At Home
Дома
Headnote
1 "At Home" ("Дома") was published in 1887, in the same fertile year that produced much of Chekhov’s mature short fiction. The story is a domestic chamber piece: a widowed district-court prosecutor, Yevgeny Petrovich Bykovsky, learns from his son’s governess that his seven-year-old, Seryozha, has taken up smoking, and is left to decide what a father – rather than a judge or a schoolmaster – should do about it. Nearly the entire story unfolds in a single evening in Bykovsky’s study, alternating between dialogue with the boy and his father’s unspoken, increasingly self-doubting interior monologue.
2 The story turns Chekhov’s professional preoccupations back on the narrator himself: a prosecutor who spends his working life prohibiting, warning, and punishing finds himself helpless before his own child, unable to make logic or moral argument land the way flogging once did in his own boyhood. His reasoned lectures on property and health visibly fail to reach Seryozha, who drifts to his own associative, almost synesthetic child’s-eye view of the world (sounds as colors and shapes, people drawn taller than houses); it is not an argument but an improvised, sentimental fairy tale – about a prince who dies young from smoking – that finally moves the boy to promise he’ll stop. Bykovsky’s closing unease, that beautiful, sugared fictions succeed where raw truth fails, is the story’s real subject, anticipating Chekhov’s recurring interest in the gap between reasoned conviction and what actually changes a human heart. The story also carries an undertone of loss: both father and son are quietly marked by the death of the boy’s mother and of an uncle to consumption, which surfaces in Seryozha’s drawings and in the fairy tale’s own ending.
"Some people came from the Grigoryevs’ for a book, but I told them you weren’t at home. The postman brought the newspapers and two letters. By the way, Yevgeny Petrovich, I’d like to ask you to pay attention to Seryozha. Today, and the day before yesterday, I noticed that he’s smoking. When I began to reason with him about it, he did as he always does – stopped up his ears and sang loudly to drown out my voice."
– Приходили от Григорьевых за какой-то книгой, но я сказала, что вас нет дома. Почтальон принес газеты и два письма. Кстати, Евгений Петрович, я просила бы вас обратить ваше внимание на Сережу. Сегодня и третьего дня я заметила, что он курит. Когда я стала его усовещивать, то он, по обыкновению, заткнул уши и громко запел, чтобы заглушить мой голос.
Yevgeny Petrovich Bykovsky, a prosecutor at the district court, who had just returned from a session and was taking off his gloves in his study, looked at the governess making her report to him and laughed.
Евгений Петрович Быковский, прокурор окружного суда, только что вернувшийся из заседания и снимавший у себя в кабинете перчатки, поглядел на докладывавшую ему гувернантку и засмеялся.
"Seryozha smoking..." He shrugged his shoulders. "I can just picture the little tyke with a cigarette! How old is he now?"
– Сережа курит... – пожал он плечами. – Воображаю себе этого карапуза с папиросой! Да ему сколько лет?
"Seven. It seems trivial to you, but at his age smoking becomes a harmful and bad habit, and bad habits ought to be rooted out at the very start."
– Семь лет. Вам кажется это несерьезным, но в его годы курение составляет вредную и дурную привычку, а дурные привычки следует искоренять в самом начало.
"Quite true. And where does he get the tobacco?"
– Совершенно верно. А где он берет табак?
"From your desk."
– У вас в столе.
"Really? In that case, send him in to me."
– Да? В таком случае пришлите его ко мне.
When the governess had gone, Bykovsky sat down in the armchair before his writing desk, closed his eyes, and fell to thinking. In his imagination he pictured his Seryozha, for some reason, with an enormous, yard-long cigarette, wreathed in clouds of tobacco smoke, and this caricature made him smile; at the same time the governess’s serious, anxious face called up memories of a long-past, half-forgotten time, when smoking in school and in the nursery inspired in teachers and parents a strange, not altogether comprehensible terror. It was terror, precisely. Children were mercilessly flogged, expelled from the gymnasium, had their lives twisted out of shape, though not one of the teachers or fathers knew exactly wherein lay the harm and the criminality of smoking. Even very intelligent people had no scruples about waging war on a vice they did not understand. Yevgeny Petrovich remembered his gymnasium headmaster, a very learned and good-natured old man, who used to take such fright whenever he caught a schoolboy with a cigarette that he would turn pale, immediately convene an emergency staff meeting, and sentence the guilty party to expulsion. Such, evidently, is the law of communal life: the less an evil is understood, the more fiercely and crudely it is fought.
