For an educated man, not knowing languages is a great inconvenience. Vorotov felt this keenly when, having left the university with the degree of candidate, he took up a small piece of scholarly work.

Для человека образованного незнание языков составляет большое неудобство. Воротов сильно почувствовал это, когда, выйдя из университета со степенью кандидата, занялся маленькой научной работкой.

"It’s dreadful!" he would say, gasping for breath (despite his twenty-six years, he was stout, heavy, and suffered from shortness of breath). "It’s dreadful! Without languages I’m like a bird without wings. I might as well just drop the work altogether."

– Это ужасно! – говорил он, задыхаясь (несмотря на свои 26 лет, он пухл, тяжел и страдает одышкой). – Это ужасно! Без языков я, как птица без крыльев. Просто хоть работу бросай.

And he resolved that, come what may, he would overcome his innate laziness and learn French and German, and so he began looking for teachers.

И он решил во чтобы то ни стало побороть свою врожденную лень и изучить французский и немецкий языки, и стал искать учителей.

One winter afternoon, as Vorotov sat in his study working, his manservant announced that some young lady was asking for him.

В один зимний полдень, когда Воротов сидел у себя в кабинете и работал, лакей доложил, что его спрашивает какая-то барышня.

"Show her in," said Vorotov.

– Проси, – сказал Воротов.

And into the study came a young lady, dressed in the latest fashion, elegantly turned out. She introduced herself as a teacher of French, one Alice Osipovna Enquête, and said that one of his friends had sent her to him.

И в кабинет вошла молодая, по последней моде, изысканно одетая барышня. Она отрекомендовалась учительницей французского языка Алисой Осиповной Анкет и сказала, что ее прислал к Воротову один из его друзей.

"Delighted! Do sit down!" said Vorotov, gasping for breath and covering the collar of his nightshirt with his hand. (To breathe more easily, he always worked in his nightshirt.) "Pyotr Sergeich sent you to me? Yes, yes... I did ask him... Very glad!"

– Очень приятно! Садитесь! – сказал Воротов, задыхаясь и прикрывая ладонью воротник своей ночной сорочки. (Чтобы легче дышалось, он всегда работает в ночной сорочке.) – Вас прислал ко мне Петр Сергеич? Да, да... я просил его... Очень рад!

As he came to terms with mademoiselle Enquête, he kept glancing at her shyly and with curiosity. She was a genuine, very refined Frenchwoman, still quite young. Going by her face, pale and languid, by her short curly hair and unnaturally slender waist, one would have given her no more than eighteen years; but glancing at her broad, well-developed shoulders, her handsome back and severe eyes, Vorotov thought she must be at least twenty-three, perhaps even a full twenty-five; but then it would again seem that she was only eighteen. Her expression was cold, businesslike, like that of someone who has come to talk about money. She never once smiled, never once frowned, and only once did a look of bewilderment flit across her face – when she learned that she had been engaged to teach not children, but a stout grown man.

Договариваясь с m-lle Анкет, он застенчиво и с любопытством поглядывал на нее. Это была настоящая, очень изящная француженка, еще очень молодая. По лицу, бледному и томному, по коротким кудрявым волосам и неестественно тонкой талии ей можно было дать не больше 18 лет; взглянув же на ее широкие, хорошо развитые плечи, на красивую спину и строгие глаза, Воротов подумал, что ей, наверное, не меньше 23 лет, быть может, даже все 25; но потом опять стало казаться, что ей только 18. Выражение лица у нее было холодное, деловое, как у человека, который пришел говорить о деньгах. Она ни разу не улыбнулась, не нахмурилась, и только раз на ее лице мелькнуло недоумение, когда она узнала, что ее пригласили учить не детей, а взрослого, толстого человека.

"Well then, Alice Osipovna," Vorotov said to her, "we shall meet every day from seven to eight in the evening. As for your wish to be paid a rouble a lesson, I have no objection whatever. A rouble it shall be..."

