The lathe-worker Grigory Petrov, long known as a magnificent craftsman and, at the same time, as the most feckless peasant in the whole of Galchino canton, is driving his sick old wife to the district hospital. He has some thirty versts to cover, and meanwhile the road is dreadful, more than even the government mail-carrier could manage, let alone such a lazybones as the lathe-worker Grigory. Straight into his face beats a sharp, cold wind. Wherever you look in the air, whole clouds of snowflakes are whirling, so that you cannot tell whether the snow is falling from the sky or rising from the earth. Beyond the snowy haze neither field nor telegraph poles nor forest can be seen, and when an especially strong gust of wind bears down on Grigory, even the shaft-bow cannot be made out. The decrepit, feeble little mare drags herself along at a crawl. All her energy has gone into hauling her legs out of the deep snow and jerking her head. The lathe-worker is in a hurry. He bounces about restlessly on the driver’s seat and keeps lashing at the horse’s back.

Токарь Григорий Петров, издавна известный за великолепного мастера и в то же время за самого непутевого мужика во всей Галчинской волости, везет свою больную старуху в земскую больницу. Нужно ему проехать верст тридцать, а между тем дорога ужасная, с которой не справиться казенному почтарю, а не то что такому лежебоке, как токарь Григорий. Прямо навстречу бьет резкий, холодный ветер. В воздухе, куда ни взглянешь, кружатся целые облака снежинок, так что не разберешь, идет ли снег с неба, или с земли. За снежным туманом не видно ни поля, ни телеграфных столбов, ни леса, а когда на Григория налетает особенно сильный порыв ветра, тогда не бывает видно даже дуги. Дряхлая, слабосильная кобылка плетется еле-еле. Вся энергия ее ушла на вытаскивание ног из глубокого снега и подергиванье головой. Токарь торопится. Он беспокойно прыгает на облучке и то и дело хлещет по лошадиной спине.

"Now, Matryona, don’t you cry..." he mutters. "Bear up a little. We’ll get to the hospital, God willing, and in no time at all you’ll be, this here... Pavel Ivanych will give you some drops, or order you bled, or maybe his honor will be so gracious as to rub you down with some spirits, and that, well... it’ll draw it out of your side. Pavel Ivanych will do his best... He’ll shout, stamp his feet, but he’ll do his best... A fine gentleman, affable, God grant him health... The moment we arrive, first thing, he’ll jump out of his quarters and start cursing up a storm. ’What’s this? Why is it so?’ he’ll shout. ’Why didn’t you come on time? Am I some kind of dog, to be fussing with the likes of you devils all day long? Why didn’t you come in the morning? Get out! And don’t let me see hide or hair of you again. Come back tomorrow!’ And I’ll say: ’Mister Doctor! Pavel Ivanych! Your High Honor!’ Go on then, go on, curse you, devil take you! Gee up!"

– Ты, Матрена, не плачь... – бормочет он. – Потерпи малость. В больницу, бог даст, приедем и мигом у тебя, это самое... Даст тебе Павел Иваныч капелек, или кровь пустить прикажет, или, может, милости его угодно будет спиртиком каким тебя растереть, оно и тово... оттянет от бока. Павел Иваныч постарается... Покричит, ногами потопочет, а уж постарается... Славный господин, обходительный, дай бог ему здоровья... Сейчас, как приедем, перво-наперво выскочит из своей фатеры и начнет чертей перебирать. "Как? Почему такое? – закричит. – Почему не вовремя приехал? Нешто я собака какая, чтоб цельный день с вами, чертями, возиться? Почему утром не приехал? Вон! Чтоб и духу твоего не было. Завтра приезжай!" А я и скажу: "Господин доктор! Павел Иваныч! Ваше высокоблагородие!" Да поезжай же ты, чтоб тебе пусто было, чёрт! Но!