По уходе гувернантки Быковский сел в кресло перед письменным столом, закрыл глаза и стал думать. Он рисовал в воображении своего Сережу почему-то с громадной, аршинной папироской, в облаках табачного дыма, и эта карикатура заставляла его улыбаться; в то же время серьезное, озабоченное лицо гувернантки вызвало в нем воспоминания о давно прошедшем, наполовину забытом времени, когда курение в школе и в детской внушало педагогам и родителям странный, не совсем понятный ужас. То был именно ужас. Ребят безжалостно пороли, исключали из гимназии, коверкали им жизни, хотя ни один из педагогов и отцов не знал, в чем именно заключается вред и преступность курения. Даже очень умные люди не затруднялись воевать с пороком, которого не понимали. Евгений Петрович вспомнил своего директора гимназии, очень образованного и добродушного старика, который так пугался, когда заставал гимназиста с папироской, что бледнел, немедленно собирал экстренный педагогический совет и приговаривал виновного к исключению. Уж таков, вероятно, закон общежития: чем непонятнее зло, тем ожесточеннее и грубее борются с ним.
The prosecutor recalled two or three expelled boys, their subsequent lives, and could not help thinking that punishment very often does far more harm than the crime itself. A living organism has the capacity to adapt quickly, to grow accustomed and inured to any atmosphere whatever; otherwise a person would have to feel, every minute, what an unreasoning foundation his reasonable activity so often rests upon, and how little considered truth and certainty there is even in such responsible pursuits, so terrible in their consequences, as teaching, the law, literature...
Вспомнил прокурор двух-трех исключенных, их последующую жизнь и не мог не подумать о том, что наказание очень часто приносит гораздо больше зла, чем само преступление. Живой организм обладает способностью быстро приспособляться, привыкать и принюхиваться к какой угодно атмосфере, иначе человек должен был бы каждую минуту чувствовать, какую неразумную подкладку нередко имеет его разумная деятельность и как еще мало осмысленной правды и уверенности даже в таких ответственных, страшных по результатам деятельностях, как педагогическая, юридическая, литературная...
And thoughts of this kind, light and diffuse, of the sort that come only to a tired, resting brain, began to drift through Yevgeny Petrovich’s head; they arise no one knows whence or why, linger briefly, and seem to crawl along the surface of the brain without going deep. For people obliged to think in an official, single-track manner for whole hours, even days at a stretch, such free, homely thoughts constitute a kind of comfort, an agreeable ease.
И подобные мысли, легкие и расплывчатые, какие приходят только в утомленный, отдыхающий мозг, стали бродить в голове Евгения Петровича; являются они неизвестно откуда и зачем, недолго остаются в голове и, кажется, ползают по поверхности мозга, не заходя далеко вглубь. Для людей, обязанных по целым часам и даже дням думать казенно, в одном направлении, такие вольные, домашние мысли составляют своего рода комфорт, приятное удобство.
It was going on nine in the evening. Overhead, beyond the ceiling, on the second floor, someone was pacing from corner to corner, and higher still, on the third floor, four hands were playing scales. The pacing of a man who, judging by his nervous gait, was either brooding painfully over something or suffering from a toothache, together with the monotonous scales, lent the evening stillness something drowsy, conducive to lazy musing. Two rooms away, in the nursery, the governess and Seryozha were talking.
Был девятый час вечера. Наверху, за потолком, во втором этаже кто-то ходил из угла в угол, а еще выше, на третьем этаже, четыре руки играли гаммы. Шаганье человека, который, судя по нервной походке, о чем-то мучительно думал или же страдал зубною болью, и монотонные гаммы придавали тишине вечера что-то дремотное, располагающее к ленивым думам. Через две комнаты в детской разговаривали гувернантка и Сережа.
"Pa-pa’s home!" the boy sang out. "Papa’s ho-ome! Pa! pa! pa!"
– Па-па приехал! – запел мальчик. – Папа прие-хал! Па! па! па!
"Votre pere vous appelle, allez vite! Your father is calling you, go quickly! (French)" cried the governess, chirping like a startled bird. "They’re speaking to you!"
– Votre pere vous appelle, allez vite! Ваш отец вас зовет, идите скорее! (франц.) – крикнула гувернантка, пискнув, как испуганная птица. – Вам говорят!
"Now what am I going to say to him?" thought Yevgeny Petrovich.
"Что же я ему, однако, скажу?" – подумал Евгений Петрович.
But before he had time to think of anything, his son Seryozha, a boy of seven, was already coming into the study. He was a creature whose sex could be guessed only by his clothing: puny, pale-faced, fragile... He was languid in body, like a hothouse vegetable, and everything about him seemed extraordinarily delicate and soft: his movements, his curly hair, his gaze, his velvet jacket.
Но прежде чем он успел надумать что-либо, в кабинет уже входил его сын Сережа, мальчик семи лет. Это был человек, в котором только по одежде и можно было угадать его пол: тщедушный, белолицый, хрупкий... Он был вял телом, как парниковый овощ, и всё у него казалось необыкновенно нежным и мягким: движения, кудрявые волосы, взгляд, бархатная куртка.
