The Good German
Добрый немец
Headnote
1 The Good German (Добрый немец) appeared in 1887, in Chekhov’s mature comic-sketch period, when he was writing under his own name for the major humor and general-interest weeklies rather than the early “Antosha Chekhonte” magazines. It is a fast, tightly built farce of mistaken conclusions: the foreman Ivan Karlovich Shvey, a Russian-born son of a German father, returns home to Moscow after four months away, sneaks into his own bedroom by match-light meaning to surprise his wife with an affectionate wake-up – and instead finds, by the flare of five struck matches, a strange red-haired man asleep in the second bed.
2 What follows is a night-long comic set piece of escalating, entirely unfounded despair: Shvey resolves on murder, then on magnanimous suicide, writes a furious denunciation to his in-laws, and rehearses his wife’s future remorse – all while the reader waits for the mundane explanation Chekhov withholds until the final lines. The joke turns on his self-conscious, repeated insistence on being “Russian” (learned from and undercut by his broken, German-inflected Russian diction) and his readiness to swing, in a single breath, from loving Russia to wanting to “fight with Russia” and back to wanting to “fight with Germany” – a comic instability of national loyalty played for its own absurdity rather than any real point about ethnicity. The mundane resolution – the room has been let to lodgers, a red-haired locksmith and his wife, while the real Natasha and the servant occupy other quarters – deflates the entire tragedy in a line, in the classic Chekhonte manner of a plot built and dropped for a single sustained misunderstanding.
3 The title and Shvey’s status as an ethnic German (“a good German,” comically undercut by his jealous rage) place the story within the period’s stock comic typing of ethnic minorities in the Russian Empire, here played gently rather than with slurs: Shvey’s accented, broken Russian and his repeated, almost compulsive claims to Russianness are the story’s central comic device. No ethnic slurs appear in the source text, but the humor depends on national/ethnic stereotyping typical of nineteenth-century Russian comic writing, and the apparatus should flag this as period-typical ethnic characterization rather than pass it over silently.
Ivan Karlovich Shvey, senior foreman at the Funk and Co. steel foundry, had been sent by his employer to Tver to see to some order on the spot. He fussed over the order for some four months and grew so homesick for his young wife that he lost his appetite and once or twice fell to weeping. Returning now to Moscow, he kept his eyes shut the whole way and pictured to himself how he would arrive home, how the cook Marya would open the door for him, how his wife Natasha would fling herself on his neck and cry out...
Иван Карлович Швей, старший мастер на сталелитейном заводе Функ и КN, был послан хозяином в Тверь исполнить на месте какой-то заказ. Провозился он с заказом месяца четыре и так соскучился по своей молодой жене, что потерял аппетит и раза два принимался плакать. Возвращаясь назад в Москву, он всю дорогу закрывал глаза и воображал себе, как он приедет домой, как кухарка Марья отворит ему дверь, как жена Наташа бросится к нему на шею и вскрикнет...
“She isn’t expecting me,” he thought. “All the better. An unexpected joy – that’s a very good thing...”
"Она не ожидает меня, – думал он. – Тем лучше. Неожиданная радость – это очень хорошо..."
He arrived in Moscow on the evening train. While the porter went for his luggage, he managed to drink down two bottles of beer at the buffet... The beer made him feel very good-natured, so that as the cabman drove him from the station to Presnya, he kept muttering the whole way:
Приехал он в Москву с вечерним поездом. Пока артельщик ходил за его багажом, он успел выпить в буфете две бутылки пива... От пива он стал очень добрым, так что, когда извозчик вез его с вокзала на Пресню, он всё время бормотал:
“You, cabman, are a good cabman... I love Russian people!.. You are Russian, and my wife is Russian, and I am Russian... My father is German, but I am a Russian man... I wish to fight with Germany...”
– Ты, извозчик, хороший извозчик... Я люблю русских людей!.. Ты русский, и моя жена русский, и я русский... Мой отец немец, а я русский человек... Я желаю драться с Германией...
Just as he had dreamed, it was the cook Marya who opened the door for him.
Как он и мечтал, дверь отворила ему кухарка Марья.
“And you are Russian, and I am Russian...” he muttered, handing Marya the luggage. “All of us are Russian people and have Russian languages... And where is Natasha?”
– И ты русский, и я русский... – бормотал он, отдавая Марье багаж. – Все мы русские люди и имеем русские языки... А где Наташа?
“She’s asleep.”
– Она спит.
“Well, don’t wake her... Shh... I will wake her myself... I wish to give her a fright, I will be a surprise... Shhh!”
– Ну, не буди ее... Тсс... Я сам разбужу... Я желаю ее испугать и буду сюрприз... Тссс!
Sleepy Marya took the luggage and went off to the kitchen.
Сонная Марья взяла багаж и ушла в кухню.
Smiling, rubbing his hands, and winking, Ivan Karlych crept on tiptoe to the door leading into the bedroom, and, taking care not to let it creak, carefully opened it...
Улыбаясь, потирая руки и подмигивая глазом, Иван Карлыч на цыпочках подошел к двери, ведущей в спальную, и осторожно, боясь скрипнуть, отворил ее...