– Итак, Алиса Осиповна, – говорил ей Воротов, – мы будем заниматься ежедневно от семи до восьми вечера. Что же касается вашего желания – получать по рублю за урок, то я ничего не имею возразить против. По рублю – так по рублю...

And he further asked her whether she would care for tea or coffee, whether the weather was fine outside, and, smiling good-naturedly, stroking the baize on the table with his palm, inquired amiably who she was, where she had finished her schooling, and how she made her living.

И он еще спросил у нее, не хочет ли она чаю или кофе, хороша ли на дворе погода, и, добродушно улыбаясь, поглаживая ладонью сукно на столе, дружелюбно осведомился, кто она, где кончила курс и чем живет.

Alice Osipovna, with the same cold, businesslike expression, told him that she had finished her course at a private boarding school and held the rights of a governess, that her father had recently died of scarlet fever, that her mother was living and made artificial flowers, and that she, mademoiselle Enquête, taught at the private boarding school until dinner, and after dinner, until evening itself, went about to good households giving lessons.

Алиса Осиповна с холодным, деловым выражением ответила ему, что она кончила курс в частном пансионе и имеет права домашней учительницы, что отец ее недавно умер от скарлатины, мать жива и делает цветы, что она, m-lle Анкет, до обеда занимается в частном пансионе, а после обеда, до самого вечера, ходит по хорошим домам и дает уроки.

She left, leaving behind a faint, very delicate scent of a woman’s dress. For a long while afterward Vorotov did no work, but sat at his table, stroking the green baize with his palms and pondering.

Она ушла, оставив после себя легкий, очень нежный запах женского платья. Воротов долго потом не работал, а, сидя у стола, поглаживал ладонями зеленое сукно и размышлял.

"It’s very pleasant to see young women earning their own bread," he thought. "But on the other hand, it’s very unpleasant to see that need spares not even such refined, pretty young women as this Alice Osipovna, and that she too must wage the struggle for existence. A pity!..."

"Очень приятно видеть девушек, зарабатывающих себе кусок хлеба, – думал он. – С другой же стороны, очень неприятно видеть, что нужда не щадит даже таких изящных и хорошеньких девиц, как эта Алиса Осиповна, и ей также приходится вести борьбу за существование. Беда!.."

He, who had never in his life seen a virtuous Frenchwoman, also thought that this elegantly dressed Alice Osipovna, with her well-developed shoulders and her exaggeratedly slender waist, in all likelihood occupied herself with something besides lessons.

Он, никогда не видавший добродетельных француженок, подумал также, что эта изящно одетая Алиса Осиповна, с хорошо развитыми плечами и с преувеличенно тонкой талией, по всей вероятности, кроме уроков, занимается еще чем-нибудь.

The next evening, when the clock showed five minutes to seven, Alice Osipovna arrived, pink from the cold; she opened the Margot she had brought with her and began without any preamble:

На другой день вечером, когда часы показывали без пяти минут семь, пришла Алиса Осиповна, розовая от холода; она раскрыла Margot, которого принесла с собой, и начала без всяких предисловий:

"The French alphabet has twenty-six letters. The first letter is called A, the second B..."

– Французская грамматика имеет 26 букв. Первая буква называется А, вторая В...

"I beg your pardon," Vorotov interrupted her, smiling. "I must warn you, mademoiselle, that for me personally you will have to alter your method somewhat. The fact is, I know Russian, Latin, and Greek well... I have studied comparative linguistics, and it seems to me we might, bypassing Margot, proceed directly to reading some author."

– Виноват, – перебил ее Воротов, улыбаясь. – Я должен предупредить вас, мадмуазель, что лично для меня вам придется несколько изменить ваш метод. Дело в том, что я хорошо знаю русский, латинский и греческий языки... изучал сравнительное языковедение, и, мне кажется, мы можем, минуя Margot, прямо приступить к чтению какого-нибудь автора.

And he explained to the Frenchwoman how grown people study languages.

И он объяснил француженке, как взрослые люди изучают языки.

"A certain acquaintance of mine," he said, "wishing to learn new languages, laid before himself the French, German, and Latin gospels, read them side by side, painstakingly parsing every word, and what do you think? He achieved his goal in under a year. Let us do the same. Let us take some author and read."