"Hello, papa!" he said in a soft voice, climbing onto his father’s knees and quickly kissing him on the neck. "Did you call me?"
– Здравствуй, папа! – сказал он мягким голосом, полезая к отцу на колени и быстро целуя его в шею. – Ты меня звал?
"One moment, one moment, Sergei Yevgenyich," answered the prosecutor, setting him at arm’s length. "Before we start kissing, we need to talk, and talk seriously... I’m angry with you and I don’t love you anymore. You may as well know it, my boy: I don’t love you, and you’re no son of mine... Yes."
– Позвольте, позвольте, Сергей Евгеньич, – ответил прокурор, отстраняя его от себя. – Прежде чем целоваться, нам нужно поговорить, и поговорить серьезно... Я на тебя сердит и больше тебя не люблю. Так и знай, братец: я тебя не люблю, и ты мне не сын... Да.
Seryozha looked intently at his father, then shifted his glance to the desk and shrugged his shoulders.
Сережа пристально поглядел на отца, потом перевел взгляд на стол и пожал плечами.
"What have I done to you?" he asked in bewilderment, blinking his eyes. "I haven’t been in your study once today, and I haven’t touched anything."
– Что же я тебе сделал? – спросил он в недоумении, моргая глазами. – Я сегодня у тебя в кабинете ни разу не был и ничего не трогал.
"Just now Natalya Semyonovna complained to me that you smoke... Is that true? Do you smoke?"
– Сейчас Наталья Семеновна жаловалась мне, что ты куришь... Это правда? Ты куришь?
"Yes, I smoked once... That’s true!.."
– Да, я раз курил... Это верно!..
"There, you see, and now you’re lying on top of it," said the prosecutor, frowning to mask his smile. "Natalya Semyonovna saw you smoking twice. So you stand convicted of three bad deeds: you smoke, you take other people’s tobacco from the desk, and you lie. Three offenses!"
– Вот видишь, ты еще и лжешь вдобавок, – сказал прокурор, хмурясь и тем маскируя свою улыбку. – Наталья Семеновна два раза видела, как ты курил. Значит, ты уличен в трех нехороших поступках: куришь, берешь из стола чужой табак и лжешь. Три вины!
"Ah, that’s right!" Seryozha remembered, and his eyes smiled. "That’s true, true! I smoked twice: today and before."
– Ах, да-а! – вспомнил Сережа, и глаза его улыбнулись. – Это верно, верно! Я два раза курил: сегодня и прежде.
"There, you see, so it’s not once but twice... I’m very, very displeased with you! You used to be a good boy, but now, I see, you’ve gone bad and turned wicked."
– Вот видишь, значит не раз, а два раза... Я очень, очень тобой недоволен! Прежде ты был хорошим мальчиком, но теперь, я вижу, испортился и стал плохим.
Yevgeny Petrovich straightened Seryozha’s collar and thought:
Евгений Петрович поправил на Сереже воротничок и подумал:
"What else should I say to him?"
"Что же еще сказать ему?"
"Yes, it’s not good," he went on. "I didn’t expect this of you. In the first place, you have no right to take tobacco that doesn’t belong to you. Every person has the right to use only what is his own property; and if he takes what belongs to someone else, then... he’s not a good person!" ("That’s not what I mean to say to him!" thought Yevgeny Petrovich.) "For instance, Natalya Semyonovna has a trunk with dresses in it. That’s her trunk, and neither I nor you dare touch it, because it isn’t ours. Isn’t that so? You have little horses and picture books... I don’t take them, do I? Perhaps I’d like to take them, but... they aren’t mine, they’re yours!"
– Да, нехорошо, – продолжал он. – Я от тебя не ожидал этого. Во-первых, ты не имеешь права брать табак, который тебе не принадлежит. Каждый человек имеет право пользоваться только своим собственным добром, ежели же он берет чужое, то... он нехороший человек! ("Не то я ему говорю!" – подумал Евгений Петрович.) Например, у Натальи Семеновны есть сундук с платьями. Это ее сундук, и мы, то есть ни я, ни ты, не смеем трогать его, так как он не наш. Ведь правда? У тебя есть лошадки и картинки... Ведь я их не беру? Может быть, я и хотел бы их взять, но... ведь они не мои, а твои!
"Take them, if you like!" said Seryozha, raising his eyebrows. "Please, papa, don’t be shy, take them! That little yellow dog on your desk is mine, but I don’t mind at all... Let it stand there!"
– Возьми, если хочешь! – сказал Сережа, подняв брови. – Ты, пожалуйста, папа, не стесняйся, бери! Эта желтенькая собачка, что у тебя на столе, моя, но ведь я ничего... Пусть себе стоит!
