A long freight train has long since been standing at the way station. The locomotive gives out no sound, as though it has gone dead; there is not a soul near the train or in the doorway of the way station.

Длинный товарный поезд давно уже стоит у полустанка. Паровоз не издает ни звука, точно потух; около поезда и в дверях полустанка ни души.

From one of the cars a pale strip of light spills out and slides along the rails of the siding. In this car, on a spread-out felt cloak, two men are sitting: one – old, with a broad gray beard, in a sheepskin coat and a tall lambskin hat like a papakha, the other – young, beardless, in a threadbare frieze coat and tall dirty boots. These are the cattle-shippers. The old man sits with his legs stretched out before him, silent, thinking about something; the young one lies half-reclined and scarcely audibly plays a cheap accordion. Beside them a lantern with a tallow candle hangs on the wall.

От одного из вагонов идет бледная полоса света и скользит по рельсам запасного пути. В этом вагоне на разостланной бурке сидят двое: один – старый, с широкой седой бородой, в полушубке и в высокой мерлушковой шапке, похожей на папаху, другой – молодой, безусый, в потертом драповом пиджаке и в высоких грязных сапогах. Это грузоотправители. Старик сидит, протянув вперед ноги, молчит и о чем-то думает; молодой полулежит и едва слышно пиликает на дешевой гармонике. Около них на стене висит фонарь с сальной свечкой.

The car is full of cargo. If, through the dim light of the lantern, you peer into this cargo, at the first moment your eyes will present you with something shapelessly monstrous and unmistakably alive, something very much like gigantic crayfish, waving their claws and feelers, crowding together and noiselessly clambering up the slippery wall toward the ceiling; but if you look more closely, in the dimness horns and their shadows begin plainly to grow out, then gaunt, long backs, filthy hide, tails, eyes. These are oxen and their shadows. There are eight oxen in all in the car. Some of them, turning around, look at the men and swish their tails, others try to lie down or find a more comfortable stance. They are cramped. If one lies down, the rest must stand and press against one another. There are no mangers, no stalls, no bedding, and not a wisp of hay... On many lines, to prevent accidents, it is forbidden to keep hay in the cars, and so the living cargo goes the whole way without fodder.

Вагон полон груза. Если сквозь тусклый свет фонаря вглядеться в этот груз, то в первую минуту глазам представится что-то бесформенно-чудовищное и несомненно живое, что-то очень похожее на гигантских раков, которые шевелят клешнями и усами, теснятся и бесшумно карабкаются по скользкой стене вверх к потолку; но вглядишься попристальнее, и в сумерках начинают явственно вырастать рога и их отражения, затем тощие, длинные спины, грязная шерсть, хвосты, глаза. Это быки и их тени. Всех быков в вагоне восемь. Одни из них, обернувшись, глядят на людей и помахивают хвостами, другие стараются лечь или стать поудобнее. Им тесно. Если один ложится, то остальные должны стоять и жаться друг к другу. Нет ни яслей, ни коновязей, ни подстилок и ни клочка сена... На многих дорогах, во избежание несчастных случаев, запрещается держать в вагонах сено, а потому живой груз во всё время пути остается без корма.

After a long silence the old man pulls a silver onion-watch from his pocket and checks the time: a quarter past two.

После долгого молчания старик вытаскивает из кармана серебряную луковицу и справляется, который час: четверть третьего.

“We’ve been standing here going on two hours,” he says, yawning. “I’ll go hurry them along, or we’ll be standing here till morning. They’ve dozed off, or God knows what’s got into them.”

– Уж второй час стоим, – говорит он, зевая. – Пойти поторопить их, а то до утра будем здесь стоять. Они позаснули, или бог их знает, что они там.

The old man rises and, together with his long shadow, cautiously climbs down out of the car into the darkness. He makes his way along the train toward the locomotive and, having passed a couple dozen cars, sees an open red firebox; opposite the firebox a human figure sits motionless; its visor, nose, and knees are stained a deep crimson, while all the rest is black and barely outlined out of the darkness.

Старик встает и вместе со своею длинною тенью осторожно спускается из вагона в потемки. Он пробирается вдоль поезда к локомотиву и, пройдя десятка два вагонов, видит раскрытую красную печь; против печи неподвижно сидит человеческая фигура; ее козырек, нос и колени выкрашены в багровый цвет, всё же остальное черно и едва вырисовывается из потемок.

“Are we going to be standing here much longer?” the old man asks.

– Долго еще тут стоять будем? – спрашивает старик.

There is no answer. The motionless figure is evidently asleep.

Ответа нет. Неподвижная фигура, очевидно, спит.

The old man clears his throat impatiently and, shrinking from the biting damp, walks around the locomotive, whereupon the bright light of two lamps strikes his eyes for a moment, making the night seem even blacker to him for it; he heads toward the way station.

Старик нетерпеливо крякает и, пожимаясь от едкой сырости, обходит локомотив, причем яркий свет двух фонарей на мгновение бьет ему в глаза, а ночь от этого становится для него еще чернее; он идет к полустанку.

The platform and the steps of the way station are wet. Here and there the recently fallen, melting snow shows white. Inside the way station itself it is bright and heated hot, like a bathhouse. It smells of kerosene. Besides a decimal scale and a small yellow sofa, on which some man in a conductor’s uniform is sleeping, there is no furniture at all in the room. To the left two doors stand wide open. Through one can be seen a telegraph apparatus and a lamp with a green shade; through the other, a small room half taken up by a dark cupboard. In this little room the head conductor and the engineer are sitting on the windowsill. Both are kneading some kind of hat in their hands and arguing.

Платформа и ступени полустанка мокры. Кое-где белеет недавно выпавший, тающий снег. В самом полустанке светло и натоплено жарко, как в бане. Пахнет керосином. Кроме десятичных весов и небольшого желтого дивана, на котором спит какой-то человек в кондукторской форме, в помещении нет никакой мебели. Налево две настежь открытые двери. В одну из них видны телеграфный станок и лампа с зеленым колпаком, в другую – небольшая комнатка, наполовину занятая темным шкапом. В этой комнатке на подоконнике сидят обер-кондуктор и машинист. Оба они мнут в руках какую-то шапку и спорят.

“That’s not real beaver, it’s Polish,” says the engineer. “Real beaver doesn’t look like that. This whole hat, if you want to know, is worth five silver rubles at the outside!”

– Это не настоящий бобер, а польский, – говорит машинист. – Настоящие бобры не такие бывают. Всей этой шапке, ежели желаете знать, красная цена – пять целковых!

“Much you understand...” the head conductor takes offense. “Five rubles! Well, let’s just ask the merchant. Mr. Malakhin,” he says, turning to the old man, “what do you say: is this Polish beaver or the real thing?”

– Понимаете вы много... – обижается обер-кондуктор. – Пять целковых! А вот мы сейчас купца спросим. Господин Малахин, – обращается он к старику, – как по-вашему: польский это бобер или настоящий?

Old Malakhin takes the hat in his hands and, with the air of a connoisseur, feels the fur, blows on it, sniffs it, and a contemptuous smile suddenly flashes across his stern face.

Старик Малахин берет в руки шапку и с видом знатока щупает мех, дует, нюхает, и на сердитом лице его вдруг вспыхивает презрительная улыбка.

“Polish, evidently!” he says gleefully. “Polish it is.”

– Стало быть, польский! – говорит он радостно. – Польский и есть.

An argument begins. The head conductor insists that the beaver on the hat is real, while the engineer and Malakhin try to convince him of the contrary. In the midst of the argument the old man suddenly remembers the purpose of his visit.

Начинается спор. Обер-кондуктор доказывает, что на шапке бобер настоящий, а машинист и Малахин стараются убедить его в противном. Среди спора старик вдруг вспоминает о цели своего прихода.

“Beaver’s beaver, hat’s a hat, but the train’s standing still, gentlemen!” he says. “Well? Who are we waiting for? Let’s get moving!”

– Бобер бобром, шапка шапкой, а поезд стоит, господа! – говорит он. – Что ж? Кого ждем? Поедем!

“Let’s get moving,” the head conductor agrees. “We’ll smoke one more cigarette apiece and get moving. Only there’s no need to hurry... They’ll hold us up at the station anyway!”

– Поедем, – соглашается обер-кондуктор. – Выкурим еще по папироске и поедем. Только спешить нечего... Все равно нас задержат на станции!

“What for, may I ask?”

– Это с какой стати?