The lathe-worker lashes at the little horse and, without looking at the old woman, goes on muttering to himself under his breath:

Токарь хлещет по лошаденке и, не глядя на старуху, продолжает бормотать себе под нос:

"’Your High Honor! It’s the God’s own truth... here, cross my heart, I set out before it was light. How am I to get there in time, if the Lord... Mother of God... has taken offense and sent such a blizzard? See for yourself... A finer horse than mine wouldn’t go out in it, and mine, as your honor can see for himself, isn’t a horse at all, it’s a disgrace!’ And Pavel Ivanych will scowl and shout: ’We know you lot! You’ll always find an excuse! Especially you, Grishka! I’ve known you a long time! I’ll wager you stopped at the tavern five times on the way!’ And I’ll say to him: ’Your High Honor! Am I some kind of villain, some heathen? My old woman’s giving up her soul to God, she’s dying, and here I’d be running about the taverns! What are you saying, have mercy! Curse those taverns, curse them!’ Then Pavel Ivanych will order you carried into the hospital. And I’ll fall at his feet... ’Pavel Ivanych! Your High Honor! We thank you most humbly! Forgive us fools, us wretches, don’t judge us peasants too harshly! We ought to be kicked out on our necks, and here you are, troubling yourself, dirtying your own feet in the snow!’ And Pavel Ivanych will look at me like he wants to strike me, and he’ll say: ’Instead of banging your forehead on the floor, you fool, you’d do better not to guzzle vodka and to take pity on your old woman. You ought to be flogged!’ – ’Flogged is right, Pavel Ivanych, strike me dead, flogged! But how can we help bowing at your feet, when you’re our benefactors, our own fathers? Your High Honor! It’s the truth, word of honor... here, as before God... spit in my eyes if I’m lying: the moment my Matryona, this here, gets well, gets back on her own two feet, then whatever you please to order, I’ll do anything at all for your grace! A little cigarette case, if you like, of Karelian birch... croquet balls, skittles, I can turn the finest, foreign-style... I’ll do anything for you! I won’t take a kopeck from you! In Moscow they’d charge you four rubles for a cigarette case like that, and from me not a kopeck.’ The doctor will laugh and say: ’Well, all right, all right... I understand! Only it’s a pity you’re a drunkard’... I know how to talk to gentlefolk, old woman, I do. There’s no gentleman I couldn’t find the words for. If only God would keep us from losing the road. Look how it’s blowing! My eyes are all caked with snow."

– "Ваше высокоблагородие! Истинно, как перед богом... вот вам крест, выехал я чуть свет. Где ж тут к сроку поспеть, ежели господь... матерь божия... прогневался и метель такую послал? Сами изволите видеть... Какая лошадь поблагороднее, и та не выедет, а у меня, сами изволите видеть, не лошадь, а срамота!" А Павел Иваныч нахмурится и закричит: "Знаем вас! Завсегда оправдание найдете! Особливо ты, Гришка! Давно тебя знаю! Небось, раз пять в кабак заезжал!" А я ему: "Ваше высокоблагородие! Да нешто я злодей какой или нехристь? Старуха душу богу отдает, помирает, а я стану по кабакам бегать! Что вы, помилуйте! Чтоб им пусто было, кабакам этим!" Тогда Павел Иваныч прикажет тебя в больницу снесть. А я в ноги... "Павел Иваныч! Ваше высокоблагородие! Благодарим вас всепокорно! Простите нас, дураков, анафемов, не обессудьте нас, мужиков! Нас бы в три шеи надо, а вы изволите беспокоиться, ножки свои в снег марать!" А Павел Иваныч взглянет этак, словно ударить захочет, и скажет: "Чем в ноги-то бухать, ты бы лучше, дурак, водки не лопал да старуху жалел. Пороть тебя надо!" – "Истинно пороть, Павел Иваныч, побей меня бог, пороть! А как же нам в ноги не кланяться, ежели благодетели вы наши, отцы родные? Ваше высокоблагородие! Верно слово... вот как перед богом... плюньте тогда в глаза, ежели обману: как только моя Матрена, это самое, выздоровеет, станет на свою настоящую точку, то всё, что соизволите приказать, всё для вашей милости сделаю! Портсигарчик, ежели желаете, из карельской березы... шары для крокета, кегли могу выточить самые заграничные... всё для вас сделаю! Ни копейки с вас не возьму! В Москве бы с вас за такой портсигарчик четыре рубля взяли, а я ни копейки". Доктор засмеется и скажет: "Ну, ладно, ладно... Чувствую! Только жалко, что ты пьяница"... Я, брат старуха, понимаю, как с господами надо. Нет того господина, чтоб я с ним не сумел поговорить. Только привел бы бог с дороги не сбиться. Ишь метет! Все глаза запорошило.