"You don’t understand me," said Bykovsky. "You gave me the dog, it’s mine now, and I can do whatever I like with it; but I never gave you the tobacco! The tobacco is mine!" ("I’m not explaining this to him properly!" thought the prosecutor. "Not that! Not that at all!") "If I want to smoke someone else’s tobacco, then first of all I have to ask permission..."
– Ты меня не понимаешь, – сказал Быковский. – Собачку ты мне подарил, она теперь моя, и я могу делать с ней всё, что хочу; но ведь табаку я не дарил тебе! Табак мой! ("Не так я ему объясняю! – подумал прокурор. – Не то! Совсем не то!") Если мне хочется курить чужой табак, то я, прежде всего, должен попросить позволения...
Lazily stringing phrase to phrase, and fitting his speech to a child’s understanding, Bykovsky went on explaining to his son what property means. Seryozha looked at his father’s chest and listened attentively (he loved talking with his father in the evenings), then leaned his elbows on the edge of the desk and began to squint his nearsighted eyes at the papers and the inkstand. His gaze wandered over the desk and came to rest on a bottle of gum arabic.
Лениво цепляя фразу к фразе и подделываясь под детский язык, Быковский стал объяснять сыну, что значит собственность. Сережа глядел ему в грудь и внимательно слушал (он любил по вечерам беседовать с отцом), потом облокотился о край стола и начал щурить свои близорукие глаза на бумаги и чернильницу. Взгляд его поблуждал по столу и остановился на флаконе с гуммиарабиком.
"Papa, what’s glue made of?" he asked suddenly, bringing the bottle up to his eyes.
– Папа, из чего делается клей? – вдруг спросил он, поднося флакон к глазам.
Bykovsky took the bottle from his hands, set it back in its place, and went on:
Быковский взял из его рук флакон, поставил на место и продолжал:
"In the second place, you smoke... That’s very bad! If I smoke, it doesn’t follow from that that smoking is all right. I smoke, and I know it’s foolish; I scold myself and don’t like myself for it..." ("What a cunning pedagogue I am!" thought the prosecutor.) "Tobacco is very harmful to health, and whoever smokes dies before his time. It’s especially harmful for someone as small as you to smoke. Your chest is weak, you haven’t grown strong yet, and in weak people tobacco smoke brings on consumption and other illnesses. Why, Uncle Ignaty died of consumption. If he hadn’t smoked, he might well be alive today."
– Во-вторых, ты куришь... Это очень нехорошо! Если я курю, то из этого еще не следует, что курить можно. Я курю и знаю, что это неумно, браню и не люблю себя за это... ("Хитрый я педагог!" – подумал прокурор.) Табак сильно вредит здоровью, и тот, кто курит, умирает раньше, чем следует. Особенно же вредно курить таким маленьким, как ты. У тебя грудь слабая, ты еще не окреп, а у слабых людей табачный дым производит чахотку и другие болезни. Вот дядя Игнатий умер от чахотки. Если бы он не курил, то, быть может, жил бы до сегодня.
Seryozha gazed pensively at the lamp, touched the lampshade with his finger, and sighed.
Сережа задумчиво поглядел на лампу, потрогал пальцем абажур и вздохнул.
"Uncle Ignaty played the violin so well!" he said. "His violin is at the Grigoryevs’ now!"
– Дядя Игнатий хорошо играл на скрипке! – сказал он. – Его скрипка теперь у Григорьевых!
Seryozha again leaned his elbows on the edge of the desk and fell to thinking. On his pale face there settled an expression as though he were listening to something, or following the course of his own thoughts; sorrow, and something resembling fright, showed in his big, unblinking eyes. He was probably thinking now of death, which had so recently taken away his mother and Uncle Ignaty. Death carries mothers and uncles off to the other world, and their children and their violins remain on earth. The dead live in heaven, somewhere near the stars, and look down from there upon the earth. Can they bear the separation?
Сережа опять облокотился о край стола и задумался. На бледном лице его застыло такое выражение, как будто он прислушивался или же следил за развитием собственных мыслей; печаль и что-то похожее на испуг показались в его больших, немигающих глазах. Вероятно, он думал теперь о смерти, которая так недавно взяла к себе его мать и дядю Игнатия. Смерть уносит на тот свет матерей и дядей, а их дети и скрипки остаются на земле. Покойники живут на небе где-то около звезд и глядят оттуда на землю. Выносят ли они разлуку?
"What am I going to say to him?" thought Yevgeny Petrovich. "He isn’t listening to me. Evidently he doesn’t consider either his own misdeeds or my arguments to be of any importance. How am I to drive it into him?"
"Что я ему скажу? – думал Евгений Петрович. – Он меня не слушает. Очевидно, он не считает важными ни своих проступков, ни моих доводов. Как втолковать ему?"