“Well, just because... We’re too far behind schedule... If you fall behind at one station, then at the others they’re bound to hold you up, to let the oncoming trains through. Whether we go now or in the morning, we won’t get to run as No. 14 anymore anyway. We’ll be going, most likely, as No. 23.”

– А так... Запоздали слишком... Если на одной станции опоздаешь, то на других поневоле будут задерживать, чтоб дать ход встречным. Поезжай хоть сейчас, хоть утром, а все равно нам уж не придется ехать четырнадцатым номером. Поедем, должно быть, двадцать третьим.

“And what sort of number is that?”

– Это же по-каковски?

“That sort.”

– А по-таковски.

Malakhin gives the head conductor a searching look, thinks, and mutters mechanically, as if to himself:

Малахин пытливо глядит на обер-кондуктора, думает и бормочет машинально, как бы про себя:

“God strike me, I’ve kept count, even written it down in my little book: on this whole trip we’ve stood idle thirty-four extra hours. You’ll bring me, gentlemen, to the point where either my oxen die on me, or when I get to where I’m going they won’t give me two rubles for the meat. This isn’t traveling, it’s plain ruin!”

– Накажи меня бог, считал и даже в книжку записал: за всю дорогу простояли мы лишних тридцать четыре часа. Доведете вы, господа, до той точки, что у меня или быки подохнут, или мне за мясо, когда до места доеду, и двух рублей не дадут. Это не езда, а чистое разоренье!

The head conductor raises his eyebrows and sighs with an expression as if to say: “Unfortunately, all of that is true!” The engineer is silent and looks the hat over thoughtfully. From both their faces it is clear that they share some one secret thought which they do not voice, not because they want to hide it, but because such thoughts are conveyed by silence far better than in words. And the old man understands. He reaches into his pocket, pulls out a ten-ruble note, and without preamble, without changing either the tone of his voice or the expression of his face, but with the assurance and directness with which, probably, only Russians give and take bribes, hands the note to the head conductor. The other takes it silently, folds it in four, and puts it unhurriedly into his pocket. After this all three leave the little room and, waking the sleeping conductor on the way, go out onto the platform.

Обер-кондуктор поднимает брови и вздыхает с таким выражением, как будто хочет сказать: "К сожалению, все это правда!" Машинист молчит и задумчиво оглядывает шапку. По лицам обоих видно, что у них есть какая-то одна общая тайная мысль, которую они не высказывают не потому, что хотят скрыть ее, а потому, что подобные мысли передаются молчанием гораздо лучше, чем на словах. И старик понимает. Он лезет в карман, достает оттуда десятирублевку и без предисловий, не меняя ни тона голоса, ни выражения лица, а с уверенностью и прямотою, с какими дают и берут взятки, вероятно, одни только русские люди, подает бумажку обер-кондуктору. Тот молча берет, складывает ее вчетверо и не спеша кладет в карман. После этого все трое выходят из комнатки и, разбудив на пути спящего кондуктора, идут на платформу.

“What weather!” grunts the head conductor, his shoulders shuddering. “Can’t see your hand in front of your face!”

– Погода! – крякает обер-кондуктор, вздрагивая плечами. – Зги не видать!

“Yes, wolf weather...”

– Да, волчья погода...

Through the window one can see, beside the green lamp and the telegraph apparatus, the fair head of the telegraph operator appear; beside it another head soon shows itself, bearded and in a red cap – the way-station master, most likely. The master bends over the table, reads something on a blue form, and quickly runs a cigarette along the lines... Malakhin goes back to his car.

В окно видно, как около зеленой лампы и телеграфного станка появляется белокурая голова телеграфиста; около нее показывается скоро другая голова, бородатая и в красной фуражке – должно быть, начальника полустанка. Начальник нагнулся к столу, читает что-то на синем бланке и быстро водит папиросой вдоль строк... Малахин идет к своему вагону.

His companion, the young man, lies half-reclined as before and scarcely audibly plays the accordion. He is beardless, almost still a boy; his full, white face with its broad cheekbones is childishly pensive, his eyes look not as a grown man’s do, but sadly and submissively, yet the whole of him is broad, sturdy, heavy, and coarse, just like the old man; he does not stir and does not change his pose, as if it were beyond his strength to set his massive body in motion. Should he move, it seems something on him would at once burst, or a crash would sound that would frighten both the oxen and himself. From under his big, thick fingers, clumsily working the keys and valves of the accordion, thin, watery little sounds flow without pause and merge into a simple, monotonous little tune; he listens and appears very pleased with his own music.

Его спутник, молодой человек, по-прежнему полулежит и едва слышно пиликает на гармонике. Он безус, почти еще мальчик; полное, белое лицо его с широкими скулами детски задумчиво, глаза глядят не как у взрослых, а грустно и покорно, но весь он широк, крепок, тяжел и груб так же, как старик; он не шевелится и не меняет своей позы, точно ему не под силу приводить в движение свое крупное тело. Пошевелись он, и тотчас, кажется, на нем что-нибудь лопнет или раздастся стук, которого испугаются и быки и он сам. Из-под его больших, толстых пальцев, неповоротливо перебирающих клавиши и клапаны гармоники, непрерывно текут мелкие, жиденькие звуки и сливаются в немудрый, однообразный мотивчик; он слушает и, по-видимому, очень доволен своей музыкой.

A bell is heard, but so muffled it is as though it were ringing not nearby but somewhere very far off. It is followed at once by a hurried second bell, then a third and the head conductor’s whistle. A minute passes in deep silence; the car does not move, stands in place, but from beneath it certain indeterminate sounds begin to be heard, like the creak of snow under runners; the car gives a shudder, and the sounds die away. Silence falls again. But then comes the clang of buffers, and from the sharp jolt the car shudders as though making a leap, and all the oxen fall on top of one another.

Слышится звонок, но так глухо, как будто бы звонят не вблизи, а где-то очень далеко. За ним тотчас же следует торопливый второй звонок, потом третий и свист обер-кондуктора. Проходит минута в глубоком молчании; вагон не движется, стоит на месте, но из-под него начинают слышаться какие-то неопределенные звуки, похожие на скрип снега под полозьями; вагон вздрагивает, и звуки стихают. Наступает опять тишина. Но вот раздается лязг буферов, от сильного толчка вагон вздрагивает, точно делает прыжок, и все быки падают друг на друга.

“May you get jolted like that in the next world!” grumbles the old man, straightening his tall hat, which the jolt has knocked back on his head. “He’ll cripple all my stock this way!”

– Чтоб тебя на том свете так дернуло! – ворчит старик, поправляя свою высокую шапку, съехавшую от толчка на затылок. – Этак он у меня всю скотину перекалечит!

Yasha rises silently and, taking one fallen ox by the horns, helps it get back on its feet... After the jolt silence falls again. From beneath the car the sound of creaking snow is heard, and it seems the train has moved slightly backward.

Яша молча встает и, взяв одного упавшего быка за рога, помогает ему подняться на ноги... Вслед за толчком опять наступает тишина. Из-под вагона слышатся звуки скрипящего снега, и кажется, что поезд тронулся слегка назад.

“It’ll jerk again in a moment,” says the old man.

– Сейчас опять дернет, – говорит старик.

And indeed, a convulsion runs through the train, a crack sounds, the car shudders, and the oxen fall on one another again.

И действительно, по поезду проносится судорога, раздается треск, вагон вздрагивает и быки опять падают друг на друга.

“Quite a job!” says Yasha, listening. “Must be a heavy train. Can’t seem to get it moving.”

– Задача! – говорит Яша, прислушиваясь. – Должно, поезд тяжелый. Никак не сдвинет.

“It wasn’t heavy before, and now suddenly it’s grown heavy. No, brother, that means the head conductor hasn’t been given his share. Go on, take it to him, or he’ll be jerking us around till morning.”

– Раньше не был тяжелый, а теперь вдруг потяжелел. Нет, брат, это значит обер-кондуктор с ним не поделился. Поди-ка снеси ему, а то он до утра будет дергать.

Yasha takes a three-ruble note from the old man and jumps down out of the car. His heavy footsteps sound dully outside the car and gradually die away. Silence... In the neighboring car an ox lows long and softly, as though singing.

Яша берет у старика трехрублевую бумажку и прыгает из вагона. Его тяжелые шаги глухо раздаются вне вагона и постепенно стихают. Тишина... В соседнем вагоне протяжно и тихо мычит бык, точно поет.

Yasha comes back. Damp, cold wind flies into the car.

Яша возвращается. В вагон влетает сырой, холодный ветер.

“Shut the door, Yasha, and let’s lie down,” says the old man. “Why burn the candle for nothing?”

