A Drama
Драма
Headnote
1 "A Drama" (1887) is a comic story built almost entirely around a single scene of social torture: the minor journalist Pavel Vasilyevich is cornered in his own study by an insistent admirer, Mrs. Murashkina, who has written an amateur five-act play and will not leave until he hears the whole thing read aloud. It is a distinct story from Chekhov’s much shorter 1886 sketch also titled "A Drama" (a mock stage-script about a marriage proposal and a talking coattail); this is a longer, fully narrated tale with its own plot and characters, published the following year.
2 The comedy turns on the gap between Murashkina’s oblivious self-regard and Pavel Vasilyevich’s silent, escalating agony as her overwrought melodrama – complete with a self-sacrificing heroine, a nihilistic love interest, and a village school-versus-tavern morality plot – drones on for act after act. Chekhov renders his protagonist’s endurance through a virtuoso sequence of drifting, disintegrating interior monologue: stray thoughts about dacha errands, a wife’s portrait, and stomach trouble intrude on and finally overwhelm the recited dialogue, and Murashkina herself dissolves in his sight into hallucinatory shapes. The story escalates from social comedy to sudden, absurdist violence in its final beats, and closes on a deadpan one-line verdict that plays the killing itself for a laugh – a characteristic piece of Chekhov’s early, magazine-length black humor about the intolerable demands literary vanity makes on its captive audience.
"Pavel Vasilyich, there’s some lady come, asking for you," announced Luka. "She’s been waiting a whole hour now..."
– Павел Васильич, там какая-то дама пришла, вас спрашивает, – доложил Лука. – Уж целый час дожидается...
Pavel Vasilyevich had only just finished breakfast. Hearing about the lady, he winced and said:
Павел Васильевич только что позавтракал. Услыхав о даме, он поморщился и сказал:
"Oh, to the devil with her! Tell her I’m busy."
– Ну ее к чёрту! Скажи, что я занят.
"Pavel Vasilyich, she’s already come five times. She says she badly needs to see you... She’s almost in tears."
– Она, Павел Васильич, уже пять раз приходила. Говорит, что очень нужно вас видеть... Чуть не плачет.
"Hm... Well, all right, show her into the study."
– Гм... Ну, ладно, проси ее в кабинет.
Pavel Vasilyevich, unhurried, put on his frock coat, took a pen in one hand and a book in the other, and, making a show of being very busy, went into the study. There his guest was already waiting for him – a large, stout lady with a red, fleshy face and spectacles, respectable enough in appearance and dressed more than decently (she wore a bustle with four flounces and a tall hat with a ginger-colored bird on it). On seeing her host, she rolled her eyes heavenward and clasped her hands as if in prayer.
Павел Васильевич не спеша надел сюртук, взял в одну руку перо, в другую – книгу и, делая вид, что он очень занят, пошел в кабинет. Там уже ждала его гостья – большая полная дама с красным, мясистым лицом и в очках, на вид весьма почтенная и одетая больше чем прилично (на ней был турнюр с четырьмя перехватами и высокая шляпка с рыжей птицей). Увидев хозяина, она закатила под лоб глаза и сложила молитвенно руки.
"You don’t remember me, of course," she began, in a high, mannish tenor, visibly agitated. "I... I had the pleasure of making your acquaintance at the Khrutskys’... I am Murashkina..."
"A-a-ah... mm... Do sit down! What can I do for you?"
– А-а-а... мм... Садитесь! Чем могу быть полезен?
"You see, I... I..." the lady continued, sitting down and growing still more agitated. "You don’t remember me... I am Murashkina... You see, I am a great admirer of your talent and always read your articles with delight... Don’t think I’m flattering you – God forbid – I am merely rendering what is due... I read you always, always! I myself am not altogether a stranger to authorship, that is, of course... I dare not call myself a writer, but... still, my own drop of honey is in the hive as well... I have published, at various times, three children’s stories – you haven’t read them, of course... I’ve translated a good deal, and... and my late brother worked at Delo."