The bedroom was languorous and still...
В спальне было томно и тихо...
“Now I shall give her a fright,” thought Ivan Karlych, and struck a match...
"Я сейчас буду ее испугать", – подумал Иван Карлыч и зажег спичку...
But – poor German! – while the sulfur on his match was only just kindling into a blue little flame, he beheld such a picture. On the bed nearer the wall a woman lay sleeping, covered up over her head, so that only her bare heels showed; on the other bed lay a huge man with a great red-haired head and a long mustache...
Но – бедный немец! – пока на его спичке разгоралась синим огоньком сера, он увидел такую картину. На кровати, что ближе к стене, спала женщина, укрытая с головою, так что видны были одни только голые пятки; на другой кровати лежал громадный мужчина с большой рыжей головой и с длинными усами...
Ivan Karlych did not believe his own eyes and struck another match... He burned one match after another, five in all – and the picture went on presenting itself just as incredible, hideous, and outrageous. The German’s legs gave way beneath him and his back turned stiff with cold. The beery merriment went clean out of his head, and it seemed to him now that his soul had turned upside down. His first thought and desire was to seize a chair and bring it down with all his might on the red-haired head, then to grab his faithless wife by her bare heel and hurl her out the window so that she would smash clean through both sashes and go flying down with a crash onto the pavement below.
Иван Карлыч не поверил глазам своим и зажег другую спичку... Сжег он одну за другой пять спичек – и картина представлялась всё такою же невероятной, ужасной и возмутительной. У немца подкосились ноги и одеревенела от холода спина. Пивной хмель вдруг вышел из головы, и ему уже казалось, что душа перевернулась вверх ногами. Первою его мыслью и желанием было – взять стул и хватить им со всего размаха по рыжей голове, потом схватить неверную жену за голую пятку и швырнуть ее в окно так, чтобы она выбила обе рамы и со звоном полетела вниз на мостовую.
“Oh no, that isn’t enough!” he decided, after some reflection. “First I will shame them, I’ll go and call the police and the relations, and only then will I begin to kill them...”
"О нет, этого мало! – решил он после некоторого размышления. – Сначала я буду срамить их, пойду позову полицию и родню, а потом буду убивать их..."
He put on his overcoat and a minute later was already out walking in the street. Here he wept bitterly. He wept and thought about human ingratitude... That woman with the bare heels had once been a poor seamstress, and he had made her happy by turning her into the wife of a learned master craftsman who drew seven hundred and fifty rubles a year from Funk and Co.! She had been a nobody, going about in cotton print dresses like a housemaid, but thanks to him she now went about in a hat and gloves, and even Funk and Co. addressed her with the formal “you”...
Он надел шубу и через минуту уже шел по улице. Тут он горько заплакал. Он плакал и думал о людской неблагодарности... Эта женщина с голыми пятками была когда-то бедной швейкой, и он осчастливил ее, сделав женою ученого мастера, который у Функа и КN получает 750 рублей в год! Она была ничтожной, ходила в ситцевых платьях, как горничная, а благодаря ему она ходит теперь в шляпке и перчатках, и даже Функ и КN говорит ей "вы"...
And he thought: how sly and cunning women are! Natasha had made a show of marrying Ivan Karlych out of passionate love, and every week had written him tender letters in Tver...
И он думал: как ехидны и лукавы женщины! Наташа делала вид, что выходила за Ивана Карлыча по страстной любви, и каждую неделю писала ему в Тверь нежные письма...
“Oh, serpent,” thought Shvey, walking down the street. “Oh, why did I marry a Russian person? A Russian is not a good person! A barbarian, a peasant! I wish to fight with Russia, devil take me!”
"О, змея, – думал Швей, идя по улице. – О, зачем я женился на русском человеке? Русский нехороший человек! Варвар, мужик! Я желаю драться с Россией, чёрт меня возьми!"
A little while later he was thinking:
Немного погодя он думал:
“And it’s astonishing – to trade me for some scoundrel with a red head! Now, had she fallen in love with Funk and Co., I could have forgiven her, but no, she fell in love with some devil who hasn’t got a ten-kopeck piece in his pocket! Oh, I am an unhappy man!”
"И удивительно, променяла меня на какого-то каналью с рыжей головой! Ну, полюби она Функа и Ко, я простил бы ей, а то полюбила какого-то чёрта, у которого нет в кармане гривенника! О, я несчастный человек!"
Wiping his eyes, Shvey turned in at a tavern.
Отерев глаза, Швей зашел в трактир.
“Give me paper and ink!” he said to the waiter. “I wish to write!”
– Дай мне бумаги и чернил! – сказал он половому. – Я желаю писать!
With a trembling hand he wrote first a letter to his wife’s parents, who lived in Serpukhov. He wrote to the old people that an honest, learned master craftsman had no wish to live with a dissolute woman, that the parents were swine and their daughter was a swine, that Shvey wished to spit on whomever he pleased... In conclusion he demanded that the old people take their daughter back along with her red-haired scoundrel, whom he had not killed only because he had no wish to soil his hands.
