The Doctor
Доктор
Headnote
1 “The Doctor” (“Доктор,” 1887) is a compressed two-hander set almost entirely in a single darkening drawing room over the course of one evening. Olga Ivanovna’s son Misha lies dying of tubercular meningitis; the family doctor, Tsvetkov – her physician and a former lover – has just told her there is no hope. Chekhov stages the whole story as a duet of two people failing to speak to each other: her grief is total and inarticulate, his sympathy is real but blocked by a question he cannot stop himself from asking even as the boy dies down the hall.
2 The story’s turn is that Tsvetkov’s visit is not only a doctor’s visit. He uses the occasion of the child’s dying to press Olga Ivanovna, again and again, to confirm or deny that Misha is his son – information that matters to him only as a private wound, since he already pays, alongside at least two other men, toward the boy’s upbringing regardless of the answer. Chekhov keeps the dramatic irony brutally simple: while the mother can barely speak for weeping, the doctor delivers a genuine confession of love mixed with genuine cruelty (calling her “depraved” and “vulgar” in the same breath as his oldest attachment), and the reader is left unable to tell, any more than Tsvetkov can, whether her final answer is the truth or one more kindness offered to a man who cannot bear not to hear it. The famous background detail – a dance orchestra audible from the yard, working through a march, a waltz, a quadrille, a cotillion – ticks off the hours of the deathwatch with a cheerfulness the scene cannot use.
It was quiet in the drawing room, so quiet that one could clearly hear a horsefly, which had flown in from the yard, knocking against the ceiling. The mistress of the dacha, Olga Ivanovna, stood at the window, looking out at the flower bed and thinking. Doctor Tsvetkov, her family physician and an old acquaintance, called in to treat Misha, sat in an armchair, turning his hat over in both hands, and was thinking too. Besides the two of them there was not a soul in the drawing room or the adjoining rooms. The sun had already set, and evening shadows were beginning to settle in the corners, under the furniture, and along the cornices.
В гостиной было тихо, так тихо, что явственно слышалось, как стучал по потолку залетевший со двора слепень. Хозяйка дачи, Ольга Ивановна, стояла у окна, глядела на цветочную клумбу и думала. Доктор Цветков, ее домашний врач и старинный знакомый, приглашенный лечить Мишу, сидел в кресле, покачивал своею шляпой, которую держал в обеих руках, и тоже думал. Кроме них в гостиной и в смежных комнатах не было ни души. Солнце уже зашло, и в углах, под мебелью и на карнизах стали ложиться вечерние тени.
The silence was broken by Olga Ivanovna. “One could not imagine a more terrible misfortune,” she said, without turning from the window. “You know that without this boy my life has no value to me at all.”
Молчание было прервано Ольгой Ивановной. – Более ужасного несчастья и придумать нельзя, – сказала она, не оборачиваясь от окна. – Вы знаете, без этого мальчика жизнь не имеет для меня никакой цены.
“Yes, I know it,” said the doctor.
– Да, я знаю это, – сказал доктор.
“No value at all!” Olga Ivanovna repeated, and her voice broke. “He is everything to me. He is my joy, my happiness, my treasure, and if, as you say, I am to stop being a mother, if he... dies, then nothing will be left of me but a shadow. I shall not survive it.”
– Никакой цены! – повторила Ольга Ивановна, и голос ее дрогнул. – Он для меня всё. Он моя радость, мое счастье, мое богатство, и если, как вы говорите, я перестану быть матерью, если он... умрет, то от меня останется одна только тень. Я не переживу.
Wringing her hands, Olga Ivanovna walked from one window to the other and went on:
Ломая руки, Ольга Ивановна прошлась от одного окна к другому и продолжала:
“When he was born, I wanted to send him to the foundling home – you remember that – but, my God, how can one compare then and now? Then I was foolish, silly, flighty, but now I am a mother... do you understand? I am a mother and I want to know nothing else. Between now and then there lies a whole abyss.”
– Когда он родился, я хотела отослать его в воспитательный дом, вы это помните, но, боже мой, разве можно сравнивать тогда и теперь? Тогда я была пошла, глупа, ветрена, но теперь я мать... понимаете? я мать и больше знать ничего не хочу. Между теперешним и прошлым целая пропасть.
A silence fell again. The doctor moved from the armchair to the sofa and, turning his hat over impatiently, fixed his eyes on Olga Ivanovna. It was plain from his face that he wanted to speak and was waiting for a convenient moment.