– Видите ли, я... я... – продолжала дама, садясь и еще более волнуясь. – Вы меня не помните... Я – Мурашкина... Видите ли, я большая поклонница вашего таланта и всегда с наслаждением читаю ваши статьи... Не подумайте, что я льщу, – избави бог, – я воздаю только должное... Всегда, всегда вас читаю! Отчасти я сама не чужда авторства, то есть, конечно... я не смею называть себя писательницей, но... все-таки и моя капля меда есть в улье... Я напечатала разновременно три детских рассказа, – вы не читали, конечно... много переводила и... и мой покойный брат работал в "Деле".
"Just so... er... what can I do for you?"
– Так-с... э-э-э... Чем могу быть полезен?
"You see..." (Murashkina cast down her eyes and flushed.) "I know your talent... your views, Pavel Vasilyevich, and I should like to know your opinion, or rather... to ask your advice. I must tell you, pardon pour l’expression excuse the expression (French)., I have been delivered of a drama, and before sending it to the censor I should like to know your opinion of it."
– Видите ли... (Мурашкина потупила глаза и зарумянилась.) Я знаю ваш талант... ваши взгляды, Павел Васильевич, и мне хотелось бы узнать ваше мнение, или, вернее... попросить совета. Я, надо вам сказать, pardon pour l’expression извините за выражение (франц.)., разрешилась от бремени драмой, и мне, прежде чем посылать ее в цензуру, хотелось бы узнать ваше мнение.
Murashkina, nervously, with the look of a captured bird, rummaged in her dress and drew out a large, fat notebook.
Мурашкина нервно, с выражением пойманной птицы, порылась у себя в платье и вытащила большую жирную тетрадищу.
Pavel Vasilyevich loved only his own articles; other people’s, which he was called upon to read or listen to, always produced upon him the impression of a cannon’s mouth aimed straight at his face. Seeing the notebook, he took fright and hastened to say:
Павел Васильевич любил только свои статьи, чужие же, которые ему предстояло прочесть или прослушать, производили на него всегда впечатление пушечного жерла, направленного ему прямо в физиономию. Увидев тетрадь, он испугался и поспешил сказать:
"Very well, leave it... I’ll read it."
– Хорошо, оставьте... я прочту.
"Pavel Vasilyevich!" said Murashkina languidly, rising and clasping her hands as if in prayer. "I know you’re busy... every minute is precious to you, and I know that in your soul you’re sending me to the devil this very moment, but... be so kind, allow me to read you my drama right now... Be nice!"
– Павел Васильевич! – сказала томно Мурашкина, поднимаясь и складывая молитвенно руки. – Я знаю, вы заняты... вам каждая минута дорога, и я знаю, вы сейчас в душе посылаете меня к чёрту, но... будьте добры, позвольте мне прочесть вам мою драму сейчас... Будьте милы!
"I should be delighted..." Pavel Vasilyevich faltered, "but, madam, I... I’m busy... I... I have to go out just now."
– Я очень рад... – замялся Павел Васильевич, – но, сударыня, я... я занят... Мне... мне сейчас ехать нужно.
"Pavel Vasilyevich!" the lady groaned, and her eyes filled with tears. "I am asking for a sacrifice! I am shameless, I am importunate, but be generous! Tomorrow I leave for Kazan, and I should like to know your opinion today. Give me half an hour of your attention – only half an hour! I beg you!"
– Павел Васильевич! – простонала барыня, и глаза ее наполнились слезами. – Я жертвы прошу! Я нахальна, я назойлива, но будьте великодушны! Завтра я уезжаю в Казань, и мне сегодня хотелось бы знать ваше мнение. Подарите мне полчаса вашего внимания... только полчаса! Умоляю вас!
Pavel Vasilyevich was, in his soul, a spineless creature, and did not know how to refuse. When it began to seem to him that the lady was about to burst into sobs and fall on her knees, he grew flustered and muttered helplessly:
Павел Васильевич был в душе тряпкой и не умел отказывать. Когда ему стало казаться, что барыня собирается зарыдать и стать на колени, он сконфузился и забормотал растерянно:
"Very well then, if you please... I’ll listen... I’m prepared to give half an hour."
– Хорошо-с, извольте... я послушаю... Полчаса я готов.