– Закрой-ка, Яша, дверь, да будем ложиться, – говорит старик. – Что даром свечку жечь?

Yasha slides the heavy door shut; the locomotive’s whistle sounds, and the train starts moving.

Яша задвигает тяжелую дверь; раздается свист локомотива, и поезд трогается.

“Cold!” mutters the old man, stretching out on the felt cloak and putting his head on a bundle. “Now, at home it’s a different matter! Warm, and clean, and soft, and there’s somewhere to say your prayers to God, but here it’s worse than any pigsty. Four days now we haven’t taken our boots off.”

– Холодно! – бормочет старик, растягиваясь на бурке и кладя голову на узел. – То ли дело дома! И тепло, и чисто, и мягко, и богу есть где помолиться, а тут хуже свиней всяких. Уж четверо суток как сапог не снимали.

Yasha, swaying with the rocking of the car, opens the lantern and pinches the wick with wet fingers. The candle flares up, hisses like a frying pan, and goes out.

Яша, пошатываясь от вагонной качки, открывает фонарь и мокрыми пальцами сдавливает фитиль. Свечка вспыхивает, шипит, как сковорода, и тухнет.

“Yes, brother...” Malakhin goes on, hearing Yasha lie down beside him and press his enormous back against his own. “It’s cold. It blows in through every crack. Let your mother or your sister sleep here one night, and by morning they’d have stretched out their legs for good. That’s how it is, brother – you didn’t want to study and go to the gymnasium like your brothers, so now you cart oxen around with your father. It’s your own fault, so grumble at yourself... Your brothers are asleep in their beds now, covered up with blankets, and you, lazy and shiftless, are lying on the same level as the oxen... Yes...”

– Да, брат... – продолжает Малахин, слыша, как Яша ложится рядом и своей громадной спиной прижимается к его спине. – Холодно. Из всех щелей так и дует. Поспи тут твоя мать или сестра одну ночь, так к утру бы ноги протянули. Так-то, брат, не хотел учиться и в гимназию ходить, как братья, ну вот и вози с отцом быков. Сам виноват, на себя и ропщи... Братья-то теперь на постелях спят, одеялами укрылись, а ты, нерадивый и ленивый, на одной линии с быками... Да...

Because of the noise of the train the old man’s words cannot be heard, but he goes on muttering, sighing, and grunting for a long while yet. The cold air in the car grows thicker and stuffier by the minute. The sharp smell of fresh dung and the reek of candle-smoke make it so foul and acrid that Yasha, drifting off to sleep, begins to feel an itch in his throat and deep in his chest. He hacks and sneezes, while the old man, used to it, breathes with his full chest as though nothing were the matter and only grunts now and then.

Из-за шума поезда не слышно слов старика, но он еще долго бормочет, вздыхает и крякает. Холодный воздух в вагоне становится всё гуще и душнее. Острый запах свежего навоза и свечная гарь делают его таким противным и едким, что у засыпающего Яши начинает чесаться в горле и внутри груди. Он перхает и чихает, а привычный старик, как ни в чем не бывало, дышит всею грудью и только покрякивает.

Judging by the rocking of the car and the clatter of the wheels, the train is flying along fast and unevenly. The locomotive breathes heavily, puffing out of time with the noise of the train, and altogether it produces a kind of seething clamor. The oxen crowd about restlessly and knock their horns against the walls.

Судя по качке вагона и по стуку колес, поезд летит быстро и неровно. Паровоз тяжело дышит, пыхтит не в такт шуму поезда и в общем получается какое-то клокотанье. Быки беспокойно теснятся и стучат рогами о стены.

When the old man wakes, the blue sky of early morning looks in through the cracks of the car and through the open little window. It is unbearably cold, especially for the back and legs. The train is standing still. Yasha, sleepy and sullen, is busy about the oxen.

Когда старик просыпается, в щели вагона и в открытое оконце глядит синее небо раннего утра. Холодно невыносимо, в особенности спине и ногам. Поезд стоит. Яша, заспанный и угрюмый, возится около быков.

The old man wakes in a bad temper. Frowning and grim, he grunts angrily and looks from under his brows at Yasha, who has braced his mighty shoulder under an ox’s chest and, lifting it slightly, is trying to untangle its leg.

Старик просыпается не в духе. Нахмуренный и суровый, он сердито крякает и глядит исподлобья на Яшу, который подпер своим могучим плечом под грудь быка и, слегка приподняв его, старается распутать ему ногу.

“I told you yesterday the ropes were too long,” the old man grumbles, “and no – ’they’re not too long, Papa!’ There’s no making you do anything, you do everything your own way... Blockhead.”

– Говорил вчерась, что веревки длинные, – ворчит старик, – так нет – "не длинные, папаша!" Ничего нельзя заставить, всё по-своему делаешь... Болван.

He angrily slides the door open, and light bursts into the car. Directly opposite the door stands a passenger train, and beyond it a red building with an awning – some large station with a buffet. The roofs and platforms of the cars, the ground, the ties – everything is covered with a thin layer of soft, freshly fallen snow. In the gaps between the cars of the passenger train one can see passengers bustling about and a red-faced, red-haired gendarme strolling up and down; a lackey in tails and a shirtfront white as snow, unrested, chilled, and, most likely, very displeased with his life, runs along the platform carrying on a tray a glass of tea with two rusks.

Он сердито выдвигает дверь, и в вагон врывается свет. Как раз против двери стоит пассажирский поезд, а за ним красное здание с навесом – какая-то большая станция с буфетом. Крыши и площадки вагонов, земля, шпалы – всё покрыто тонким слоем пушистого, недавно выпавшего снега. В промежутки между вагонами пассажирского поезда видно, как снуют пассажиры и прохаживается рыжий, краснолицый жандарм; лакей во фраке и в белой как снег манишке, не выспавшийся, озябший и, вероятно, очень недовольный своею жизнью, бежит по платформе и несет на подносе стакан чаю с двумя сухарями.

The old man rises and begins to pray, facing east. Yasha, having finished with the ox and set the shovel in the corner, takes his place beside him and prays too. He only moves his lips and crosses himself, while his father whispers loudly and pronounces the end of every prayer aloud and distinctly.

Старик поднимается и начинает молиться на восток. Яша, покончив с быком и поставив в угол лопату, становится рядом с ним и тоже молится. Он только шевелит губами и крестится, отец же громко шепчет и конец каждой молитвы произносит вслух и отчетливо.

“...and the life of the world to come, amen!” the old man says loudly, draws in a breath, and at once whispers another prayer, ending it firmly and clearly: “and they shall lay calves upon thine altar!”

–...и жизни будущего века аминь! – говорит громко старик, втягивает в себя воздух и тотчас же шепчет другую молитву и в конце отчеканивает твердо и ясно: – и возложат на алтарь твой тельцы!

Having finished his prayers, Yasha crosses himself hastily and says:

Прочитав свои молитвы, Яша торопливо крестится и говорит:

“If you please, five kopecks.”

– Пожалуйте пять копеек.

And, having received his five-kopeck piece, he takes the red copper teapot and runs to the station for boiling water. Leaping in great strides over the ties and rails, leaving huge tracks in the soft snow and spilling yesterday’s tea from the pot along the way, he runs up to the buffet and raps loudly on his vessel with the coin. From the car one can see the buffet man push away his big teapot with his hand and refuse to give up nearly half his samovar for five kopecks, but Yasha turns the tap himself and, spreading his elbows so no one gets in his way, fills his teapot to the brim with boiling water.

И, получив пятак, он берет красный медный чайник и бежит на станцию, за кипятком. Широко прыгая через шпалы и рельсы, оставляя на пушистом снегу громадные следы и выливая на пути из чайника вчерашний чай, он подбегает к буфету и звонко стучит пятаком по своей посуде. Из вагона видно, как буфетчик отстраняет рукой его большой чайник и не соглашается отдать за пятак почти половину своего самовара, но Яша сам отворачивает кран и, расставив локти, чтобы ему не мешали, наливает себе кипятку полный чайник.

“Damned scoundrel!” the buffet man shouts after him as he runs back to the car.

– Сволочь проклятая! – кричит ему вслед буфетчик, когда он бежит обратно к вагону.

Over tea old Malakhin’s gloomy face brightens a little.

За чаем хмурое лицо старика Малахина немного проясняется.

“We know how to eat and drink, but we don’t remember our business,” he says. “Yesterday all day long we did nothing but eat and drink, and I daresay we forgot to write down the expenses. What a memory, good Lord!”

