошел к ней и расстегнул ее шнуровку. Он оторвал один крючок и, сам того не замечая, порвал ее платье. Из всех оборочек, щелочек и закоулочков платья посыпались на диван его рецепты, его карточки, визитные и фотографические...

The doctor splashed water on her face... She opened her eyes, raised herself on one elbow and, looking at the doctor, fell to thinking. She was occupied with the question: where am I?

Доктор брызнул водой в ее лицо... Она открыла глаза, приподнялась на локоть и, глядя на доктора, задумалась. Ее занимал вопрос: где я?

"I love you!" she moaned, recognizing the doctor.

– Люблю вас! – простонала она, узнав доктора.

And her eyes, full of love and entreaty, fixed on his face. She looked at him the way a wounded creature looks.

И глаза, полные любви и мольбы, остановились на его лице. Она глядела, как подстреленный зверек.

"What am I to do?" he asked, not knowing what to do... He asked in a voice Marusya did not recognize, not measured, not word-clipping, but soft, almost tender...

– Что же я могу сделать? – спросил он, не зная, что делать... Спросил он голосом, который не узнала Маруся, не мерным, не отчеканивающим, а мягким, почти нежным...

Her elbow gave way, and her head sank onto the divan, but her eyes went on looking at him still...

Локоть ее подогнулся, и голова опустилась на диван, но глаза всё еще продолжали смотреть на него...

He stood before her, read the entreaty in her eyes, and felt himself in the most dreadful position. His heart pounded in his chest, and in his head something unprecedented, unfamiliar, was taking place. A thousand uninvited memories began to swarm in his fevered head. Where had these memories come from? Could it be these eyes, with their love and entreaty, that had called them up?

Он стоял перед ней, читал в ее глазах мольбу и чувствовал себя в ужаснейшем положении. В груди стучало сердце, а в голове творилось нечто небывалое, незнакомое... Тысяча непрошенных воспоминаний закопошились в его горячей голове. Откуда взялись эти воспоминания? Неужели их вызвали эти глаза, с любовью и мольбой?

He remembered his early childhood, spent cleaning the masters’ samovars. Behind the samovars and the cuffs on the head there flickered in his memory his benefactors, his lady benefactresses in their heavy mantles, the seminary school he had been sent to for his "voice." The seminary school, with its birch rods and porridge full of grit, gave way to the seminary proper. In the seminary, Latin, hunger, dreams, reading, a love affair with the daughter of the bursar priest. He remembered how, against the wishes of his benefactors, he had run away from the seminary to the university. Ran away without a kopeck in his pocket, in worn-out boots. What charm there had been in that flight! At the university, hunger and cold for the sake of his labor... A hard road!

Он вспомнил раннее детство с чисткой барских самоваров. За самоварами и подзатыльниками замелькали в его памяти благодетели, благодетельницы в тяжелых салопах, духовное училище, куда отдали его за "голос". Духовное училище с розгами и кашей с песком уступило место семинарии. В семинарии латынь, голод, мечты, чтение, любовь с дочерью отца-эконома. Вспомнилось ему, как он, вопреки желаниям благодетелей, бежал из семинарии в университет. Бежал без гроша в кармане, в истоптанных сапогах. Сколько прелести в этом бегстве! В университете голод и холод ради труда... Трудная дорога!

At last he had triumphed, had bored his own way with his own forehead through a tunnel into life, had passed through that tunnel, and... what then? He knows his craft superbly, reads a great deal, works a great deal, and is ready to work day and night...

Наконец он победил, лбом своим пробил туннель к жизни, прошел этот туннель и... что же? Он знает превосходно свое дело, много читает, много работает и готов работать день и ночь...

Toporkov glanced sidelong at the ten- and five-ruble notes lying on his table, remembered the ladies from whom he had just taken this money, and flushed... Was it only for five-ruble notes and fine ladies that he had traveled that laborious road? Yes, only for them...

Топорков искоса поглядел на десяти– и пятирублевки, которые валялись у него на столе, вспомнил барынь, от которых только что взял эти деньги, и покраснел... Неужели только для пятирублевок и барынь он прошел ту трудовую дорогу? Да, только для них...

And under the pressure of these memories his majestic figure sank, his proud bearing vanished, and his smooth face crumpled.

И под напором воспоминаний осунулась его величественная фигура, исчезла гордая осанка и поморщилось гладкое лицо.

"What am I to do?" he whispered once more, looking at Marusya’s eyes.

– Что же я могу сделать? – прошептал он еще раз, глядя на Марусины глаза.

He was ashamed before those eyes.

Ему стало стыдно этих глаз.