Murashkina gave a joyful cry, took off her hat, and, settling herself, began to read. First she read how a footman and a housemaid, tidying a luxurious drawing room, spoke at length about the young lady Anna Sergeyevna, who had built a school and a hospital in the village. The housemaid, once the footman had gone out, delivered a monologue on how learning is light and ignorance is darkness; then Murashkina brought the footman back into the drawing room and made him deliver a long monologue about the master, a general, who could not abide his daughter’s convictions, intended to marry her off to a wealthy gentleman-in-waiting, and held that the salvation of the people lay in thoroughgoing ignorance. Then, once the servants had gone out, the young lady herself appeared and announced to the audience that she had not slept all night, thinking of Valentin Ivanovich, the son of a poor teacher, who helped his sick father without pay. Valentin had studied every science, but believed neither in friendship nor in love, knew no purpose in life, and thirsted for death – and so she, the young lady, must save him.
Мурашкина радостно вскрикнула, сняла шляпку и, усевшись, начала читать. Сначала она прочла о том, как лакей и горничная, убирая роскошную гостиную, длинно говорили о барышне Анне Сергеевне, которая построила в селе школу и больницу. Горничная, когда лакей вышел, произнесла монолог о том, что ученье – свет, а неученье – тьма; потом Мурашкина вернула лакея в гостиную и заставила его сказать длинный монолог о барине-генерале, который не терпит убеждений дочери, собирается выдать ее за богатого камер-юнкера и находит, что спасение народа заключается в круглом невежестве. Затем, когда прислуга вышла, явилась сама барышня и заявила зрителю, что она не спала всю ночь и думала о Валентине Ивановиче, сыне бедного учителя, безвозмездно помогающем своему больному отцу. Валентин прошел все науки, но не верует ни в дружбу, ни в любовь, не знает цели в жизни и жаждет смерти, а потому ей, барышне, нужно спасти его.
Pavel Vasilyevich listened and thought longingly of his sofa. He glared balefully at Murashkina, felt her mannish tenor drumming against his eardrums, understood nothing, and thought:
Павел Васильевич слушал и с тоской вспоминал о своем диване. Он злобно оглядывал Мурашкину, чувствовал, как по его барабанным перепонкам стучал ее мужской тенор, ничего не понимал и думал:
"What the devil brought you here... As if I need to listen to your nonsense!.. Well, how am I to blame that you’ve written a drama? Good God, what a fat notebook! What a punishment!"
"Чёрт тебя принес... Очень мне нужно слушать твою чепуху!.. Ну, чем я виноват, что ты драму написала? Господи, а какая тетрадь толстая! Вот наказание!"
Pavel Vasilyevich glanced at the space between the windows, where his wife’s portrait hung, and remembered that his wife had ordered him to buy and bring out to the dacha five arshins of braid, a pound of cheese, and some tooth powder.
Павел Васильевич взглянул на простенок, где висел портрет его жены, и вспомнил, что жена приказала ему купить и привезти на дачу пять аршин тесьмы, фунт сыру и зубного порошку.
"If only I don’t lose the swatch of braid," he thought. "Where did I put it? I think it was in the blue jacket... And the wretched flies have gone and covered my wife’s portrait with their ellipses. I’ll have to tell Olga to wash the glass... She’s reading Scene Twelve, so the end of the first act must be near. Is it really possible, in this heat, and with a bulk like that woman’s, to have inspiration? Instead of writing dramas, she’d do better to eat cold okroshka and sleep in the cellar..."
"Как бы мне не потерять образчик тесьмы, – думал он. – Куда я его сунул? Кажется, в синем пиджаке... А подлые мухи успели-таки засыпать многоточиями женин портрет. Надо будет приказать Ольге помыть стекло... Читает XII явление, значит, скоро конец первого действия. Неужели в такую жару, да еще при такой корпуленции, как у этой туши, возможно вдохновение? Чем драмы писать, ела бы лучше холодную окрошку да спала бы в погребе..."
"Don’t you find that this monologue is a bit long?" Murashkina asked suddenly, raising her eyes.
– Вы не находите, что этот монолог несколько длинен? – спросила вдруг Мурашкина, поднимая глаза.