– Пить и есть мы умеем, а дела не помним, – говорит он. – Вчерась целый день только и знали, что пили да ели, а небось забыли расходы записать. Экая память, господи!

The old man recalls yesterday’s expenses aloud and enters them in a dog-eared notebook, noting where and how much was given to conductors, engineers, oilers...

Старик припоминает вслух вчерашние расходы и записывает в истрепанной записной книжке, где и сколько было дано кондукторам, машинистам, смазчикам...

Meanwhile the passenger train has long since gone, and along the clear track, back and forth, seemingly with no particular purpose but simply rejoicing in its freedom, a switching engine runs. The sun has already risen and plays on the snow; bright drops fall from the awning of the station and from the roofs of the cars.

Между тем пассажирский поезд давно уже ушел, и по свободному пути взад и вперед, как кажется, без всякой определенной цели, а просто радуясь своей свободе, бегает дежурный локомотив. Солнце уже взошло и играет по снегу; с навеса станции и с крыш вагонов падают светлые капли.

Having had his tea, the old man saunters lazily out of the car toward the station. There, in the middle of the first-class hall, stand the familiar head conductor and the station master, a young man with a handsome little beard and in a magnificent, shaggy overcoat. The young man, evidently from not being used to standing in one place, shifts gracefully from foot to foot like a fine racehorse, glances about, salutes everyone who passes by, smiles, narrows his eyes... He is rosy, healthy, cheerful, his face breathing inspiration and such freshness as though he had just tumbled down from the sky along with the soft snow. Seeing Malakhin, the head conductor sighs guiltily and spreads his hands.

Напившись чаю, старик лениво плетется из вагона на станцию. Тут среди залы первого класса стоят знакомый обер-кондуктор и начальник станции, молодой человек с красивой бородкой и в великолепном, шаршавом пальто. Молодой человек, вероятно, от непривычки стоять на одном месте, грациозно, как хороший скаковой конь, переминается с ноги на ногу, глядит по сторонам, делает под козырек всем мимо проходящим, улыбается, щурит глаза... Он румян, здоров, весел, лицо его дышит вдохновением и такою свежестью, как будто он только что свалился с неба вместе с пушистым снегом. Увидев Малахина, обер-кондуктор виновато вздыхает и разводит руками.

“We won’t get to go as No. 14!” he says. “We’re badly behind. Another train’s already gone out under that number.”

– Не придется нам ехать четырнадцатым номером! – говорит он. – Опоздали сильно. Уж другой поезд пошел с этим номером.

The station master rapidly looks over some forms, then turns his blue, rapturous eyes on Malakhin and, smiling, breathing his freshness upon him, showers him with questions:

Начальник станции быстро просматривает какие-то бланки, потом переводит свои голубые восторженные глаза на Малахина и, улыбаясь, дыша на него свежестью, осыпает его вопросами:

“You’re Mr. Malakhin? You have the oxen? Eight cars? Now what’s to be done? You’re behind schedule, and I’ve already sent out No. 14 in the night. Whatever shall we do now?”

– Вы господин Малахин? У вас быки? Восемь вагонов? Как же теперь быть? Вы опоздали, и четырнадцатый номер уже пущен мною ночью. Что же мы теперь будем делать?

The young man, with two rosy fingers, carefully takes hold of Malakhin’s sheepskin fur and, shifting from foot to foot, explains to him gently and persuasively that such-and-such numbers have already gone, and such-and-such will go, that he is ready to do everything in his power for Malakhin. And from his face it is plain that he is truly ready to do something pleasant not only for Malakhin but for the whole world – so happy, pleased, and glad is he! The old man listens, and though he understands absolutely nothing of the intricate train-numbering, he nods approvingly and even touches with two fingers the soft nap of the shaggy overcoat himself. It pleases him to see and hear such a decent, gracious young man. To show his own goodwill in return, he takes out a ten-ruble note, and after a moment’s thought adds two one-ruble notes to it, and hands them to the station master. The latter takes them, salutes, and gracefully tucks them into his pocket.

Молодой человек двумя розовыми пальцами осторожно берет Малахина за мех полушубка и, переминаясь с ноги на ногу, ласково и убедительно объясняет ему, что такие-то номера уже ушли, а такие-то пойдут, что он готов сделать для Малахина всё от него зависящее. И по лицу его видно, что он действительно готов сделать приятное не только Малахину, но даже всему свету – так он счастлив, доволен и рад! Старик слушает, и хотя ровно ничего не понимает в замысловатой поездной номерации, но одобрительно кивает головой и сам касается двумя пальцами нежной ворсы шершавого пальто. Ему приятно видеть и слушать приличного и ласкового молодого человека. Чтобы с своей стороны показать ему свое расположение, он вынимает десятирублевку, подумав, прибавляет к ней еще две рублевые бумажки и подает их начальнику станции. Тот берет, делает под козырек и грациозно сует себе в карман.

“Here’s what, gentlemen, shall we arrange it this way?” he says, lit up by a new idea that has just flashed upon him. “The military train is late... it’s not here, as you see... So why not go out as the military train A train is called “military” when its number is reserved specially for troop transport; when there are no troops to carry, it carries freight and travels faster than ordinary freight trains.? And I’ll send the actual military train out as No. 28. Eh?”

– Вот что, господа, не устроить ли нам таким образом? – говорит он, озаренный новою, только что мелькнувшей идеей. – Воинский поезд опоздал... его, как видите, нет... Так не отправиться ли вам воинским Воинским называется номер поезда, предназначенного специально для перевозки войск; когда войск не бывает, он везет товар и идет быстрее обыкновенных товарных поездов. поездом? А воинский я уж пущу двадцать восьмым номером. А?

“That would do,” the head conductor agrees.

– Пожалуй, – соглашается обер-кондуктор.

“Excellent!” the station master rejoices. “In that case there’s nothing for you to wait for here, go right away! I’ll dispatch you at once! Excellent!”

– И отлично! – радуется начальник станции. – В таком случае вам нечего тут ждать, сейчас и поезжайте! Я вас сейчас и отправлю! Отлично!

He salutes Malakhin and, reading forms as he goes, runs off. The old man is very pleased with the conversation just past; he smiles and looks around the whole hall, as if searching for something else pleasant.

Он делает Малахину под козырек и, читая на пути бланки, бежит к себе. Старик очень доволен только что бывшим разговором; он улыбается и оглядывает всю залу, как бы ища: нет ли тут еще чего-нибудь приятного?

“Well, let’s have a drink all the same,” he says, taking the head conductor by the arm.

– А мы всё-таки выпьем, – говорит он, беря обер-кондуктора под руку.

“Seems a bit early for drinking.”

– Как будто еще рановато пить.

“No, you’ll let me treat you, out of friendliness.”

– Нет, уж вы позвольте мне угостить вас из любезности.

Both go to the buffet. Having drunk, the head conductor takes a long time choosing something to eat with it.

Оба идут к буфету. Выпивши, обер-кондуктор долго выбирает, чем бы закусить.

He is an elderly man, exceedingly stout, with a faded, puffy face. His stoutness is unpleasant, bloated, with the sallowness one finds in people who drink much and sleep at the wrong hours.

Это человек пожилой, чрезвычайно полный, с полинявшим, пухлым лицом. Полнота у него неприятная, обрюзглая, с желтизною, какая бывает у людей, много пьющих и спящих не вовремя.

“And now we can have a second one,” says Malakhin. “It’s cold weather now, no sin in a drink. Eat up, I humbly beg you. So then, I’m counting on you, Mr. Head Conductor, that the whole way there’ll be no hindrances or unpleasantness. Because, you understand, in our cattle-trading business every hour is dear. Today meat’s one price, and tomorrow, mind you, another. Fall behind a day or two and you miss the price, and instead of turning a profit, mind you, you come home, begging your pardon, without your trousers. Eat up, I humbly beg you... I’m counting on you, and as for treating, or whatever else you might wish, I can oblige you out of friendliness any time at all.”

– А теперь и по второй можно выпить, – говорит Малахин. – Теперь время холодное, не грех выпить. Кушайте, покорнейше прошу. Так, значит, я на вас надеюсь, господин обер-кондуктор, что всю дорогу не будет никаких препятствий и неприятностей. Потому, знаете, в нашем скотопромышленном деле каждый час дорог. Сегодня одна цена мясу, а завтра, гляди, другая. Опоздаешь на день – на два и не попадешь в цену, да вместо того, чтоб пользу взять, гляди, и приедешь домой, извините, без брюков. Кушайте, покорнейше прошу... Я на вас надеюсь, а насчет угощения, или чего желаете, я из любезности могу во всякое время вас уважить.

