The Commerce Counsellor's Daughter
Дочь коммерции советника (роман)
Headnote
1 Published in 1883, under the byline “Antosha Chekhonte,” this is one of the miniature parodies Chekhov turned out by the dozen for the comic weeklies – here a parody of the fashionable “society novel,” squeezed down to a page and a half and labelled, with a straight face, “(A Novel).” The joke of the subtitle is the joke of the whole piece: every machine of the genre – the name-day dinner at the wealthy estate, the drunken patriarch, the plain sisters and the extraordinary one, the moonlit summerhouse assignation, the narrator’s own vanity about his looks and his fortune – is wheeled onstage and dispatched in a few sentences each, so that the reader watches an entire novel’s worth of furniture collapse into farce.
2 The satire has two edges. One is aimed outward, at the provincial gentry themselves: the surname Mekhanizmov (from mekhanizm, “mechanism”) marks the tavern-keeper-turned-Commerce-Counsellor as gears and nothing more, a social climber whose new money buys fountains and liveried footmen but not manners, and whose macaronic scraps of bad Latin and worse French (tres hvatsiunt consylium, zhe vu pri ale masher) are Chekhov’s transliteration of a provincial ear straining after culture it cannot hear correctly. The other edge is aimed at the narrator, and through him at the genre’s stock hero: a self-described “captivating man,” rich by literature, who talks himself into believing that a woman’s terror is love and that her urgent midnight summons must be a confession of passion.
3 The turn – announced by Zina’s own drama-of-conviction speech, all the more absurd for being delivered with total sincerity – lands on a single prop: the paper she presses into the narrator’s hand in the dark turns out, by match-light, to be last year’s issue of Grazhdanin (The Citizen), the conservative journal edited by Prince Meshchersky, notorious in the 1880s for its reactionary politics and its editor’s court connections. The “rare, unordinary nature” the narrator has spent the whole story admiring collapses in one line into just another fool with a pamphlet to distribute – and the narrator’s own vanity, not hers, is what the joke was aimed at all along.
(A Novel)
(Роман)
Commerce Counsellor Mekhanizmov has three daughters: Zina, Masha, and Sasha. A hundred thousand in dowry has been put in the bank for each of them. That, however, is beside the point.
Коммерции советник Механизмов имеет трех дочерей: Зину, Машу и Сашу. За каждой из них положено в банк по сто тысяч приданого. Впрочем, не в этом дело.
Sasha and Masha are nothing much in themselves. They dance beautifully, embroider, blush easily, dream, and love lieutenants – and that, it seems, is all; but the eldest, Zina, on the other hand, belongs to that rare number of unordinary natures. You are more likely to meet a teetotal reporter on life’s road than a nature like that.
Саша и Маша особенного из себя ничего не представляют. Они отлично пляшут, вышивают, вспыхивают, мечтают, любят поручиков – и больше, кажется, ничего; но зато старшая, Зина, принадлежит к числу редких, недюжинных натур. Легче встретиться на жизненном пути с непьющим репортером, чем с этакой натурой.
It was Sasha’s name day. We, the neighboring landowners, dressed in our finest and harnessed our best horses and drove out with our congratulations to Mekhanizmov’s estate. Some twenty years ago a tavern had stood on the site of that estate. The tavern grew and grew and grew into the loveliest of farms, with gardens, ponds, fountains, and bulldog-faced footmen. On arriving and offering our congratulations, we sat straight down to dinner. Julienne soup was served. Before the julienne we had two glasses each and a bite to go with them.
Были именины Саши. Мы, соседи-помещики, нарядились в лучшие одежды, запрягли лучших коней и поехали с поздравлениями в имение Механизмова. Лет 20 тому назад на месте этого имения стоял кабак. Кабак рос, рос и вырос в прекраснейшую ферму с садами, прудами, фонтанами и бульдогообразными лакеями. Приехав и поздравив, мы тотчас же сели обедать. Подали суп жульен. Перед жульен мы выпили по две рюмки и закусили.
“Shall we not have a third?” proposed Mekhanizmov. “God loves a trinity, and, er... tres hvatsiunt consylium Tres facium consilium (Latin) – three men make a council.... Latin, brothers! Yashka, hand over, you swine’s mug, the herring from that table there! Gentlemen of the gentry, come now! No ceremony! Dmitry Petrych, zhe vu pri ale masher! I beg you, begin, my dear! (garbled French – je vous prie, allez, ma chère).”
– Не выпить ли нам по третьей? – предложил Механизмов. – Бог троицу любит и тово... трое хвациунт консылиум Tres facium consilium (лат.) – трое составляют совет.... Латынь, братцы! Яшка, подай-ка, свиная твоя морда, с того стола селедочку! Господа дворяне, ну-кася! Без церемониев! Митрий Петрыч, же ву при але машер! я вас прошу, начинайте, дорогуша! (искаж. франц. – je vous prie allez, ma chere).
“Ah, Papa!” remarked Masha. “Why do you go on so? You’re just like the merchant Vodyankin... with his treating everyone.”
– Ах, папа! – заметила Маша. – Зачем же ты пристаешь? Ты точно купец Водянкин... с угощениями.