The prosecutor rose and began pacing about the study.
Прокурор поднялся и заходил по кабинету.
"In the old days, in my time, these questions were settled remarkably simply," he mused. "Any boy caught smoking was flogged. The faint-hearted and the cowardly really did give up smoking after that; whoever was a bit braver and cleverer began, after his flogging, to carry his tobacco in his boot-leg and smoke in the shed. When he was caught in the shed and flogged again, he went off to smoke by the river... and so on, until the lad grew up. My own mother, to keep me from smoking, used to buy me off with money and sweets. Now such methods seem paltry and immoral. Taking his stand on logic, the modern pedagogue tries to see that a child absorbs good principles not out of fear, not out of a desire to distinguish himself or win a reward, but consciously."
"Прежде, в мое время, эти вопросы решались замечательно просто, – размышлял он. – Всякого мальчугу, уличенного в курении, секли. Малодушные и трусы, действительно, бросали курить, кто же похрабрее и умнее, тот после порки начинал табак носить в голенище, а курить в сарае. Когда его ловили в сарае и опять пороли, он уходил курить на реку... и так далее, до тех пор, пока малый не вырастал. Моя мать, чтобы я не курил, задаривала меня деньгами и конфектами. Теперь же эти средства представляются ничтожными и безнравственными. Становясь на почву логики, современный педагог старается, чтобы ребенок воспринимал добрые начала не из страха, не из желания отличиться или получить награду, а сознательно".
While he paced and pondered, Seryozha climbed up onto a chair at the side of the desk, folding his legs under him, and began to draw. So that he would not soil the business papers or touch the ink, a stack of quarter sheets, cut on purpose for him, lay on the desk, along with a blue pencil.
Пока он ходил и думал, Сережа взобрался с ногами на стул сбоку стола и начал рисовать. Чтобы он не пачкал деловых бумаг и не трогал чернил, на столе лежала пачка четвертух, нарезанных нарочно для него, и синий карандаш.
"Today the cook was shredding cabbage and cut her finger," he said, drawing a little house and moving his eyebrows. "She screamed so loud that we all got frightened and ran to the kitchen. How silly! Natalya Semyonovna tells her to soak her finger in cold water, but she sucks it instead... And how can she put a dirty finger in her mouth! Papa, that’s not proper, is it!"
– Сегодня кухарка шинковала капусту и обрезала себе палец, – сказал он, рисуя домик и двигая бровями. – Она так крикнула, что мы все перепугались и побежали в кухню. Такая глупая! Наталья Семеновна велит ей мочить палец в холодную воду, а она его сосет... И как она может грязный палец брать в рот! Папа, ведь это неприлично!
Further on he related how, during dinner, a barrel-organ player had come into the yard with a little girl, who sang and danced to the music.
Дальше он рассказал, что во время обеда во двор заходил шарманщик с девочкой, которая пела и плясала под музыку.
"He has his own current of thoughts!" mused the prosecutor. "He has his own little world inside his head, and in his own way he knows what’s important and what isn’t. To take hold of his attention and his understanding, it isn’t enough to counterfeit his manner of speech – one must also know how to think in his fashion. He would understand me perfectly if I really were sorry about the tobacco, if I’d taken offense, burst into tears... That’s precisely why mothers are irreplaceable in raising children – because they know how to feel, weep, and laugh together with them. Logic and morality can do nothing here. Well, what else am I to say to him? What?"
"У него свое течение мыслей! – думал прокурор. – У него в голове свой мирок, и он по-своему знает, что важно и не важно. Чтобы овладеть его вниманием и сознанием, недостаточно подтасовываться под его язык, но нужно также уметь и мыслить на его манер. Он отлично бы понял меня, если бы мне в самом деле было жаль табаку, если бы я обиделся, заплакал... Потому-то матери незаменимы при воспитании, что они умеют заодно с ребятами чувствовать, плакать, хохотать... Логикой же и моралью ничего не поделаешь. Ну, что я ему еще скажу? Что?"
And it seemed strange and comical to Yevgeny Petrovich that he, an experienced man of the law who had spent half his life in every manner of prohibition, warning, and punishment, should be utterly at a loss and not know what to say to a small boy.
И Евгению Петровичу казалось странным и смешным, что он, опытный правовед, полжизни упражнявшийся во всякого рода пресечениях, предупреждениях и наказаниях, решительно терялся и не знал, что сказать мальчику.
"Listen, give me your word of honor that you won’t smoke anymore," he said.
– Послушай, дай мне честное слово, что ты больше не будешь курить, – сказал он.
"Wo-ord of ho-onor!" sang Seryozha, pressing hard on his pencil and bending over his drawing. "Wo-ord of ho-onor! Word! word!"
– Че-естное слово! – запел Сережа, сильно надавливая карандаш и нагибаясь к рисунку. – Че-естное сло-во! Во! во!