Having fed the head conductor, Malakhin goes back to his car.

Накормив обер-кондуктора, Малахин возвращается к себе в вагон.

“I’ve just wangled myself the military number,” he tells his son. “We’ll travel fast now. The conductor says if we keep this number the whole way, we’ll be there tomorrow by 8 in the evening. If you don’t bestir yourself, brother, you don’t get anything... That’s how it is... So look and learn...”

– Сейчас я себе воинский номер вымаклачил, – говорит он сыну. – Шибко поедем. Кондуктор говорит, что если всё время с этим номером будем ехать, то завтра в 8 часов вечера будем на месте. Не похлопочешь, брат, не получишь... Так-то... Гляди вот и приучайся...

After the first bell a man with a face black with soot, in a smock and dirty, worn trousers worn outside his boots, comes up to the door of the car. This is the oiler, who has just been crawling under the cars, tapping the wheels with a hammer.

После первого звонка к дверям вагона подходит человек с лицом, черным от сажи, в блузе и в грязных, потертых панталонах навыпуск. Это смазчик, который только что лазил под вагонами и стучал молотком по колесам.

“Gentlemen, are these your cars with the oxen?” he asks.

– Господа, это ваши вагоны с быками? – спрашивает он.

“Ours, why?”

– Наши, а что?

“Because two of the cars are unsound. Can’t let them go, they’ll have to be left here for repair.”

– А то, что два вагона больные. Нельзя их пущать, надо тут в починку оставить.

“Come now, lay it on thicker! You just want a drink, a bit of hush money... Just say so.”

– Ну да, бреши больше! Просто выпить хочется, хабару взять... Так и говорил бы.

“As you please, only I’m bound to report it right now.”

– Как вам угодно, а только я сейчас обязан доложить.

Neither indignant nor protesting, but calmly, almost mechanically, the old man takes two twenty-kopeck pieces from his pocket and hands them to the oiler. The other takes them just as calmly and, looking good-naturedly at the old man, strikes up a conversation:

Не возмущаясь и не протестуя, а спокойно, почти машинально старик достает из кармана два двугривенных и подает их смазчику. Тот тоже очень спокойно берет их и, добродушно глядя на старика, заводит разговор:

“Off to do some trading, then... A good business!” Malakhin sighs and, looking calmly at the oiler’s black face, explains that trading in cattle used to indeed be profitable, but now it’s a risky, ruinous business.

– Поторговать, стало быть, едете... Хорошее дело! Малахин вздыхает и, спокойно глядя на черное лицо смазчика, рассказывает, что торговля быками прежде была действительно выгодна, теперь же она составляет дело рискованное и убыточное.

“I’ve a mate here,” the oiler breaks in. “So you’d oblige him too a bit, gentlemen merchants...”

– Тут у меня товарищ есть, – перебивает его смазчик. – Так вы бы, господа купцы, и ему сколько-нибудь презентовали...

Malakhin gives something for the mate too... The military train runs fast and stops at the stations for a comparatively short time. The old man is pleased. The pleasant impression left by the young man in the shaggy overcoat has settled firmly in him, the vodka he has drunk clouds his head slightly, the weather is splendid, and, it seems, everything is going beautifully. He talks without stopping and at every stop runs to the buffet. Feeling the need of listeners, he drags now the head conductor, now the engineer, to the buffet, and drinks not simply but at length, with lamenting and clinking of glasses.

Малахин дает и на товарища... Воинский поезд идет быстро и стоит на станциях сравнительно недолго. Старик доволен. Приятное впечатление, оставленное молодым человеком в шаршавом пальто, крепко засело в нем, выпитая водка слегка туманит голову, погода великолепная, и, по-видимому, всё обстоит прекрасно. Он без умолку говорит и во время каждой остановки бегает к буфету. Чувствуя потребность в слушателях, он тащит к буфету то обер-кондуктора, то машиниста, и пьет не просто, а длинно, с причитываниями и с чоканьем.

“You have your business, we have ours...” he says good-naturedly, smiling. “God grant it goes well for us and for you both, and not as we’d like, but as God wills...”

– У вас свое дело, у нас свое... – говорит он благодушно, улыбаясь. – Дай бог и нам, и вам, и чтоб не как нам угодно, а как богу...

From the vodka he becomes gradually excited and falls into a fever of business. He wants to bustle about, hurry, make inquiries, talk without stopping. Now he rummages in his pockets and his bundles looking for some form or other, now he tries to remember something and cannot for the life of him remember it, now he takes out his wallet and, for no reason at all, recounts his money. He fusses, groans, is horrified, throws up his hands... Spreading out before him letters and telegrams from meat-dealers in the capital, invoices, postal and telegraph receipts, forms, his notebook, he reasons things out aloud and demands that Yasha listen.

От водки он мало-помалу возбуждается и впадает в деловой азарт. Ему хочется хлопотать, торопиться, наводить справки, без умолку говорить. Он то роется в карманах и в узлах и ищет какой-то бланок, то что-то вспоминает и никак не может вспомнить, то вынимает бумажник и без всякой надобности пересчитывает свои деньги. Он суетится, охает, ужасается, всплескивает руками... Разложив перед собой письма и телеграммы столичных мясоторговцев, счеты, почтовые и телеграфные расписки, бланки, свою записную книжку, он соображает вслух и требует, чтобы Яша слушал.

And when he grows tired of reading forms and talking about prices, during the stops he runs through the cars where his oxen stand, does nothing there, but only throws up his hands and is horrified.

А когда надоедает ему читать бланки и говорить о ценах, он во время остановок бегает по вагонам, где стоят его быки, ничего не делает, а только всплескивает руками и ужасается.

“Ah, my God, my God!” he says in a plaintive voice. “Holy Martyr Blaise! Though it’s only an ox, though it’s only a dumb beast, still, just like people, it wants to drink and eat. Four days now without drink or food. Ah, my God, my God!”

– Ах, боже мой, боже мой! – говорит он жалобным голосом. – Священномученик Власий! Хоть оно и бык, хоть оно и тварь, а ведь тоже, как и люди, хочет и пить и есть. Уж четверо суток, как не пили и не ели. Ах боже мой, боже мой!

Yasha, like a dutiful son, follows after him and carries out his orders. He does not like it that the old man runs to the buffet so often. Though he is afraid of his father, he cannot keep from remarking on it.

Яша, как послушный сын, ходит за ним и исполняет его приказания. Ему не нравится, что старик часто бегает к буфету. Хоть он и боится отца, но не может удержаться от замечания.

“And you’ve started already!” he says, looking sternly at the old man. “What’s the occasion for that? Are you celebrating your name-day, or what?”

– А вы уж начали! – говорит он, сурово оглядывая старика. – С какой это радости? Именинники вы, что ли?

“Don’t you dare lecture your own father.”

– Не смеешь ты родному отцу указывать.

“Just look at the airs you’ve taken on...”

– Ишь, моду какую взяли...

When there is no need to follow after his father, Yasha sits the whole time motionless on the felt cloak, playing the accordion. Now and then he gets out of the car and strolls lazily along the length of the train; he stops near the locomotive and fixes a long, motionless gaze on the wheels or on the workmen throwing logs onto the tender; the hot locomotive hisses, the falling logs give off a rich, healthy sound of fresh wood; the engineer and his assistant, men of great composure and indifference, make some incomprehensible movements and are in no hurry. Having stood a while by the engine, Yasha ambles lazily off to the station; there he looks over the snacks in the buffet, reads to himself aloud some quite uninteresting notice, and returns unhurriedly to the car. His face expresses neither boredom nor desire; it is, apparently, a matter of complete indifference to him where he is: at home, in the car, or by the locomotive...

Когда не нужно бывает ходить за отцом, Яша всё время сидит неподвижно на бурке и пиликает на гармонике. Изредка он выйдет из вагона и лениво пройдется вдоль поезда; остановится он около локомотива и устремит долгий, неподвижный взгляд на колеса или на рабочих, бросающих поленья на тендер; горячий локомотив сипит, падающие поленья издают сочный, здоровый звук свежего дерева; машинист и его помощник, люди очень хладнокровные и равнодушные, делают какие-то непонятные движения и не спешат. Постояв около паровоза, Яша лениво плетется на станцию; тут он оглядит закуски в буфете, прочтет для себя вслух какое-нибудь очень неинтересное объявление и не спеша возвращается в вагон. Лицо его не выражает ни скуки, ни желаний; ему, по-видимому, решительно всё равно, где ни быть: дома ли, в вагоне, около ли паровоза...