– Один мой знакомый, – сказал он, – желая изучить новые языки, положил перед собой французское, немецкое и латинское евангелия, читал их параллельно, причем кропотливо разбирал каждое слово, и что ж? Он достиг своей цели меньше чем в один год. Сделаем и мы так. Возьмем какого-нибудь автора и будем читать.

The Frenchwoman looked at him in bewilderment. Apparently Vorotov’s proposal struck her as very naive and absurd. Had this strange proposal come from a minor, she would certainly have grown angry and cried out; but since it was a grown man, and a very stout one, at whom one could hardly shout, she merely gave a barely perceptible shrug and said:

Француженка с недоумением посмотрела на него. По-видимому, предложение Воротова показалось ей очень наивным и вздорным. Если бы это странное предложение было сделано малолетним, то, наверное, она рассердилась бы и крикнула, но так как тут был человек взрослый и очень толстый, на которого нельзя было кричать, то она только пожала плечами едва заметно и сказала:

"As you wish."

– Как хотите.

Vorotov rummaged in his bookcase and drew out a tattered French book.

Воротов порылся у себя в книжном шкапу и достал оттуда истрепанную французскую книгу.

"Will this do?" he asked.

– Это годится? – спросил он.

"It’s all the same."

– Всё равно.

"In that case, let us begin. God bless us. Let’s start with the title... Mémoires."

– В таком случае давайте начинать. Господи благослови. Начнем с заглавия... Memoires.

"Memoirs..." mademoiselle Enquête translated.

– Воспоминания... – перевела m-lle Анкет.

"Memoirs..." Vorotov repeated.

– Воспоминания... – повторил Воротов.

Smiling good-naturedly and breathing heavily, he spent a quarter of an hour fussing over the word mémoires and just as long over the word de, and this wore Alice Osipovna out. She answered his questions listlessly, grew muddled, and evidently understood her pupil poorly and made no effort to understand him. Vorotov kept putting questions to her, while all the while glancing at her fair head and thinking:

Добродушно улыбаясь и тяжело дыша, он четверть часа провозился со словом memoires и столько же со словом de, и это утомило Алису Осиповну. Она отвечала на вопросы вяло, путалась и, по-видимому, плохо понимала своего ученика и не старалась понять. Воротов предлагал ей вопросы, а сам между тем поглядывал на ее белокурую голову и думал:

"Her hair isn’t naturally curly, she curls it. Astonishing. She works from morning till night and still finds time to curl her hair."

"Ее волосы кудрявы не от природы, она завивается. Удивительно. Работает с утра до ночи и успевает еще завиваться".

At exactly eight o’clock she rose and, saying a dry, cold "au revoir, monsieur," goodbye (French). left the study; and after her there remained that same delicate, faint, stirring scent. The pupil again did nothing for a long while, sitting at his table and thinking.

Ровно в восемь часов она поднялась и, сказав сухое, холодное "au revoir, monsieur", до свидания (франц.). пошла из кабинета; и после нее остался всё тот же нежный, тонкий, волнующий запах. Ученик опять долго ничего не делал, сидел у стола и думал.

In the days that followed he became convinced that his teacher was a sweet, earnest, and punctual young woman, but that she was very poorly educated and did not know how to teach adults; and he resolved not to waste time in vain, to part with her, and to engage another teacher. When she came for the seventh time, he took from his pocket an envelope with seven roubles in it, and, holding it in his hands, grew quite flustered and began thus:

В следующие за тем дни он убедился, что его учительница барышня милая, серьезная и аккуратная, но что она очень необразованна и учить взрослых не умеет; и он решил не тратить попусту времени, расстаться с ней и пригласить другого учителя. Когда она пришла в седьмой раз, он достал из кармана конверт с семью рублями и, держа его в руках, очень сконфузился и начал так:

"Forgive me, Alice Osipovna, but I must tell you... I find myself in a difficult position..."