"But does he even know what a word of honor means?" Bykovsky asked himself. "No, I’m a poor mentor! If one of my fellow teachers, or one of our judicial people, could look into my head just now, he’d call me a milksop, and might well suspect me of excessive philosophizing... But then in school and in court all these confounded questions are settled far more simply than at home; there one deals with people one doesn’t love to distraction, whereas love is exacting and complicates matters. If this little fellow were not my son but my pupil, or a man in the dock, I wouldn’t be such a coward, and my thoughts wouldn’t go scattering like this!.."
"А знает ли он, что значит честное слово? – спросил себя Быковский. – Нет, плохой я наставник! Если бы кто-нибудь из педагогов или из наших судейских заглянул сейчас ко мне в голову, то назвал бы меня тряпкой и, пожалуй, заподозрил бы в излишнем мудровании... Но ведь в школе и в суде все эти канальские вопросы решаются гораздо проще, чем дома; тут имеешь дело с людьми, которых без ума любишь, а любовь требовательна и осложняет вопрос. Если бы этот мальчишка был не сыном, а моим учеником или подсудимым, я не трусил бы так и мои мысли не разбегались бы!.."
Yevgeny Petrovich sat down at the desk and drew one of Seryozha’s drawings toward himself. On it was depicted a house with a crooked roof and smoke that zigzagged out of the chimney like lightning, all the way to the very edge of the quarter sheet; beside the house stood a soldier with dots for eyes and a bayonet shaped like the figure 4.
Евгений Петрович сел за стол и потянул к себе один из рисунков Сережи. На этом рисунке был изображен дом с кривой крышей и с дымом, который, как молния, зигзагами шел из труб до самого края четвертухи; возле дома стоял солдат с точками вместо глаз и со штыком, похожим на цифру 4.
"A person can’t be taller than a house," said the prosecutor. "Look – your roof comes only up to the soldier’s shoulder."
– Человек не может быть выше дома, – сказал прокурор. – Погляди: у тебя крыша приходится по плечо солдату.
Seryozha climbed onto his father’s knees and squirmed about for a while, settling himself more comfortably.
Сережа полез на его колени и долго двигался, чтобы усесться поудобней.
"No, papa!" he said, looking at his drawing. "If you draw the soldier small, you won’t be able to see his eyes."
– Нет, папа! – сказал он, посмотрев на свой рисунок. – Если ты нарисуешь солдата маленьким, то у него не будет видно глаз.
Was it worth arguing with him? From his daily observations of his son, the prosecutor had become convinced that children, like savages, have their own artistic notions and their own peculiar requirements, inaccessible to adult understanding. Under close observation, Seryozha might have struck a grown-up as abnormal. He found it perfectly possible and reasonable to draw people taller than houses, to render with his pencil not only objects but his own sensations as well. Thus, the sounds of an orchestra he depicted as spherical, smoky blotches, a whistle as a spiral thread... In his understanding sound was closely bound up with shape and color, so that, when coloring letters, he invariably painted the sound L yellow, M red, A black, and so on.
Нужно ли было оспаривать его? Из ежедневных наблюдений над сыном прокурор убедился, что у детей, как у дикарей, свои художественные воззрения и требования своеобразные, недоступные пониманию взрослых. При внимательном наблюдении, взрослому Сережа мог показаться ненормальным. Он находил возможным и разумным рисовать людей выше домов, передавать карандашом, кроме предметов, и свои ощущения. Так, звуки оркестра он изображал в виде сферических, дымчатых пятен, свист – в виде спиральной нити... В его понятии звук тесно соприкасался с формой и цветом, так что, раскрашивая буквы, он всякий раз неизменно звук Л красил в желтый цвет, М – в красный, А – в черный и т. д.
Abandoning his drawing, Seryozha shifted about once more, found a comfortable position, and busied himself with his father’s beard. First he carefully smoothed it out, then parted it in two and set about combing it into side-whiskers.
Бросив рисунок, Сережа еще раз подвигался, принял удобную позу и занялся отцовской бородой. Сначала он старательно разгладил ее, потом раздвоил и стал зачесывать ее в виде бакенов.
"Now you look like Ivan Stepanovich," he muttered, "but in a minute you’ll look... like our doorman. Papa, why do doormen stand by the doors? So as not to let thieves in?"
– Теперь ты похож на Ивана Степановича, – бормотал он, – а вот сейчас будешь похож... на нашего швейцара. Папа, зачем это швейцары стоят около дверей? Чтоб воров не пускать?
The prosecutor felt the boy’s breath on his face, his cheek kept brushing against the boy’s hair, and something warm and soft settled over his soul, so soft that it seemed not only his hands but his whole soul lay on the velvet of Seryozha’s jacket. He looked into the boy’s big, dark eyes, and it seemed to him that out of those wide pupils there gazed at him his mother, and his wife, and everything he had ever loved.