Toward evening the train stops near a large station. The lights along the line have just been lit; against the bluing background, in the fresh, transparent air, the lights are bright and pale, like stars; they are red and radiant only under the awning, where it is already dark. All the tracks are jammed with cars, and it seems that should a new train arrive, there would be no room for it. Yasha runs to the station for boiling water for the evening tea. On the platform well-dressed ladies and schoolboys are walking. On both sides of the station, if you look from the platform into the distance, distant little lights flicker in the evening haze – that is the city. Which one? Yasha has no interest in knowing. He sees only the dim lights and the wretched buildings beyond the station, hears the cries of cabmen, feels the sharp, cold wind on his face, and thinks that this city is probably not a good one, not cozy, and dull...

К вечеру поезд останавливается около большой станции. Огни по линии только что зажжены; на синеющем фоне, в свежем, прозрачном воздухе огни ярки и бледны, как звезды; красны и лучисты они только под навесом, где уже темно. Все пути запружены вагонами, и, кажется, приди новый поезд, для него не найдется места. Яша бежит на станцию за кипятком для вечернего чая. На платформе гуляют хорошо одетые дамы и гимназисты. По обе стороны вокзала, если поглядеть с платформы вдаль, мелькают в вечерней мгле далекие огоньки – это город. Какой? Яше не интересно знать. Он видит только тусклые огни и жалкие постройки за вокзалом, слышит крик извозчиков, чувствует на лице резкий, холодный ветер и думает, что этот город, вероятно, не хороший, не уютный и скучный...

During tea, when it has already grown quite dark and the lantern hangs on the wall of the car as it did the evening before, the train gives a slight jolt and slowly moves backward. Having gone a short way, it stops; unclear shouts are heard, someone raps the chains near the buffers and calls out: “Ready!” The train starts and goes forward. Some ten minutes later it is dragged backward again.

Во время чая, когда уже совсем стемнело и на стене вагона по-вчерашнему висит фонарь, поезд вздрагивает от легкого толчка и тихо идет назад. Пройдя немного, он останавливается; слышатся неясные крики, кто-то стучит цепями около буферов и кричит: "Готово!" Поезд трогается и идет вперед. Минут через десять его опять тащат назад.

Stepping out of the car, Malakhin does not recognize his train. His eight cars with the oxen are standing in a row with low flatcars, of a kind that were not in the train before. On two or three of the flatcars rubble is piled, and the rest are empty. Unfamiliar conductors bustle along the train. To his questions they answer reluctantly and vaguely. They have no time for Malakhin; they are hurrying to make up the train, so as to be rid of it as quickly as possible and go somewhere warm.

Выйдя из вагона, Малахин не узнает своего поезда. Его восемь вагонов с быками стоят в одном ряду с невысокими вагонами-платформами, каких раньше не было в поезде. На двух-трех платформах навален бут, а остальные пусты. Вдоль поезда снуют незнакомые кондуктора. На вопросы они отвечают неохотно и глухо. Им не до Малахина; они торопятся составить поезд, чтобы поскорее отделаться и идти в тепло.

“What number is this?” Malakhin asks.

– Какой это номер? – спрашивает Малахин.

“Eighteen!”

– Восемнадцатый!

“And where’s the military train? Why was I uncoupled from the military train?”

– А где же воинский? Зачем меня от воинского отцепили?

Getting no answer, the old man goes to the station. He looks first for the familiar head conductor and, not finding him, goes to the station master. The master sits at his table in his room, riffling through a stack of some forms with his fingers. He is busy and makes as if he does not notice the man who has come in. His appearance is imposing: a black, close-cropped head, protruding ears, a long, hooked nose, a swarthy face; his expression is stern and as if offended. Malakhin begins to lay out his grievance to him at length.

Не получив ответа, старик идет на станцию. Он ищет сначала знакомого обер-кондуктора и, не найдя его, идет к начальнику станции. Начальник сидит у себя в комнате за столом и перебирает пальцами пачку каких-то бланков. Он занят и делает вид, что не замечает вошедшего. Наружность у него внушительная: голова черная, стриженая, уши оттопыренные, нос длинный, с горбиной, лицо смуглое; выражение у него суровое и как будто оскорбленное. Малахин начинает длинно излагать ему свою претензию.

“What’s that?” asks the master. “How’s that?” – he leans back in his chair and goes on, indignant: “What’s that? And why shouldn’t you go with No. 18? Speak more clearly, I don’t understand a thing! What? Do you expect me to tear myself to pieces?”

– Что-с? – спрашивает начальник. – Как? – он откидывается на спинку стула и продолжает, возмущаясь: – Что-с? А почему же вам не ехать с осемнадцатым номером? Говорите яснее, я ничего не понимаю! Как? Прикажете мне разорваться на части?

He pelts him with questions and, for no visible reason, grows stricter and stricter. Malakhin is already reaching into his pocket for his wallet, but the master, thoroughly offended and indignant at he knows not what himself, jumps up from his chair and runs out of the room. Malakhin, shrugging his shoulders, goes out and looks for someone else to talk to.

Он сыплет вопросами и без всякой видимой причины становится всё строже и строже. Малахин уже лезет в карман за бумажником, но начальник, вконец оскорбленный и возмущенный неизвестно чем, вскакивает со стула и выбегает из комнаты. Малахин, пожимая плечами, выходит и ищет, с кем бы еще поговорить.

Whether out of boredom, or from a wish to crown a bustling day with some new bit of bustle, or simply because his eye falls on a little window with the sign “Telegraph,” he goes up to the window and announces his wish to send a telegram. Taking up a pen, he thinks and writes on a blue form: “Urgent. To the Superintendent of Traffic. Eight cars of live cargo. Held up at every station. Request expedited number. Reply prepaid. Malakhin.”

От скуки ли, из желания ли завершить хлопотливый день еще какой-нибудь новой хлопотой, или просто потому, что на глаза ему попадается оконце с вывеской "Телеграф", он подходит к окну и заявляет желание послать телеграмму. Взявши перо, он думает и пишет на синем бланке: "Срочная. Начальнику движения. Восемь вагонов живым грузом. Задерживают на каждой станции. Прошу дать скорый номер. Ответ уплочен. Малахин".

Having sent the telegram, he goes back into the station master’s room. There on a little sofa upholstered in gray cloth sits some respectable-looking gentleman with side-whiskers, in spectacles and a raccoon hat; he wears some strange little coat, very much like a woman’s, with a fur trim, aiguillettes, and slits in the sleeves. Before him stands another gentleman, lean and wiry, in the uniform of an inspector.

Послав телеграмму, он опять идет в комнату начальника станции. Тут на диванчике, обитом серым сукном, сидит какой-то благообразный господин с бакенами, в очках и в енотовой шапке; на нем какая-то странная шубка, очень похожая на женскую, с меховой опушкой, с аксельбантами и с разрезами на рукавах. Перед ним стоит другой господин, сухой и жилистый, в форме контролера.

“If you please,” the inspector is telling the gentleman in the strange coat. “I’ll tell you a case right now that will earn my compliments to you! The Z. Railway, as calm as you please, stole three hundred freight cars from the N. Railway. That’s a fact, sir! I swear to God! Carted them off, repainted them, put up their own lettering, and – if you please! The N. Railway sends agents everywhere, searches and searches, and suddenly, imagine, comes across an unsound car of the Z. Railway. They repair it in their own depot, and suddenly, my compliments to you, they see their own brand on the wheels and axles. What do you say to that? Eh? If I did such a thing, I’d be sent off to Siberia, but for the railways – pssh!”

– Помилуйте, – рассказывает контролер, обращаясь к господину в странной шубке. – Я сейчас расскажу вам случай такой, что мое вам почтение! Z-я дорога преспокойнейшим образом украла у N-ской дороги триста товарных вагонов. Это факт-с! Клянусь богом! Завезла к себе, перекрасила, выставила свои литеры и – сделайте ваше одолжение! N-ская дорога шлет всюду агентов, ищет, ищет, и вдруг, можете себе представить, попадается ей больной вагон Z-ской дороги. Она чинит его у себя в депо и вдруг, мое вам почтение, видит на колесах и осях свое клеймо. Каково-с? А? Сделай это я, меня в Сибирь сошлют, а железным дорогам – пссс!

Malakhin is pleased to talk with cultivated, educated people. He smooths his beard and weightily joins the conversation.