“I know what I’m saying! Your business is – hush! It’s only in front of guests that I let them address me familiarly!” Mekhanizmov whispered across the table to me. “For the sake of civilization! But without guests – not on your life!”
– Знаю, что говорю! Твое дело – зась! Это я только при гостях позволяю им на себя тыкать! – зашептал мне через стол Механизмов. – Для цивилизации! А без гостей – ни-ни!
“You can’t make a gentleman out of a boor!” sighed the general with the ribbon, sitting next to me. “A swine he was, and a swine he remains...”
– Из хама не выйдет пана! – вздохнул сидевший рядом со мной генерал с лентой. – Свиньей был, свинья и есть...
Little by little Mekhanizmov got drunk, remembered his tavern-keeping youth, and ran wild. He hiccuped, took it into his head to speak French, swore filthily...
Механизмов мало-помалу напился, вспомнил свою кабацкую старину и задурил. Он икал, брался говорить по-французски, сквернословил...
“Stop it!” remarked his friend the general. “There’s a decency even to indecency! What sort of a fellow are you, brother!”
– Перестань! – заметил ему его друг генерал. – Всякому безобразию есть свое приличие! Какой же ты... братец!
“I misbehave not on your money but on my own! I have the Lion and Sun myself! Gentlemen, how much did you take from me to make me an honorary justice of the peace?”
– Безображу не за твои деньги, а за свои! Сам "Льва и Солнца" имею! Господа, а сколько вы с меня взяли, чтоб меня в почетные мировые произвести?
At one end of the table a chair lurched desperately and cracked. We looked toward the sound and saw two large black eyes, hurling lightning and sparks at Mekhanizmov. Those two eyes belonged to Zina, a tall, slender brunette, cinched all in black. Pink patches ran over her pale face, and in every patch sat spite.
На одном конце стола отчаянно заворочался и треснул чей-то стул. Мы поглядели по направлению треска и увидели два больших черных глаза, метавших молнии и искры на Механизмова. Эти два глаза принадлежали Зине, высокой, стройной брюнетке, затянутой во всё черное. По ее бледному лицу бегали розовые пятна, а в каждом пятне сидела злоба.
“I beg you, Father, stop!” said Zina. “I do not love buffoons!”
– Прошу тебя, отец, перестать! – сказала Зина. – Я не люблю шутов!
Mekhanizmov glanced timidly at her eyes, fidgeted, drank down a glass of cognac at one go, and fell silent.
Механизмов робко взглянул на ее глаза, завертелся, выпил залпом стакан коньяку и умолк.
“Aha!” we thought. “This one is no Sasha and no Masha... There’s no joking with this one... No ordinary nature... So there...”
"Эге! – подумали мы. – Эта не Саша и не Маша... С этой нельзя шутить... Натура не дюжинная... Тово-с..."
And I fell to admiring that angry face. I confess I had not been indifferent to Zina even before this. She is lovely, she looks like Diana, and she is eternally silent. And an eternally silent maiden, as you know, carries within her so many secrets! She is a bottle of some unknown liquid – you would drink it, but you are afraid: what if it’s poison?
И я залюбовался разгневанным лицом. Признаюсь, я и ранее был неравнодушен к Зине. Она прекрасна, глядит, как Диана, и вечно молчит. А вечно молчащая дева, сами знаете, носит в себе столько тайн! Это бутыль с неизвестного рода жидкостью – выпил бы, да боишься: а вдруг яд?
After dinner I went up to Zina and, to show her that there are people who understand her, I began speaking of the environment that devours a man, of truth, of labor, of women’s freedom. From women’s freedom, under the influence of a certain glow, I passed on to the passport system, the rate of exchange, women’s courses of higher education. I spoke with fervor, with a tremor, a dozen times I made as if to seize her by the hand... I spoke, however, sincerely, and smoothly, exactly as though reading a leading article aloud. And she listened and looked at me. Her eyes grew ever wider and rounder... Her cheeks visibly paled under the influence of my speech... At last something like terror flickered in her eyes.
После обеда я подошел к Зине и, чтобы показать ей, что есть люди, которые понимают ее, заговорил о среде заедающей, о правде, труде, женской свободе. С женской свободы под влиянием "шофе" переехал я на паспортную систему, денежный курс, женские курсы... Я говорил с жаром, с дрожью, раз десять порывался схватить ее за руку... Говорил, впрочем, искренно, и складно, точно передовую статью вслух читал. А она слушала и глядела на меня. Глаза ее становились всё шире и круглее... Щеки заметно побледнели под влиянием моей речи... Наконец в глазах ее почему-то мелькнул испуг.
“Can you really be saying all this sincerely?” she asked, growing faint with horror for some reason.
– Неужели вы говорите всё это искренно? – спросила она, почему-то млея от ужаса.
“I – not sincerely?! To you? I... Why, I swear to you that...”
– Я... не искренно?!. Вам? Мне... Да клянусь вам, что...
She seized me by the hand, bent toward my face, and, breathless, whispered:
Она схватила меня за руку, нагнулась к моему лицу и, задыхаясь, прошептала:
“Be at the marble summerhouse this evening at ten o’clock... I beg you! I will tell you everything! Everything!”