– Извините, Алиса Осиповна, но я должен вам сказать... поставлен в тяжелую необходимость...

Glancing at the envelope, the Frenchwoman guessed what the matter was, and for the first time in the whole course of the lessons her face quivered and the cold, businesslike expression vanished. She flushed faintly and, lowering her eyes, began nervously fingering her thin gold chain. And Vorotov, looking at her confusion, understood how dear that rouble was to her, and how hard it would be for her to lose that earning.

Взглянув на конверт, француженка догадалась, в чем дело, и в первый раз за всё время уроков ее лицо дрогнуло и холодное, деловое выражение исчезло. Она слегка зарумянилась и, опустив глаза, стала нервно перебирать пальцами свою тонкую золотую цепочку. И Воротов, глядя на ее смущение, понял, как для нее дорог был рубль и как ей тяжело было бы лишиться этого заработка.

"I must tell you..." he muttered, growing still more flustered, and something gave a lurch in his chest; he hastily thrust the envelope back into his pocket and went on: "Forgive me, I... I’ll leave you for ten minutes..."

– Я должен вам сказать... – пробормотал он, смущаясь еще больше, и в груди у него что-то екнуло; он торопливо сунул конверт в карман и продолжал: – Извините, я... я оставлю вас на десять минут...

And, making it appear that he had not meant to dismiss her at all, but only to ask leave to step out for a little while, he went into another room and sat there for ten minutes. Then he came back even more flustered; it occurred to him that she might explain this brief departure of his in some way of her own, and he felt awkward.

И делая вид, что он вовсе не хотел отказывать ей, а только просил позволения оставить ее ненадолго, он вышел в другую комнату и высидел там десять минут. И потом вернулся еще более смущенный; он сообразил, что этот его уход на короткое время она может объяснить как-нибудь по-своему, и ему было неловко.

The lessons began again.

Уроки начались опять.

Vorotov now went on with no enthusiasm whatever. Knowing that nothing would come of the lessons, he gave the Frenchwoman complete freedom, no longer asked her anything or interrupted her. She translated as she pleased, ten pages to a lesson, while he did not listen, breathed heavily, and, for want of anything else to do, studied now her curly little head, now her neck, now her delicate white hands, and breathed in the scent of her dress...

Воротов занимался уж без всякой охоты. Зная, что из занятий не выйдет никакого толку, он дал француженке полную волю, уж ни о чем не спрашивал ее и не перебивал. Она переводила как хотела, по десяти страниц в один урок, а он не слушал, тяжело дышал и от нечего делать рассматривал то кудрявую головку, то шею, то нежные белые руки, вдыхал запах ее платья...

He caught himself thinking improper thoughts, and felt ashamed; or else he was touched, and then felt vexation and irritation that she held herself with him so coldly, so businesslike, as with a mere pupil, never smiling, and seeming to fear that he might touch her by accident. He kept thinking: how might he inspire her trust, get to know her better, and then help her, make her understand how poorly she taught, poor thing.

Он ловил себя на нехороших мыслях, и ему становилось стыдно, или же он умилялся и тогда чувствовал огорчение и досаду оттого, что она держала себя с ним так холодно, деловито, как с учеником, не улыбаясь и точно боясь, как бы он не прикоснулся к ней нечаянно. Он всё думал: как бы так внушить ей доверие, познакомиться с нею покороче, потом помочь ей, дать ей понять, как дурно она преподает, бедняжка.

Alice Osipovna arrived once for a lesson in an elegant pink dress with a small décolletage, and such a fragrance came from her that it seemed as though she were wrapped in a cloud, as though one had only to blow on her and she would fly off or dissolve like smoke. She apologized and said she could only work for half an hour, since from the lesson she was going straight on to a ball.

Алиса Осиповна явилась однажды на урок в нарядном розовом платье, с маленьким декольте, и от нее шел такой аромат, что казалось, будто она окутана облаком, будто стоит только дунуть на нее, как она полетит или рассеется, как дым. Она извинилась и сказала, что может заниматься только полчаса, так как с урока пойдет прямо на бал.