Прокурор чувствовал на лице его дыхание, то и дело касался щекой его волос, и на душе у него становилось тепло и мягко, так мягко, как будто не одни руки, а вся душа его лежала на бархате Сережиной куртки. Он заглядывал в большие, темные глаза мальчика, и ему казалось, что из широких зрачков глядели на него и мать, и жена, и всё, что он любил когда-либо.
"And this is the one you’re to go flogging..." he thought. "This is the one you’re to go devising punishments for! No, we’re in no position to set up as educators. In the old days people were simpler, thought less, and so decided questions boldly. But we think too much, logic has eaten us up... The more developed a person is, the more he reflects and goes into subtleties, the more irresolute and mistrustful he becomes, and the more timidly he sets about anything. Indeed, if you think it through, how much courage and self-belief it takes to undertake to teach, to judge, to write a fat book..."
"Вот тут и пори его... – думал он. – Вот тут и изволь измышлять наказания! Нет, куда уж нам в воспитатели лезть. Прежде люди просты были, меньше думали, потому и вопросы решали храбро. А мы думаем слишком много, логика нас заела... Чем развитее человек, чем больше он размышляет и вдается в тонкости, тем он нерешительнее, мнительнее и тем с большею робостью приступает к делу. В самом деле, если поглубже вдуматься, сколько надо иметь храбрости и веры в себя, чтобы браться учить, судить, сочинять толстую книгу..."
Ten o’clock struck.
Пробило десять часов.
"Well, my boy, it’s time for bed," said the prosecutor. "Say good night and off you go."
– Ну, мальчик, спать пора, – сказал прокурор. – Прощайся и иди.
"No, papa," Seryozha made a face, "I’ll sit up a little longer. Tell me something! Tell me a fairy tale."
– Нет, папа, – поморщился Сережа, – я еще посижу. Расскажи мне что-нибудь! Расскажи сказку.
"Very well, but straight to bed after the tale."
– Изволь, только после сказки – сейчас же спать.
On free evenings Yevgeny Petrovich was in the habit of telling Seryozha fairy tales. Like most busy men, he did not know a single poem by heart and could not remember a single tale, so that every time he had to improvise. He would usually begin with the stock formula, "In a certain kingdom, in a certain realm," then pile up all manner of innocent nonsense, and, in telling the beginning, would have no idea at all what the middle and the end would turn out to be. Scenes, characters, and situations were seized upon at random, on the spur of the moment, while the plot and the moral somehow followed of their own accord, quite apart from the storyteller’s intention. Seryozha was very fond of these improvisations, and the prosecutor had noticed that the plainer and more unassuming the plot turned out, the more powerfully it worked on the boy.
В свободные вечера Евгений Петрович имел обыкновение рассказывать Сереже сказки. Как и большинство деловых людей, он не знал наизусть ни одного стихотворения и не помнил ни одной сказки, так что всякий раз ему приходилось импровизировать. Обыкновенно он начинал с шаблона "В некотором царстве, в некотором государстве", далее громоздил всякий невинный вздор и, рассказывая начало, совсем не знал, каковы будут середина и конец. Картины, лица и положения брались наудачу, экспромтом, а фабула и мораль вытекали как-то сами собой, помимо воли рассказчика. Сережа очень любил такие импровизации, и прокурор замечал, что чем скромнее и незатейливее выходила фабула, тем сильнее она действовала на мальчика.
"Listen," he began, raising his eyes to the ceiling. "In a certain kingdom, in a certain realm, there once lived an old, very old tsar, with a long gray beard and... and such whiskers. Well now, he lived in a glass palace, which sparkled and shone in the sun like a great block of pure ice. And the palace, my boy, stood in an immense garden, where, you know, oranges grew... bergamots, sweet cherries... tulips bloomed, and roses, and lilies of the valley, and birds of every color sang... Yes... On the trees hung little glass bells, which, when the wind blew, rang so softly you could listen to them forever. Glass gives a softer, gentler sound than metal... Well now, what else? In the garden fountains played... Do you remember, you saw a fountain at Aunt Sonya’s country house? Well, just such fountains stood in the tsar’s garden, only very much bigger, and the jet of water reached to the very top of the tallest poplar."