Малахину приятно поговорить с интеллигентными, образованными людьми. Он разглаживает бороду и солидно вмешивается в разговор.

“Take now, gentlemen, a case like this, for example,” he says. “I’m carrying oxen to X. Eight cars. Very well, sir... Let’s say it’s reckoned this way: they charge me for each car as though for 600 poods of freight. In eight oxen there won’t be six hundred poods, far less, but they take no account of that whatsoever...”

– Взять теперь, господа, к примеру хоть такой случай, – говорит он. – Я везу быков в X. Восемь вагонов. Хорошо-с... Скажем теперь так: берут с меня за каждый вагон, как за 600 пудов тяги. В восьми быках не будет шести сот пудов, а гораздо меньше, они же не принимают этого себе во внимание...

At this moment Yasha, looking for his father, comes into the room. He listens and goes to sit on a chair, but, remembering, probably, his own weight, moves away from the chair and sits on the windowsill instead.

В это время в комнату входит Яша, ищущий отца. Он слушает и хочет сесть на стул, но, вероятно, вспомнив про свою тяжесть, отходит от стула и садится на подоконник.

“And they take no account of that,” Malakhin goes on, “and on top of it they charge me and my son forty-two rubles for traveling with the oxen, as though for third class. This is my son Yakov; I have two more at home, but those are in the learned professions. Well, sir, and besides that, I take the view that the railways have ruined the cattle trade. It used to be better, when they drove the herds on foot.”

– А они не принимают это себе во внимание, – продолжает Малахин, – и берут еще с меня и с сына за то, что мы при быках едем, сорок два рубля, как за III класс. Это мой сын Иаков; есть у меня дома еще двое, да те по ученой части. Ну-с, и кроме того, я так понимаю, что железные дороги разорили скотопромышленников. Прежде, когда гурты гоняли, лучше было.

The old man speaks slowly and at length. After every sentence he glances at Yasha, as though wanting to say: see how I talk with educated people!

Говорит старик протяжно и длинно. После каждой фразы он взглядывает на Яшу, как бы желая сказать; гляди, как я с умными людьми разговариваю!

“If you please!” the inspector interrupts him. “Nobody’s indignant, nobody criticizes! And why? Very simple! Foulness offends and stings the eye only where it is exceptional, where it disrupts order; but here, where it, my compliments to you, forms a long-established program and enters into the very foundation of order itself, where every railway tie bears its mark and gives off its smell, it becomes a habit far too quickly! Yes, sir!”

– Помилуйте! – перебивает его контролер. – Никто не возмущается, никто не критикует! А почему? Очень просто! Мерзость возмущает и режет глаза только там, где она случайна, где ею нарушается порядок; здесь же, где она, мое вам почтение, составляет давно заведенную программу и входит в основу самого порядка, где каждая шпала носит ее след и издает ее запах, она слишком скоро входит в привычку! Да-с!

The second bell rings. The gentleman in the strange coat rises, the inspector takes him by the arm and, continuing to talk heatedly, walks out with him onto the platform. After the third bell the station master runs into the room and sits down at his table.

Бьет второй звонок. Господин в странной шубке поднимается, Контролер берет его под руку и, продолжая горячо говорить, уходит с ним на платформу. После третьего звонка в комнату вбегает начальник станции и садится за свой стол.

“Listen, what number am I to travel with now?” Malakhin asks.

– Послушайте, с каким же номером я поеду? – спрашивает Малахин.

The master looks at a form and says, indignantly:

Начальник глядит в бланк и говорит, возмущаясь:

“You’re Malakhin? Eight cars? A ruble a car from you, and six-twenty for stamps. You have no stamps. Fourteen rubles twenty kopecks in all.”

– Вы Малахин? Восемь вагонов? С вас по рублю за вагон и шесть двадцать за марки. У вас марок нет. Итого 14 руб. 20 коп.

Having received the money, he writes something down, sprinkles it with sand, and, angrily snatching up the stack of forms from the table, walks briskly out of the room.

Получив деньги, он записывает что-то, засыпает песком и, сердито рванув со стола пачку бланков, быстро выходит из комнаты.

At 10 o’clock in the evening Malakhin receives the answer of the superintendent of traffic: “Grant priority.” Having read this telegram, the old man winks meaningfully and, very pleased with himself, puts it in his pocket.

В 10 часов вечера Малахин получает ответ начальника движения: "Дать преимущество". Прочитав эту телеграмму, старик значительно подмигивает глазом и, очень довольный собою, кладет ее в карман.

“There now,” he says to Yasha. “Look and learn.” At midnight his train goes on further. The night, as yesterday, is dark and cold, the stops long. Yasha sits on the felt cloak and unperturbedly plays the accordion, while the old man still wants to be busy about something. At one of the stations it occurs to him to have a report drawn up. At his request the gendarme sits down and writes: “In the year 188*, November 10, I, non-commissioned officer of the Z. Section of the N. Gendarme Railway Police Administration, Ilya Chered, on the basis of Article 11 of the Law of May 19, 1871, have drawn up this report at station X. as follows...”

– Вот, – говорит он Яше. – Гляди и приучайся. В полночь его поезд идет дальше. Ночь, как вчера, темная и холодная, стоянки долгие. Яша сидит на бурке и невозмутимо пиликает на гармонике, а старику всё еще хочется хлопотать. На одной из станций ему приходит охота составить протокол. По его требованию, жандарм садится и пишет: "188* года ноября 10 я, унтер-офицер Z-го отделения N-ского жандармского полицейского управления железных дорог Илья Черед, на основании 11 статьи закона 19-го мая 1871 года, составил сей протокол на станции X. в нижеследующем..."

“What am I to write next?” the gendarme asks.

– Дальше что писать? – спрашивает жандарм.

Malakhin lays out before him forms, postal and telegraph receipts, invoices... What he actually wants from the gendarme he himself does not clearly know; he wants to set down in the report not some single episode, but his whole journey, all his losses, his conversations with station masters, to describe it at length and bitingly.

Малахин выкладывает перед ним бланки, почтовые и телеграфные расписки, счеты... Что ему нужно от жандарма, он сам определенно не знает; ему хочется описать в протоколе не какой-нибудь отдельный эпизод, а всё свое путешествие, все свои убытки, разговоры с начальниками станций, описать длинно и язвительно.

“And at station Z.,” he says, “write this: the station master uncoupled my cars from the military train because he didn’t like the look of my face.”

– А на станции Z., – говорит он, – напишите: начальник станции отцепил мои вагоны от воинского поезда потому, что моя физиономия ему не понравилась.

And he wants the gendarme to be sure to mention the face. The other listens wearily and, without hearing him out, goes on writing. He finishes his report thus: “The foregoing I, non-commissioned officer Chered, have set down in this report and have resolved to submit the same to the head of the Z. Section, and to issue a copy of the same to the townsman Gavrila Malakhin.” The old man takes the copy, adds it to the papers stuffing his side pocket, and, very well pleased, goes back to his car.

И ему хочется, чтобы жандарм непременно упомянул о физиономии. Тот утомленно слушает и, не дослушав, продолжает писать. Свой протокол он заканчивает так: "Вышеизложенное я, унтер-офицер Черед, записал в сей протокол и постановил представить оный начальнику Z-го отделения, а копию оного выдать мещанину Гавриле Малахину". Старик берет копию, приобщает ее к бумагам, которыми набит его боковой карман, и очень довольный идет к себе в вагон.

In the morning Malakhin again wakes in a bad temper, but this time he vents his anger not on Yasha but on the oxen.

Утром Малахин опять просыпается не в духе, но уже гнев свой изливает не на Яше, а на быках.

“The oxen are done for!” he grumbles. “Done for! They’ll die on me! God strike me, they’ll all die! Pah!”

– Пропали быки! – ворчит он. – Пропали! Они передохнут! Накажи меня бог, передохнут все! Тьфу!

The oxen, long since without water, tormented by thirst, lick the frost off the walls, and when Malakhin comes up to them, begin licking his cold sheepskin coat. From their pale, tearing eyes one can see they are worn out with thirst and the swaying of the car, hungry and wretched.

Быки, давно уже не пившие, мучимые жаждою, лижут иней на стенах и, когда подходит к ним Малахин, начинают лизать его холодный полушубок. По их светлым слезящимся глазам видно, что они изнеможены жаждой и вагонной качкой, голодны и тоскуют.

“There, cart you around, damn you!” Malakhin grumbles. “You might as well just up and die already! It’s revolting to look at you.”