And what if she should ask: what have you done, and what have you gained, in all the time of your practice?

А что если она спросит: что ты сделал и что приобрел за всё время своей практики?

Five-ruble notes and ten-ruble notes, and nothing more! Science, life, peace of mind – all given over to them. And they had given him a princely apartment, an elegant table, horses, everything, in a word, that goes by the name of comfort.

Пятирублевки и десятирублевки, и ничего больше! Наука, жизнь, покой – всё отдано им. А они дали ему княжескую квартиру, изысканный стол, лошадей, всё то, одним словом, что называется комфортом.

Toporkov remembered his seminary "ideals" and his university dreams, and these armchairs and this divan, upholstered in costly velvet, this floor, laid with a solid carpet, these wall-lamps, this three-hundred-ruble clock, appeared to him a terrible, inescapable filth!

Вспомнил Топорков свои семинарские "идеалы" и университетские мечты, и страшною, невылазною грязью показались ему эти кресла и диван, обитые дорогим бархатом, пол, устланный сплошным ковром, эти бра, эти трехсотрублевые часы!

He leaned forward and lifted Marusya up from the filth on which she lay, lifted her high, with her arms and legs...

Он подался вперед и поднял Марусю с грязи, на которой она лежала, поднял высоко, с руками и ногами...

"Don’t lie there!" he said, and turned away from the divan.

– Не лежи здесь! – сказал он и отвернулся от дивана.

And, as though in gratitude for this, a whole cascade of wondrous flaxen hair poured onto his chest... Beside his golden spectacles other eyes now shone. And what eyes! One longed simply to touch them with a finger!

И, как бы в благодарность за это, целый водопад чудных льняных волос полился на его грудь... Около его золотых очков заблистали чужие глаза. И что за глаза! Так и хочется дотронуться до них пальцем!

"Give me some tea!" she whispered.

– Дай мне чаю! – прошептала она.

...................................

The next day Toporkov sat with her in a first-class compartment. He was taking her to the South of France. Strange man! He knew there was no hope of recovery, knew it as well as he knew his own five fingers, but he took her nonetheless... The whole way he kept tapping, listening, questioning. He did not wish to believe his own knowledge, and strove with all his strength to tap and listen out, on her chest, even the smallest hope!

На другой день Топорков сидел с ней в купе первого класса. Он вез ее в Южную Францию. Странный человек! Он знал, что нет надежды на выздоровление, знал отлично, как свои пять пальцев, но вез ее... Всю дорогу он постукивал, выслушивал, расспрашивал. Не хотел он верить своим знаниям и всеми силами старался выстукать и выслушать на ее груди хоть маленькую надежду!

The money he had so zealously hoarded only yesterday he now scattered, in the most enormous quantities, along the way.

Деньги, которые еще вчера он так усердно копил, в огромнейших дозах рассыпались теперь на пути.

He would have given up everything now, if only, in one of this girl’s lungs, those cursed rales might have fallen silent! He and she wanted so badly to live! For them the sun had risen, and they awaited the day... But the sun did not save them from the dark, and... flowers do not bloom in the late autumn!

Он всё отдал бы теперь, если бы хоть в одном легком этой девушки не слышались проклятые хрипы! Ему и ей так хотелось жить! Для них взошло солнце, и они ожидали дня... Но не спасло солнце от мрака и... не цвести цветам поздней осенью!

Princess Marusya died, not having lived three whole days in the South of France.

Княжна Маруся умерла, не прожив в Южной Франции и трех дней.

Toporkov, on his return from France, took up his old life again. As before, he treats fine ladies and hoards his five-ruble notes. One can, however, notice a change in him. When speaking with a woman, he looks away, into empty space... For some reason it frightens him now, to look at a woman’s face...

Топорков, по приезде из Франции, зажил по-прежнему. По-прежнему лечит барынь и копит пятирублевки. Впрочем, можно заметить в нем и перемену. Он, говоря с женщиной, глядит в сторону, в пространство... Почему-то ему страшно делается, когда он глядит на женское лицо...

Egorushka is alive and well. He has left Kaleria and now lives with Toporkov. The doctor took him into his house and dotes on him completely. Egorushka’s chin reminds him of Marusya’s chin, and for that he lets Egorushka squander his five-ruble notes.

Егорушка жив и здоров. Он бросил Калерию и живет теперь у Топоркова. Доктор взял его к себе в дом и души в нем не чает. Егорушкин подбородок напоминает ему подбородок Маруси, и за это позволяет он Егорушке прокучивать свои пятирублевки.

Egorushka is quite content.

Егорушка очень доволен.

Late-Blooming Flowers

Cite this passage

Support this project