– Слушай, – начал он, поднимая глаза к потолку. – В некотором царстве, в некотором государстве жил-был себе старый, престарелый царь с длинной седой бородой и... и с этакими усищами. Ну-с, жил он в стеклянном дворце, который сверкал и сиял на солнце, как большой кусок чистого льда. Дворец же, братец ты мой, стоял в громадном саду, где, знаешь, росли апельсины... бергамоты, черешни... цвели тюльпаны, розы, ландыши, пели разноцветные птицы... Да... На деревьях висели стеклянные колокольчики, которые, когда дул ветер, звучали так нежно, что можно было заслушаться. Стекло дает более мягкий и нежный звук, чем металл... Ну-с, что же еще? В саду били фонтаны... Помнишь, ты видел на даче у тети Сони фонтан? Вот точно такие же фонтаны стояли в царском саду, но только в гораздо больших размерах, и струя воды достигала верхушки самого высокого тополя.
Yevgeny Petrovich thought a moment and went on:
Евгений Петрович подумал и продолжал:
"The old tsar had a single son and heir to the kingdom – a boy just as small as you. He was a good boy. He never threw tantrums, went to bed early, never touched anything on the desk, and... and altogether was a clever little fellow. He had only one fault – he smoked..."
– У старого царя был единственный сын и наследник царства – мальчик, такой же маленький, как ты. Это был хороший мальчик. Он никогда не капризничал, рано ложился спать, ничего не трогал на столе и... и вообще был умница. Один только был у него недостаток – он курил...
Seryozha listened intently and, without blinking, gazed into his father’s eyes. The prosecutor went on, thinking to himself, "Now what comes next?" He dragged it out and chewed it over for a long while, as they say, and ended like this:
Сережа напряженно слушал и, не мигая, глядел отцу в глаза. Прокурор продолжал и думал: "Что же дальше?" Он долго, как говорится, размазывал да жевал и кончил так:
"From smoking, the young prince fell ill with consumption and died when he was twenty. The frail and sickly old man was left without any help at all. There was no one to govern the kingdom and defend the palace. Enemies came, killed the old man, destroyed the palace, and now there are no more sweet cherries in the garden, or birds, or little bells... So there, my boy..."
– От курения царевич заболел чахоткой и умер, когда ему было 20 лет. Дряхлый и болезненный старик остался без всякой помощи. Некому было управлять государством и защищать дворец. Пришли неприятели, убили старика, разрушили дворец, и уж в саду теперь нет ни черешен, ни птиц, ни колокольчиков... Так-то, братец...
Such an ending seemed to Yevgeny Petrovich himself comical and naive, but on Seryozha the whole tale made a powerful impression. Once again his eyes clouded over with sorrow and something resembling fright; for a moment he gazed pensively at the dark window, gave a start, and said in a sinking voice:
Такой конец самому Евгению Петровичу казался смешным и наивным, но на Сережу вся сказка произвела сильное впечатление. Опять его глаза подернулись печалью и чем-то похожим на испуг; минуту он глядел задумчиво на темное окно, вздрогнул и сказал упавшим голосом:
"I won’t smoke anymore..."
– Не буду я больше курить...
When he had said good night and gone off to bed, his father paced softly from corner to corner and smiled.
Когда он простился и ушел спать, его отец тихо ходил из угла в угол и улыбался.
"They’ll say it was the beauty of it that worked, the artistic form," he reflected, "let it be so, but that’s no comfort. All the same, it isn’t the real remedy... Why must morality and truth be served up not in their raw state, but with additives, invariably sugar-coated and gilded, like pills? It’s abnormal... Falsification, deception... conjuring tricks..."
"Скажут, что тут подействовала красота, художественная форма, – размышлял он, – пусть так, но это не утешительно. Все-таки это не настоящее средство... Почему мораль и истина должны подноситься не в сыром виде, а с примесями, непременно в обсахаренном и позолоченном виде, как пилюли? Это ненормально... Фальсификация, обман... фокусы..."
He remembered the jurors, who absolutely must be addressed with a "speech," the public, which absorbs history only through epic legends and historical novels, and himself, who had drawn his own sense of life not from sermons and statutes but from fables, novels, verses...
Вспомнил он присяжных заседателей, которым непременно нужно говорить "речь", публику, усваивающую историю только по былинам и историческим романам, себя самого, почерпавшего житейский смысл не из проповедей и законов, а из басен, романов, стихов...
"Medicine must be sweet, truth must be beautiful... And man has indulged this whim ever since the time of Adam... Though perhaps... perhaps all this is natural, and it’s meant to be so. There’s no shortage, in nature, of purposeful deceptions, illusions..."
"Лекарство должно быть сладкое, истина красивая... И эту блажь напустил на себя человек со времен Адама... Впрочем... быть может, всё это естественно и так и быть должно... Мало ли в природе целесообразных обманов, иллюзий..."
He set to work, and lazy, homely thoughts still wandered a good while longer through his head. Overhead, the scales had fallen silent, but the occupant of the second floor was still pacing from corner to corner...
Он принялся работать, а ленивые, домашние мысли долго еще бродили в его голове. За потолком не слышались уже гаммы, но обитатель второго этажа всё еще шагал из угла в угол...