Pavel Vasilyevich had not heard the monologue. He grew flustered and said, in as guilty a tone as if it were he himself, and not the lady, who had written it:
Павел Васильевич не слышал монолога. Он сконфузился и сказал таким виноватым тоном, как будто не барыня, а он сам написал этот монолог:
"No, no, not at all... Very charming..."
– Нет, нет, нисколько... Очень мило...
Murashkina beamed with happiness and went on reading:
Мурашкина просияла от счастья и продолжала читать:
"Anna. You have been consumed by analysis. You gave up living with your heart too soon and put your trust in reason instead. – Valentin. What is the heart? It is an anatomical notion. As a conventional term for what is called feeling, I do not recognize it. – Anna (confused). And love? Can it truly be a product of the association of ideas as well? Tell me honestly: have you ever loved? – Valentin (bitterly). Let us not touch old wounds not yet healed (a pause). What are you thinking about? – Anna. It seems to me that you are unhappy."
– "Анна. Вас заел анализ. Вы слишком рано перестали жить сердцем и доверились уму. – Валентин. Что такое сердце? Это понятие анатомическое. Как условный термин того, что называется чувствами, я не признаю его. – Анна (смутившись). А любовь? Неужели и она есть продукт ассоциации идей? Скажите откровенно: вы любили когда-нибудь? – Валентин (с горечью). Не будем трогать старых, еще не заживших ран (пауза). О чем вы задумались? – Анна. Мне кажется, что вы несчастливы".
During Scene Sixteen, Pavel Vasilyevich yawned and inadvertently made a clicking sound with his teeth, the kind dogs make when snapping at flies. He took fright at this unseemly noise, and, to mask it, arranged his face into an expression of touched attentiveness.
Во время XVI явления Павел Васильевич зевнул и нечаянно издал зубами звук, какой издают собаки, когда ловят мух. Он испугался этого неприличного звука и, чтобы замаскировать его, придал своему лицу выражение умилительного внимания.
"Scene Seventeen... When will it end?" he thought. "Oh, my God! If this torment goes on another ten minutes, I shall cry out for help... It’s unbearable!"
"XVII явление... Когда же конец? – думал он. – О, боже мой! Если эта мука продолжится еще десять минут, то я крикну караул... Невыносимо!"
But at last the lady began reading faster and louder, raised her voice, and read: "Curtain."
Но вот наконец барыня стала читать быстрее и громче, возвысила голос и прочла: "Занавес".
Pavel Vasilyevich sighed with relief and made to rise, but Murashkina immediately turned the page and went on reading:
Павел Васильевич легко вздохнул и собрался подняться, но тотчас же Мурашкина перевернула страницу и продолжала читать:
"Act Two. The scene represents a village street. On the right, a school; on the left, a hospital. On the steps of the latter sit peasant men and women."
– "Действие второе. Сцена представляет сельскую улицу. Направо школа, налево больница. На ступенях последней сидят поселяне и поселянки".
"I beg your pardon..." Pavel Vasilyevich interrupted. "How many acts are there in all?"
– Виноват... – перебил Павел Васильевич. – Сколько всех действий?
"Five," Murashkina answered, and at once, as if afraid her listener might leave, hurried on: "From the school window Valentin looks out. In the depths of the stage the peasants can be seen carrying their belongings to the tavern."
– Пять, – ответила Мурашкина и тотчас же, словно боясь, чтобы слушатель не ушел, быстро продолжала: "Из окна школы глядит Валентин. Видно, как в глубине сцены поселяне носят свои пожитки в кабак".
Like a man condemned to execution, certain that no pardon is possible, Pavel Vasilyevich no longer waited for the end, hoped for nothing, but only tried to keep his eyes from sticking shut and to keep the look of attention from leaving his face... The future – the moment when the lady would finish her drama and leave – seemed to him so remote that he did not even think of it.
Как приговоренный к казни и уверенный в невозможности помилования, Павел Васильевич уж не ждал конца, ни на что не надеялся, а только старался, чтобы его глаза не слипались и чтобы с лица не сходило выражение внимания... Будущее, когда барыня кончит драму и уйдет, казалось ему таким отдаленным, что он и не думал о нем.
"Tru-tu-tu-tu..." Murashkina’s voice sounded in his ears. "Tru-tu-tu... Zzzzz..."