He looked at her neck and at her back, bared near the neck, and it seemed to him that he understood why Frenchwomen have a reputation as frivolous creatures, easily fallen; he was drowning in this cloud of fragrance, of beauty, of nakedness, while she, unaware of his thoughts and evidently not the least interested in them, rapidly turned the pages and translated at full speed:

Он смотрел на ее шею и на спину, оголенную около шеи, и, казалось ему, понимал, отчего это француженки пользуются репутацией легкомысленных и легко падающих созданий; он тонул в этом облаке ароматов, красоты, наготы, а она, не зная его мыслей и, вероятно, нисколько не интересуясь ими, быстро перелистывала страницы и переводила на всех парах:

"He was walking in the street and met a gentleman of his acquaintance and said: ’Where are you hurrying, seeing your face so pale, this causes me pain.’"

– Он ходил на улице и встречал господина своего знакомого и сказал: "Куда вы устремляетесь, видя ваше лицо такое бледное, это делает мне больно".

Mémoires had long since been finished, and now Alice was translating some other book. Once she came to the lesson an hour early, apologizing that at seven o’clock she had to go to the Maly Theater. Having seen her off after the lesson, Vorotov got dressed and went to the theater as well. He went, or so it seemed to him, only to rest and be diverted, and had no thought whatever of Alice. He could not admit that a serious man, preparing for a scholarly career, slow to bestir himself, would drop his work and go to the theater merely to encounter there a girl he scarcely knew, not clever, not particularly cultivated...

Memoires давно уже были кончены, и теперь Алиса переводила какую-то другую книгу. Раз она пришла на урок часом раньше, извиняясь тем, что в семь часов ей нужно ехать в Малый театр. Проводив ее после урока, Воротов оделся и тоже поехал в театр. Он поехал, как казалось ему, только затем, чтобы отдохнуть, развлечься, а об Алисе у него не было и мыслей. Он не мог допустить, чтобы человек серьезный, готовящийся к ученой карьере, тяжелый на подъем, бросил дело и поехал в театр только затем, чтобы встретиться там с малознакомой, не умной, малоинтеллигентной девушкой...

But for some reason his heart pounded during the intermissions; without noticing it himself, he ran about the foyer and the corridors like a boy, impatiently searching for someone; and he grew bored whenever an intermission ended; and when he caught sight of the familiar pink dress and the handsome shoulders beneath the tulle, his heart clenched, as though at a presentiment of happiness; he smiled joyfully and, for the first time in his life, felt a pang of jealousy.

Но почему-то в антрактах у него билось сердце, он, сам того не замечая, как мальчик бегал по фойе и по коридорам, нетерпеливо отыскивая кого-то; и ему становилось скучно, когда антракт кончался; а когда он увидел знакомое розовое платье и красивые плечи под тюлем, сердце его сжалось, точно от предчувствия счастья, он радостно улыбнулся и первый раз в жизни испытал ревнивое чувство.

Alice was walking with two rather plain students and an officer. She was laughing, talking loudly, evidently flirting; Vorotov had never seen her like that. Clearly she was happy, content, sincere, warm. Why? What for? Perhaps because these people were close to her, of her own circle... And Vorotov felt a terrible chasm between himself and that circle. He bowed to his teacher, but she nodded to him coldly and passed quickly by; she evidently did not want her cavaliers to know that she had pupils, and that need drove her to give lessons.

Алиса шла с какими-то двумя некрасивыми студентами и с офицером. Она хохотала, громко говорила, видимо, кокетничала; такою никогда не видел ее Воротов. Очевидно, она была счастлива, довольна, искренна, тепла. Отчего? Почему? Оттого, быть может, что эти люди были близки ей, из того же круга, что и она... И Воротов почувствовал страшную пропасть между собой и этим кругом. Он поклонился своей учительнице, но та холодно кивнула ему и быстро прошла мимо; ей, по-видимому, не хотелось, чтобы ее кавалеры знали, что у нее есть ученики и что она от нужды дает уроки.