– Вот, вози вас, проклятых! – ворчит Малахин. – Уж издыхали бы поскорей, что ли! Глядеть на вас противно.

At noon the train stops at a large station where, according to the rules, a watering is arranged for the live cargo. Malakhin’s oxen are given water to drink, but the oxen do not drink: the water proves too cold...

В полдень поезд останавливается у большой станции, где, по правилам, для живого груза устраивается водопой. Быкам Малахина дают пить, но быки не пьют: вода оказывается слишком холодной...

Another two full days pass, and at last, far off in the dusky haze, the capital comes into view. The journey is over. The train stops short of the city, near the freight station. The oxen, let out of the cars into the open, stagger and stumble as though walking on slippery ice.

Проходит еще двое суток и наконец вдали, в смуглом тумане показывается столица. Путь кончен. Поезд останавливается, не доезжая города, около товарной станции. Быки, выпущенные из вагонов на волю, пошатываются и спотыкаются, точно идут по скользкому льду.

Having finished with the unloading and the veterinary inspection, Malakhin and Yasha settle into dirty, cheap rooms on the outskirts of the city, on the very square where the cattle trade is carried on. They live in filth, eat abominably, worse than they have ever eaten at home, sleep to the harsh sounds of a bad barrel-organ that plays day and night in the tavern below the rooms. The old man goes off each morning somewhere to look for buyers, while Yasha sits in the room whole days at a time, or else goes out into the street to look at the capital city. He sees a filthy, manured square, tavern signs, the crenellated wall of a monastery in the mist... Now and then he crosses the street and peers into the window of a grocery shop, admires the tins of many-colored gingerbread, yawns, and ambles lazily back to his room. The capital does not interest him.

Покончив с выгрузкой и ветеринарным осмотром, Малахин и Яша поселяются в грязных, дешевых номерах на окраине города, на той самой площади, где производится торг скотом. Живут они в грязи, едят отвратительно, как никогда не ели у себя дома, спят под резкие звуки плохого оркестриона, день и ночь играющего в трактире под номерами. Старик с утра уходит куда-то искать покупателей, а Яша по целым дням сидит в номере или же выходит на улицу поглядеть столичный город. Он видит грязную, унавоженную площадь, трактирные вывески, зубчатую стену монастыря в тумане... Изредка перебежит он улицу и заглянет в окно бакалейной лавочки, полюбуется на банки с разноцветными пряниками, зевнет и лениво поплетется к себе в номер. Столица не интересует его.

At last the oxen are sold to some merchant. Malakhin hires drovers. All the oxen are divided into parties of ten head each and driven to the other end of the city. The oxen, heads hanging, exhausted, walk through the noisy streets and look indifferently at what they are seeing for the first and last time in their lives. Ragged drovers walk after them, heads hanging too. They are bored... Now and then some drover rouses himself from his thoughts, remembers that oxen entrusted to him are walking ahead of him, and, to show himself a busy man, strikes an ox across the back with his stick with all his might. The ox stumbles from the pain, runs some ten paces forward, and looks about with an expression as though ashamed to be beaten in front of strangers.

Наконец быков продают какому-то купцу. Малахин нанимает погонщиков. Всех быков делят на партии по десяти голов в каждой и гонят их на другой конец города. Быки, понурив головы, утомленные, идут по шумным улицам и равнодушно глядят на то, что видят они первый и последний раз в жизни. Оборванные погонщики идут за ними, тоже понурив головы. Им скучно... Изредка какой-нибудь погонщик встрепенется от дум, вспомнит, что впереди его идут вверенные ему быки, и, чтобы показать себя занятым человеком, со всего размаха ударит палкой по спине быка. Бык спотыкнется от боли, пробежит шагов десять вперед и поглядит в стороны с таким выражением, как будто ему совестно, что его бьют при чужих людях.

Having sold the oxen and bought presents for the family, such as could be bought at home too, Malakhin and Yasha get ready for the return journey. Three hours before the train’s departure the old man, already having had a drink with the buyer and therefore restless, goes down with Yasha to the tavern and sits down to drink tea. Like all provincials, he cannot drink and eat alone: he needs company, as restless and as given to reasoning as himself.

Продав быков и накупив для семьи гостинцев, какие можно было бы купить у себя дома, Малахин и Яша собираются в обратный путь. За три часа до отхода поезда старик, уже выпивший с покупателем, а потому хлопотливый, спускается с Яшей в трактир и садится пить чай. Как все провинциалы, он не может один пить и есть: ему нужна компания, такая же хлопотливая и рассудительная, как он сам.

“Call the landlord!” he tells the waiter. “Tell him I wish to treat him, out of friendliness.”

– Позови хозяина! – говорит он половому. – Скажи, что я его угостить желаю из любезности.

The landlord, a well-fed man, entirely indifferent to his lodgers, comes and sits down at the table.

Хозяин, человек сытый и совершенно равнодушный к своим постояльцам, приходит и садится за стол.

“Well, so much for trading!” Malakhin tells him, laughing. “Traded a goat for a hawk. Just think, we came here with meat at three-ninety, and now we’re leaving it’s already three and a quarter. They say we were late, should have come three days earlier, because now the demand for meat isn’t what it was, Philip’s Fast has come... Eh? A regular mess! I’ve taken a loss of fourteen rubles on every ox. Just judge for yourself: what does it cost to transport an ox? Fifteen rubles in tariff, and put down six rubles more for every ox – shady dealing, bribes, treats, this and that...”

– Ну, поторговали! – говорит ему Малахин, смеясь. – Променяли козу на ястреба. Как же, ехали сюда – было мясо по три девяносто, а приезжаем – оно уж по три с четвертаком. Говорят, опоздали, было бы тремя днями раньше приезжать, потому что теперь на мясо спрос не тот, Филиппов пост пришел... А? Чистая катавасия! На каждом быке взял убытку четырнадцать рублей. Да вы посудите: провоз быка сколько стоит? Пятнадцать рублей тарифа, да шесть рублей кладите на каждого быка – шахер-махер, взятки, угощения, то да се...

The landlord listens out of politeness and sips his tea unwillingly. Malakhin groans, throws up his hands, jokes about his own bad luck, but it is plain from everything that the loss he has suffered troubles him very little. It is all the same to him, loss or profit, so long as he has listeners, has something to be busy about, and doesn’t somehow miss his train.

Хозяин из приличия слушает и неохотно хлебает чай. Малахин охает, всплескивает руками, подшучивает над своей неудачей, но по всему видно, что понесенный им убыток мало волнует его. Ему всё равно, что убыток, что польза, лишь бы только были у него слушатели, было бы о чем хлопотать да не опоздать бы как-нибудь на поезд.

An hour later Malakhin and Yasha, loaded down with sacks and trunks, go down from the rooms to the entrance, to take a cab and go to the station. The landlord, the corridor-men, and some peasant women see them off. The old man is touched. He presses ten-kopeck pieces on everyone in every direction and says in a singsong voice:

Через час Малахин и Яша, навьюченные мешками и чемоданами, спускаются из номеров вниз к выходу, чтобы садиться на извозчика и ехать на вокзал. Их провожают хозяин, коридорные и какие-то бабы. Старик растроган. Он тычет во все стороны гривенники и говорит нараспев:

“Farewell, keep well! God grant you have everything as it should be. God willing, if we’re alive and well, we’ll come again in Great Lent. Farewell! Thank you... God grant it!”

– Прощайте, оставайтесь здоровы! Дай бог вам, чтоб всё было, как надо. Бог даст, коли будем живы и здоровы, опять приедем в Великом посту. Прощайте! Спасибо... Дай бог!

Having settled into the sledge, the old man takes off his hat and crosses himself for a long while toward the side where, in the mist, the monastery wall darkens. Yasha sits beside him on the edge of the seat and lets one leg hang over the side. His face is as impassive as ever and expresses neither boredom nor desire. He is not glad to be going home, and he does not regret that he had no time to see the capital.

Севши в санки, старик снимает шапку и долго крестится в ту сторону, где в тумане темнеет монастырская стена. Яша садится рядом с ним на краешек сиденья и свешивает ногу в сторону. Его лицо по-прежнему бесстрастно и не выражает ни скуки, ни желаний. Он не радуется, что едет домой, и не жалеет, что не успел поглядеть на столицу.

“Get moving!”

– Трогай!

The cabman strikes his little horse and, turning around, begins to swear at the heavy, cumbersome baggage. ‹/content›

Извозчик бьет по лошадке и, обернувшись, начинает браниться за тяжелый и громоздкий багаж.

Cold Blood

Cite this passage

Support this project