Наступило опять молчание. Доктор пересел с кресла на диван и, нетерпеливо играя шляпой, устремил взгляд на Ольгу Ивановну. По лицу его видно было, что он хотел говорить и ждал для этого удобной минуты.
“You say nothing, but all the same I have not lost hope,” said the mistress of the house, turning round. “Why are you silent?”
– Вы молчите, но я все-таки не теряю надежды, – сказала хозяйка, оборачиваясь. – Что же вы молчите?
“I should be no less glad of hope than you, Olga, but there is none,” answered Tsvetkov. “One must look the monster straight in the eye. The boy has tubercular meningitis, and you must try to prepare yourself for his death, since no one ever recovers from this disease.”
– Я был бы рад надежде не меньше вас, Ольга, но ее нет, – ответил Цветков. – Нужно глядеть чудовищу прямо в глаза. У мальчика бугорчатка мозга, и нужно постараться приготовить себя к его смерти, так как от этой болезни никогда не выздоравливают.
“Nikolai, are you certain you are not mistaken?”
– Николай, вы уверены в том, что не ошибаетесь?
“Such questions lead nowhere. I am ready to answer as many times as you like, but it will not make things any easier for us.”
– Такие вопросы ни к чему не ведут. Я готов отвечать сколько угодно, но от этого нам не станет легче.
Olga Ivanovna pressed her face to the window drapery and wept bitterly. The doctor rose and paced the drawing room several times, then went up to her as she wept and touched her hand lightly. Judging by his hesitant movements, and by the expression of his gloomy face, dark now in the evening dusk, he wanted to say something.
Ольга Ивановна припала лицом к оконной драпировке и горько заплакала. Доктор поднялся и несколько раз прошелся по гостиной, затем подошел к плачущей и слегка коснулся ее руки. Судя по его нерешительным движениям, по выражению угрюмого лица, которое было темно от вечерних сумерек, ему хотелось что-то сказать.
“Listen, Olga,” he began. “Spare me a moment’s attention. I need to ask you about something. Though of course you have no thought for me now. I will... later...”
– Послушайте, Ольга, – начал он. – Уделите мне минуту внимания. Мне нужно спросить вас о кое-чем. Впрочем, вам теперь не до меня. Я потом... после...
He sat down again and fell to thinking. The bitter, imploring weeping, like the crying of a little girl, went on. Without waiting for it to end, Tsvetkov sighed and left the drawing room. He made his way to the nursery, to Misha. The boy still lay on his back, staring motionlessly at one point, as though listening to something. The doctor sat down on his bed and felt his pulse.
Он опять сел и задумался. Горький, умоляющий плач, похожий на плач девочки, продолжался. Не дожидаясь его конца, Цветков вздохнул и вышел из гостиной. Он направился в детскую к Мише. Мальчик по-прежнему лежал на спине и неподвижно глядел в одну точку, точно прислушиваясь. Доктор сел на его кровать и пощупал пульс.
“Misha, does your head ache?” he asked.
– Миша, болит голова? – спросил он.
Misha did not answer at once:
Миша ответил не сразу:
“Yes. I keep dreaming.”
– Да. Мне всё снится.
“What do you dream about?”
– Что же тебе снится?
“Everything...”
– Всё...
The doctor, who did not know how to talk either to weeping women or to children, stroked his hot head and muttered:
Доктор, не умевший говорить ни с плачущими женщинами, ни с детьми, погладил его по горячей голове и пробормотал:
“Never mind, poor boy, never mind... One cannot live in this world without illness... Misha, who am I? Do you know me?”
– Ничего, бедный мальчик, ничего... На этом свете нельзя прожить без болезней... Миша, кто я? Ты узнаешь?
Misha did not answer.
Миша не отвечал.
“Does your head ache very much?”
– Очень голова болит?
“Oh... very much. I keep dreaming.”
– О... очень. Мне всё снится.
Having examined him and put a few questions to the maid who was looking after the sick boy, the doctor went unhurriedly back to the drawing room. It was already dark there, and Olga Ivanovna, standing at the window, looked like a silhouette.
Осмотрев его и задав несколько вопросов горничной, которая ходила за больным, доктор не спеша вернулся в гостиную. Там уже было темно, и Ольга Ивановна, стоявшая у окна, казалась силуэтом.