After the meeting at the theater Vorotov understood that he was in love... During the lessons that followed, devouring his elegant teacher with his eyes, he no longer struggled with himself, but gave full rein to his pure and impure thoughts alike. Alice Osipovna’s face never ceased to be cold; at exactly eight o’clock every evening she calmly said "au revoir, monsieur," and he felt that she was indifferent to him and would remain indifferent – and that his situation was hopeless.

После встречи в театре Воротов понял, что он влюблен... Во время следующих уроков, пожирая глазами свою изящную учительницу, он уже не боролся с собою, а давал полный ход своим чистым и нечистым мыслям. Лицо Алисы Осиповны не переставало быть холодным, ровно в восемь часов каждого вечера она спокойно говорила "au revoir, monsieur", и он чувствовал, что она равнодушна к нему и будет равнодушной и – положение его безнадежно.

Sometimes in the middle of a lesson he would begin to dream, to hope, to lay plans, composing in his mind a declaration of love, recalling that Frenchwomen were said to be frivolous and yielding; but it was enough for him to glance at his teacher’s face for his thoughts to be instantly extinguished, the way a candle goes out when, at a country house, one carries it out onto the terrace in the wind. Once, having grown intoxicated, forgetting himself, as though in delirium, he could not restrain himself, and, blocking her way as she was leaving the study for the front hall after the lesson, gasping and stammering, began to declare his love:

Иногда среди урока он начинал мечтать, надеяться, строить планы, сочинял мысленно любовное объяснение, вспоминал, что француженки легкомысленны и податливы, но достаточно ему было взглянуть на лицо учительницы, чтобы мысли его мгновенно потухли, как потухает свеча, когда на даче во время ветра выносишь ее на террасу. Раз, он, опьянев, забывшись, как в бреду, не выдержал и, загораживая ей дорогу, когда она выходила после урока из кабинета в переднюю, задыхаясь и заикаясь, стал объясняться в любви:

"You are dear to me! I... I love you! Allow me to speak!"

– Вы мне дороги! Я... я люблю вас! Позвольте мне говорить!

Alice turned pale – from fright, no doubt, reckoning that after such a declaration she would no longer be able to come here and earn her rouble a lesson; her eyes grew frightened, and she whispered loudly:

А Алиса побледнела – вероятно от страха, соображая, что после этого объяснения ей уж нельзя будет ходить сюда и получать рубль за урок; она сделала испуганные глаза и громко зашептала:

"Oh, that mustn’t be! Please don’t say it! It mustn’t be!"

– Ах, это нельзя! Не говорите, прошу вас! Нельзя!

And afterward Vorotov did not sleep the whole night, tormented by shame, scolding himself, thinking hard. It seemed to him that by his declaration he had insulted the girl, that she would never come to him again.

И потом Воротов не спал всю ночь, мучился от стыда, бранил себя, напряженно думал. Ему казалось, что своим объяснением он оскорбил девушку, что она уже больше не придет к нему.

He resolved to find out her address the next morning at the address bureau and write her a letter of apology. But Alice came without waiting for a letter. For the first minute she felt a little awkward, but then she opened her book and began translating quickly and glibly, as always:

Он решил узнать утром в адресном столе ее адрес и написать ей извинительное письмо. Но Алиса пришла и без письма. Первую минуту она чувствовала себя неловко, но потом раскрыла книгу и стала переводить быстро и бойко, как всегда:

"O young sir, do not tear these flowers in my garden, which I wish to give to my sick daughter..."

– О, молодой господин, не разрывайте эти цветы в моем саду, которые я хочу давать своей больной дочери...

She still comes to this day. Four books have already been translated, and Vorotov knows nothing beyond the word "mémoires," and when he is asked about his scholarly work, he waves his hand and, without answering the question, turns the conversation to the weather.

Ходит она до сегодня. Переведены уже четыре книги, а Воротов не знает ничего, кроме слова "memoires", и когда его спрашивают об его научной работке, то он машет рукой и, не ответив на вопрос, заводит речь о погоде.

Expensive Lessons

Cite this passage

Support this project