– Тру-ту-ту-ту... – звучал в его ушах голос Мурашкиной. – Тру-ту-ту... Жжжж...
"I forgot to take my soda," he thought. "Now, what was I thinking of? Ah, yes, the soda... I probably have catarrh of the stomach... Strange: Smirnovsky drinks vodka all day long and still has no catarrh at all... Some sort of little bird has landed on the windowsill... A sparrow..."
"Забыл я соды принять, – думал он. – О чем, бишь, я? Да, о соде... У меня, по всей вероятности, катар желудка... Удивительно: Смирновский целый день глушит водку, и у него до сих пор нет катара... На окно какая-то птичка села... Воробей..."
Pavel Vasilyevich made an effort to pry open his strained, sticking eyelids, yawned without opening his mouth, and glanced at Murashkina. She grew hazy before his eyes, swayed, became three-headed, and butted her head against the ceiling...
Павел Васильевич сделал усилие, чтобы разомкнуть напряженные, слипающиеся веки, зевнул, не раскрывая рта, и поглядел на Мурашкину. Та затуманилась, закачалась в его глазах, стала трехголовой и уперлась головой в потолок...
"Valentin. No, allow me to go away... – Anna (frightened). Why? – Valentin (aside). She has turned pale! (To her.) Do not make me explain my reasons. I would sooner die than let you know them. – Anna (after a pause). You cannot go away..."
– "Валентин. Нет, позвольте мне уехать... – Анна (испуганно). Зачем? – Валентин (в сторону). Она побледнела! (Ей). Не заставляйте меня объяснять причин. Скорее я умру, но вы не узнаете этих причин. – Анна (после паузы). Вы не можете уехать..."
Murashkina began to swell, swelled into a colossus, and merged with the gray air of the study; only her one moving mouth remained visible; then suddenly she became small, like a bottle, swayed, and, together with the table, receded into the depths of the room...
Мурашкина стала пухнуть, распухла в громадину и слилась с серым воздухом кабинета; виден был только один ее двигающийся рот; потом она вдруг стала маленькой, как бутылка, закачалась и вместе со столом ушла в глубину комнаты...
"Valentin (holding Anna in his embrace). You have brought me back to life, you have shown me a purpose in living! You have renewed me, as the spring rain renews the awakened earth! But... too late, too late! An incurable malady is gnawing at my breast..."
– "Валентин (держа Анну в объятиях). Ты воскресила меня, указала цель жизни! Ты обновила меня, как весенний дождь обновляет пробужденную землю! Но... поздно, поздно! Грудь мою точит неизлечимый недуг..."
Pavel Vasilyevich started and fixed a dazed, clouded gaze on Murashkina; for a minute he looked at her motionless, as though understanding nothing...
Павел Васильевич вздрогнул и уставился посоловелыми, мутными глазами на Мурашкину; минуту глядел он неподвижно, как будто ничего не понимая...
"Scene Eleven. The same, with the baron and the district police official with witnesses... Valentin. Take me! – Anna. Take him – and take me too! Yes, take me too! I love him, I love him more than life! – Baron. Anna Sergeyevna, you forget that you are ruining your father by this..."
– "Явление XI. Те же, барон и становой с понятыми... Валентин. Берите меня! – Анна. Я его! Берите и меня! Да, берите и меня! Я люблю его, люблю больше жизни! – Барон. Анна Сергеевна, вы забываете, что губите этим своего отца..."
Murashkina began to swell once more... Looking about him wildly, Pavel Vasilyevich half rose, cried out in a deep, unnatural voice, seized the heavy paperweight from the table, and, beside himself, struck Murashkina on the head with all his might...
Мурашкина опять стала пухнуть... Дико осматриваясь, Павел Васильевич приподнялся, вскрикнул грудным, неестественным голосом, схватил со стола тяжелое пресс-папье и, не помня себя, со всего размаха ударил им по голове Мурашкиной...
"Bind me, I have killed her!" he said, a minute later, to the servants who came running in.
– Вяжите меня, я убил ее! – сказал он через минуту вбежавшей прислуге.
The jury acquitted him.
Присяжные оправдали его.