“Shall I light the lamp?” asked Tsvetkov.
– Зажечь огонь? – спросил Цветков.
There was no answer. The horsefly went on flying about and knocking against the ceiling. Not a sound came from the yard, as though the whole world, along with the doctor, were thinking and dared not speak. Olga Ivanovna had stopped crying now, and, as before, gazed at the flower bed in deep silence. When Tsvetkov went up to her and, through the dusk, looked at her pale face worn out with grief, it had the same expression he had seen on it before, during attacks of the fiercest, most stupefying migraine.
Ответа не последовало. Слепень продолжал летать и стучать по потолку. Со двора не доносилось ни звука, точно весь мир заодно с доктором думал и не решался говорить. Ольга Ивановна уже не плакала, а по-прежнему в глубоком молчании глядела на цветочную клумбу. Когда Цветков подошел к ней и сквозь сумерки взглянул на ее бледное, истомленное горем лицо, у нее было такое выражение, какое ему случалось видеть ранее во время приступов сильнейшего, одуряющего мигреня.
“Nikolai Trofimych!” she called. “Listen – what if we called in a consultation?”
– Николай Трофимыч! – позвала она. – Послушайте, а если позвать консилиум?
“Very well, I shall bring one tomorrow.”
– Хорошо, я приглашу завтра.
From the doctor’s tone one could easily tell that he had little faith in the use of a consultation. Olga Ivanovna wanted to ask something more, but sobbing prevented her. She pressed her face to the drapery again. At that moment the sounds of an orchestra playing at the dacha grounds carried distinctly from the yard. One could hear not only the horns but even the violins and flutes.
По тону доктора легко можно было судить, что он плохо верил в пользу консилиума. Ольга Ивановна хотела еще что-то спросить, но рыдания помешали ей. Она опять припала лицом к драпировке. В это время со двора отчетливо донеслись звуки оркестра, игравшего на дачном кругу. Слышны были не только трубы, но даже скрипки и флейты.
“If he is suffering, why does he not cry out?” asked Olga Ivanovna. “The whole day, not a sound. He never complains and never weeps. I know God is taking this poor boy from us because we did not know how to value him. What a treasure he is!”
– Если он страдает, то почему же он молчит? – спросила Ольга Ивановна. – За весь день ни звука. Он никогда не жалуется и не плачет. Я знаю, бог берет от нас этого бедного мальчика, потому что мы не умели ценить его. Какое сокровище!
The orchestra finished the march and, a minute later, struck up a merry waltz to open the ball.
Оркестр кончил марш и минуту спустя для начала бала заиграл веселый вальс.
“Good God, is it really true that nothing can be done?” Olga Ivanovna moaned. “Nikolai! You are a doctor, you must know what to do! Understand that I shall not survive this loss! I shall not survive it!”
– Господи, да неужели нельзя ничем помочь? – простонала Ольга Ивановна. – Николай! Ты доктор и должен знать, что делать! Поймите, что я не перенесу этой потери! Я не переживу!
The doctor, who did not know how to talk to weeping women, sighed and paced quietly about the drawing room. A succession of wearisome pauses passed, broken by weeping and by questions that led nowhere. By now the orchestra had already played a quadrille, a polka, and another quadrille. It grew quite dark. In the adjoining hall the maid lit a lamp, while the doctor, still not letting go of his hat, kept meaning to say something. Olga Ivanovna went several times to her son, sat by him for half an hour at a time, and returned to the drawing room; again and again she fell to weeping and lamenting. Time dragged on painfully, and the evening seemed to have no end.
Доктор, не умевший говорить с плачущими женщинами, вздохнул и тихо зашагал по гостиной. Прошел ряд томительных пауз, прерываемых плачем и вопросами, которые ни к чему не ведут. Оркестр успел уже сыграть кадриль, польку и еще кадриль. Стало совсем темно. В смежной зале горничная зажгла лампу, а доктор всё время не выпускал из рук шляпы и собирался сказать что-то. Ольга Ивановна несколько раз уходила к сыну, сидела около него по получасу и возвращалась в гостиную; то и дело она принималась плакать и роптать. Время мучительно тянулось, – и вечер, казалось, не имел конца.
At midnight, when the orchestra had played a cotillion and fallen silent, the doctor prepared to leave.
В полночь, когда оркестр сыграл котильон и умолк, доктор собрался уезжать.