Дрожащею рукою он написал сначала письмо к родителям жены, живущим в Серпухове. Он писал старикам, что честный ученый мастер не желает жить с распутной женщиной, что родители свиньи и дочери их свиньи, что Швей желает плевать на кого угодно... В заключение он требовал, чтобы старики взяли к себе свою дочь вместе с ее рыжим мерзавцем, которого он не убил только потому, что не желает марать рук.
Then he left the tavern and dropped the letter into a postbox. Until four o’clock in the morning he wandered about the city, brooding on his grief. The poor fellow grew thin, haggard, and came to the conclusion that life is a bitter mockery of fate, that to live is stupid and unworthy of a decent German. He resolved to take no vengeance either on his wife or on the red-haired man. The best thing he could do was to punish his wife with magnanimity.
Затем он вышел из трактира и опустил письмо в почтовый ящик. До четырех часов утра блуждал он по городу и думал о своем горе. Бедняга похудел, осунулся и пришел к заключению, что жизнь – это горькая насмешка судьбы, что жить – глупо и недостойно порядочного немца. Он решил не мстить ни жене, ни рыжему человеку. Самое лучшее, что он мог сделать, это – наказать жену великодушием.
“I will go and tell her everything,” he thought, walking home, “and then I will take my own life... Let her be happy with her red-haired man, I will not stand in the way...”
"Пойду выскажу ей всё, – думал он, идя домой, – а потом лишу себя жизни... Пусть будет счастлива со своим рыжим, а я мешать не буду..."
And he pictured to himself how he would die, and how his wife would languish under the torments of conscience.
И он мечтал, как он умрет и как жена будет томиться от угрызений совести.
“My property I will leave to her, yes!” he muttered, tugging at his own doorbell. “The red-haired one is better than I am – let him earn seven hundred and fifty rubles a year too!”
– Мое имущество я ей оставлю, да! – бормотал он, дергая за свой звонок. – Рыжий лучше меня, пусть-ка тоже заработает 750 рублей в год!
And this time again it was the cook Marya who opened the door for him, and she was quite astonished to see him.
И на этот раз дверь отворила ему кухарка Марья, которая очень удивилась, увидев его.
“Call Natalya Petrovna,” he said, not taking off his overcoat. “I wish to talk with her...”
– Позови Наталью Петровну, – сказал он, не снимая шубы. – Я желаю разговаривать...
A minute later a young woman stood before Ivan Karlych in nothing but her shift, barefoot, her face full of astonishment... Weeping and raising both hands in the air, the deceived husband said:
Через минуту пред Иваном Карлычем стояла молодая женщина в одной сорочке, босая и с удивленным лицом... Плача и поднимая обе руки вверх, обманутый муж говорил:
“I know everything! I cannot be deceived! With my own eyes I saw the red-haired brute with the long mustache!”
– Я всё знаю! Меня нельзя обмануть! Я собственными глазами видел рыжего скотину с длинными усами!
“Have you lost your mind!” cried his wife. “Why are you shouting like that? You’ll wake the lodgers!”
– Ты с ума сошел! – крикнула жена. – Что ты так кричишь? Разбудишь жильцов!
“Oh, the red-haired swindler!”
– О, рыжий мошенник!
“I’m telling you, don’t shout! Got himself drunk and now he’s shouting! Go to bed!”
– Говорю же тебе, не кричи! Напился пьян и кричит! Ступай спать!
“I have no wish to sleep in one bed with a red-haired man! Farewell!”
– Не желаю я спать с рыжим на одной кровати! Прощай!
“Why, you really have lost your mind!” his wife said, growing angry. “We have lodgers, don’t we! In the room that used to be our bedroom there’s a locksmith living with his wife!”
– Да ты с ума сошел! – рассердилась жена. – Ведь у нас жильцы! В той комнате, где была наша спальня, слесарь с женой живет!
“Wh– what? What locksmith?”
– А... а? Какой слесарь?
“Why, the red-haired locksmith and his wife. I let them the room for four rubles a month... Don’t shout, you’ll wake them!”
– Да рыжий слесарь с женой. Я их пустила за четыре рубля в месяц... Не кричи, а то разбудишь!
The German’s eyes bulged and he stared long at his wife; then he bowed his head and gave a slow whistle...
Немец выпучил глаза и долго смотрел на жену; потом нагнул голову и медленно свистнул...
“Now I understand...” he said.
– Теперь я понимаю... – сказал он.
A little while later his German soul had already returned to its former equilibrium, and Ivan Karlych felt splendid.
Немного погодя немецкая душа опять уже приняла свое прежнее положение, и Иван Карлыч чувствовал себя прекрасно.
“You, my dear, are Russian,” he muttered, “and the cook is Russian, and I am Russian... All of us have Russian languages... The locksmith is a good locksmith, and I wish to embrace him... Funk and Co. is also a good Funk and Co... Russia is a magnificent land... With Germany I wish to fight...”
– Ты у меня русский, – бормотал он, – и кухарка русский, и я русский... Все имеем русские языки... Слесарь – хороший слесарь, и я желаю его обнимать... Функ и Ко тоже хороший Функ и Ко... Россия великолепная земля... С Германией я желаю драться...