– Будьте сегодня в десять часов вечера в мраморной беседке... Умоляю вас! Я вам всё скажу! Всё!
She whispered it and vanished behind the door. I stood rooted...
Прошептала и скрылась за дверью. Я замер...
“She has fallen in love!” I thought, glancing at myself in the mirror. “She could not hold out!”
"Полюбила! – подумал я, заглядывая на себя в зеркало. – Не устояла!"
I am – why be modest about it? – a captivating man. Tall, well built, with a beard black as pitch... In my blue eyes and on my swarthy face there is the expression of suffering lived through. In every gesture there is a hint of disillusionment. And, besides all this, I am rich. (My fortune I made by literature.)
Я – к чему скромничать? – обаятельный мужчина. Рослый, статный, с черной, как смоль, бородой... В голубых глазах и на смуглом лице выражение пережитого страдания. В каждом жесте сквозит разочарованность. И, кроме всего этого, я богат. (Состояние нажил я литературой.)
By ten o’clock I was already sitting in the summerhouse, dying of anticipation. In my head and in my chest a storm was raging. In sweet, tormenting languor I closed my eyes, and in the darkness behind my own sockets I saw Zina... Beside her in the darkness there loitered, for some reason, one spiteful little picture I had once seen in some magazine: tall rye, a lady’s hat, a parasol, a walking stick, a top hat... Let the reader not condemn me for this picture! I am not the only one with such a strawberry soul. I know a lyric poet who smacks and licks his lips every time the Muse, inspired, comes to visit him... If a poet permits himself such liberties, then to us prose writers it is all the more forgivable.
В десятом часу я уже сидел в беседке и умирал от ожидания. В моей голове и в груди шумела буря. В сладкой, мучительной истоме закрывал я глаза и во мраке своих орбит видел Зину... Рядом с ней во мраке торчала почему-то и одна ехидная картинка, виденная мной в каком-то журнале: высокая рожь, дамская шляпка, зонт, палка, цилиндр... Да не осудит читатель меня за эту картинку! Не у одного только меня такая клубничная душа. Я знаю одного поэта-лирика, который облизывается и причмокивает губами всякий раз, когда к нему, вдохновенному, является муза... Ежели поэт позволяет себе такие вольности, то нам, прозаикам, и подавно простительно.
At exactly ten o’clock Zina appeared at the door of the summerhouse, lit by the moon. I sprang toward her and seized her by the hand.
Ровно в десять у дверей беседки показалась освещенная луной Зина. Я подскочил к ней и схватил ее за руку.
“My dear one...” I stammered. “I love you... I love you madly, passionately!”
– Дорогая моя... – забормотал я. – Я люблю вас... Люблю бешено, страстно!
“Allow me!” she said, seating herself and slowly turning her pale face to me. “Remove (sic!) your hand!”
– Позвольте! – сказала она, садясь и медленно поворачивая ко мне свое бледное лицо. – Отстраните (sic!) вашу руку!
This was said so solemnly that the top hat, and the walking stick, and the lady’s hat, and the rye, all leapt out of my head at once, one after another.
Это было сказано так торжественно, что быстро один за другим повыскакивали из моей головы и цилиндр, и палка, и женская шляпка, и рожь...
“You say that you love me... You, too, are pleasing to me. I could marry you, but before all else I must save you, unhappy man. You stand at the edge of ruin. Your convictions are destroying you! Can you really not see it, unhappy man? And can you really suppose that I would join my fate to a man of such convictions? No! You are pleasing to me, but I shall find the strength to master my feeling. Save yourself while there is still time! For a beginning, at least... at least read this! Read it and you will see how you are mistaken!”
– Вы говорите, что вы меня любите... Вы тоже мне нравитесь. Я могу выйти за вас замуж, но прежде всего я должна спасти вас, несчастный. Вы на краю погибели. Ваши убеждения губят вас! Неужели, несчастный, вы этого не видите? И неужели вы смеете думать, что я соединю свою судьбу с человеком, у которого такие убеждения? Нет! Вы мне нравитесь, но я сумею пересилить свое чувство. Спасайтесь же, пока не поздно! На первый раз хоть вот... вот это прочтите! Прочтите и вы увидите, как вы заблуждаетесь!
And she thrust into my hand some sort of paper. I struck a match and in my poor hand beheld a year-old issue of The Citizen. For a minute I sat motionless and silent, then leapt up and clutched at my own head.
И она сунула в мою руку какую-то бумагу. Я зажег спичку и в своей бедной руке увидел прошлогодний нумер "Гражданина". Минуту я сидел молча, неподвижно, потом вскочил и схватил себя за голову.
“Good heavens!” I cried. “The one unordinary nature in the whole of Lokhmotyevsky District, and even she – even she is a fool! My God!”
– Батюшки! – воскликнул я. – Одна во всем Лохмотьевском уезде недюжинная натура, да и та... и та дура! Боже мой!
Ten minutes later I was already sitting in my britzka, rolling home.
Через десять минут я уже сидел в бричке и катил к себе домой.