“I shall come tomorrow,” he said, pressing the mistress’s cold hand. “You should go and lie down.”
– Я завтра приеду, – сказал он, пожимая холодную руку хозяйки. – Вы ложитесь спать.
Having put on his coat in the hall and taken his cane in hand, he stood for a moment, thought, and went back into the drawing room.
Надевши в передней пальто и взявши в руки трость, он постоял, подумал и вернулся в гостиную.
“I, Olga, shall come tomorrow,” he repeated in a trembling voice. “Do you hear?”
– Я, Ольга, завтра приеду, – повторил он дрожащим голосом. – Слышите?
She did not answer, and seemed to have lost, from grief, the power of speech. Still in his coat and not letting go of his cane, Tsvetkov sat down beside her and began to speak in a soft, tender half-whisper altogether out of keeping with his solid, heavy figure:
Она не отвечала и, казалось, от горя потеряла способность говорить. В пальто и не выпуская из рук трости, Цветков сел рядом с ней и заговорил тихим, нежным полушёпотом, который совсем не шел к его солидной, тяжелой фигуре:
“Olga! In the name of your grief, which I share... Now, when a lie would be criminal, I beg you to tell me the truth. You have always assured me that this boy is my son. Is that true?”
– Ольга! Во имя вашего горя, которое я разделяю... Теперь, когда ложь преступна, я умоляю вас сказать мне правду. Вы всегда уверяли, что этот мальчик мой сын. Правда ли это?
Olga Ivanovna was silent.
Ольга Ивановна молчала.
“You were the one attachment of my life,” Tsvetkov went on, “and you cannot imagine how deeply my feeling has been wounded by the lie... Come, I beg you, Olga, tell me the truth just once in your life... At a moment like this it is impossible to lie... Tell me that Misha is not my son... I am waiting.”
– Вы были единственной привязанностью в моей жизни, – продолжал Цветков, – и вы не можете себе представить, как глубоко мое чувство оскорблялось ложью... Ну, прошу вас, Ольга, хоть раз в жизни скажите мне правду... В эти минуты невозможно лгать... Скажите, что Миша не мой сын... Я жду.
“He is yours.”
– Он ваш.
Olga Ivanovna’s face could not be seen, but Tsvetkov thought he heard a wavering in her voice. He sighed and rose.
Лицо Ольги Ивановны не было видно, но в ее голосе Цветкову послышалось колебание. Он вздохнул и поднялся.
“Even at a moment like this you bring yourself to tell a lie,” he said in his ordinary voice. “You have nothing sacred in you! Listen, understand me... In my life you were my one attachment. Yes, you were depraved, vulgar, but besides you I have loved no one in my life. That little love, now that I am growing old, makes up the one bright spot in my memories. Why do you darken it with lies? What for?”
– Даже в такие минуты вы решаетесь говорить ложь, – сказал он своим обыкновенным голосом. – У вас нет ничего святого! Послушайте, поймите меня... В моей жизни вы были единственной привязанностью. Да, были вы порочны, пошлы, но кроме вас в жизни я никого не любил. Эта маленькая любовь теперь, когда я становлюсь стар, составляет единственное светлое пятно в моих воспоминаниях. Зачем же вы затемняете его ложью? К чему?
“I do not understand you.”
– Я вас не понимаю.
“Ah, my God!” cried Tsvetkov. “You are lying, you understand perfectly well!” he cried still louder, and paced about the drawing room, angrily brandishing his cane. “Or have you forgotten? Then I shall remind you! Petrov and the lawyer Kurovsky share the paternal rights to this boy equally with me – they too, just as I do, still give you money for his upbringing to this day! Yes indeed! All of this is perfectly well known to me! I forgive the past lie, God be with it, but now, when you have grown older, at this moment, when the boy is dying, your lying is choking me! How I regret that I do not know how to speak! How I regret it!”
– А, боже мой! – крикнул Цветков. – Вы лжете, вы отлично понимаете! – крикнул он еще громче и зашагал по гостиной, сердито размахивая тростью. – Или вы забыли? Так я же вам напомню! Отеческие права на этого мальчика в одинаковой степени разделяют со мной и Петров, и адвокат Куровский, которые, так же как и я, до сих пор выдают вам деньги на воспитание сына! Да-с! Всё это мне отлично известно! Я прощаю прошлую ложь, бог с нею, но теперь, когда вы постарели, в эти минуты, когда умирает мальчик, ваше лганье душит меня! Как я жалею, что не умею говорить! Как жалею!
Tsvetkov unbuttoned his coat and, still pacing, went on:
Цветков расстегнул пальто и, продолжая шагать, говорил:
“Wretched woman! Not even a moment like this can move her! She lies now just as freely as she did nine years ago in the “Hermitage” restaurant! She is afraid that if she reveals the truth to me I shall stop giving her money! She thinks that if she did not lie, I would not love this boy! You are lying! It is base!”
– Дрянная женщина! На нее не действуют даже такие минуты! Она и теперь лжет так же свободно, как девять лет тому назад в ресторане "Эрмитаж"! Она боится, что если откроет мне истину, то я перестану выдавать ей деньги! Она думает, что если бы она не лгала, то я не любил бы этого мальчика! Вы лжете! Это низко!
Tsvetkov struck the floor with his cane and cried:
Цветков стукнул тростью по полу и крикнул:
“It is vile! A broken, twisted creature! You deserve contempt, and I ought to be ashamed of my own feeling! Yes! Your lying, through all these nine years, has stuck in my throat – I have endured it, but now – enough! Enough!”
– Это гадко! Изломанное, исковерканное создание! Вас надо презирать, и я должен стыдиться своего чувства! Да! Ваша ложь во все девять лет стоит у меня поперек горла, я терпел ее, но теперь – довольно! Довольно!
From the dark corner where Olga Ivanovna sat came the sound of weeping... Tsvetkov fell silent and cleared his throat. A silence followed. The doctor slowly buttoned his coat and began looking for his hat, which he had dropped while pacing.
Из темного угла, где сидела Ольга Ивановна, послышался плач... Цветков замолчал и крякнул. Наступило молчание. Доктор медленно застегнул пальто и стал искать шляпу, которую он уронил, шагая.
“I lost my temper,” he muttered, bending low to the floor. “I quite forgot that you have no thought for me now... God knows what I have said. Olga, pay no attention to it.”
– Я вышел из себя, – бормотал он, низко нагибаясь к полу. – Совсем выпустил из виду, что вам теперь не до меня... Бог знает, чего наговорил. Вы, Ольга, не обращайте внимания.
He found his hat and went toward the dark corner.
Он нашел шляпу и направился к темному углу.
“I have offended you,” he said in a soft, tender half-whisper. “But once more I beg you, Olga. Tell me the truth. There must be no lie standing between us... I let it slip, and now you know that Petrov and Kurovsky are no secret to me. So it should be easy for you now to tell the truth.”
– Я оскорбил вас, – сказал он тихим, нежным полушёпотом. – Но еще раз умоляю вас, Ольга. Скажите мне правду. Между нами не должна стоять ложь... Я проговорился, и вы теперь знаете, что Петров и Куровский не составляют для меня тайны. Стало быть, вам теперь легко сказать правду.
Olga Ivanovna thought a moment, and, visibly hesitating, said:
Ольга Ивановна подумала и, заметно колеблясь, сказала:
“Nikolai, I am not lying. Misha is yours.”
– Николай, я не лгу. Миша ваш.
“My God,” Tsvetkov groaned, “then I shall tell you even more: I have in my keeping your letter to Petrov, in which you call him Misha’s father! Olga, I know the truth, but I want to hear it from you! Do you hear?”
– Боже мой, – простонал Цветков, – так я же вам скажу еще больше: у меня хранится ваше письмо к Петрову где вы называете его отцом Миши! Ольга, я знаю правду, но мне хочется слышать ее от вас! Слышите?
Olga Ivanovna did not answer and went on weeping. Having waited for a reply, Tsvetkov shrugged his shoulders and went out. “I shall come tomorrow,” he called from the hall. All the way home, sitting in his carriage, he kept shrugging his shoulders and muttering:
Ольга Ивановна не отвечала и продолжала плакать. Подождав ответа, Цветков пожал плечами и вышел. – Я завтра приеду, – крикнул он из передней. Всю дорогу, сидя в своей карете, он пожимал плечами и бормотал:
“What a pity that I do not know how to speak! I have no gift for persuading and convincing. Evidently she does not understand me, if she lies! Evidently! How, then, am I to explain it to her? How?”
– Как жаль, что я не умею говорить! У меня нет дара убеждать и уверять. Очевидно, она не понимает меня, если лжет! Очевидно! Как же ей обьяснить? Как?