And the lathe-worker mutters on without end. He wags his tongue mechanically, if only to drown out somewhat his heavy feeling. There are many words on his tongue, but there are still more thoughts and questions in his head. Grief has caught the lathe-worker unawares, out of the blue, and now he cannot for the life of him come to himself, collect his wits, make sense of it. Until now he had lived carelessly, evenly, in a drunken half-oblivion, knowing neither grief nor joy, and suddenly he now feels a terrible pain in his soul. The carefree lazybones and drunkard has found himself, out of nowhere, in the position of a man who is busy, troubled, in a hurry, and even struggling against nature itself.

И токарь бормочет без конца. Болтает он языком машинально, чтоб хоть немного заглушить свое тяжелое чувство. Слов на языке много, но мыслей и вопросов в голове еще больше. Горе застало токаря врасплох, нежданно-негаданно, и теперь он никак не может очнуться, прийти в себя, сообразить. Жил доселе безмятежно, ровно, в пьяном полузабытьи, не зная ни горя, ни радостей, и вдруг чувствует теперь в душе ужасную боль. Беспечный лежебока и пьянчужка очутился ни с того ни с сего в положении человека занятого, озабоченного, спешащего и даже борющегося с природой.

The lathe-worker remembers that the grief began yesterday evening. When he came home yesterday evening, drunk as usual, and by long habit began to curse and wave his fists about, the old woman looked at her brawler in a way she had never looked before. Usually the expression of her old eyes was martyred, meek, like that of dogs who are beaten much and fed badly; but now she looked stern and unmoving, the way saints look in icons, or the dying. It was from these strange, ill-boding eyes that the grief began. The dumbfounded lathe-worker begged a horse from a neighbor and is now driving the old woman to the hospital, in the hope that Pavel Ivanych, with his powders and ointments, will restore to the old woman her former look.

Токарь помнит, что горе началось со вчерашнего вечера. Когда вчера вечером воротился он домой, по обыкновению пьяненьким, и по застарелой привычке начал браниться и махать кулаками, старуха взглянула на своего буяна так, как раньше никогда не глядела. Обыкновенно выражение ее старческих глаз было мученическое, кроткое, как у собак, которых много бьют и плохо кормят, теперь же она глядела сурово и неподвижно, как глядят святые на иконах или умирающие. С этих странных, нехороших глаз и началось горе. Ошалевший токарь выпросил у соседа лошаденку и теперь везет старуху в больницу, в надежде, что Павел Иваныч порошками и мазями возвратит старухе ее прежний взгляд.

"Now you, Matryona, this here..." he mutters. "If Pavel Ivanych asks whether I beat you or not, you say: never once! And I won’t beat you any more. Here, cross my heart. And was it out of spite that I beat you? I beat you for nothing at all. I feel for you. Another man wouldn’t much care, but here I am, driving you... doing my best. And how it’s blowing, how it’s blowing! Lord, Thy will be done! If only God would keep us from losing the road... What, does your side hurt? Matryona, why don’t you say anything? I’m asking you: does your side hurt?"

– Ты же, Матрена, тово... – бормочет он. – Ежели Павел Иваныч спросит, бил я тебя или нет, говори: никак нет! А я тебя не буду больше бить. Вот те крест. Да нешто я бил тебя по злобе? Бил так, зря. Я тебя жалею. Другому бы и горя мало, а я вот везу... стараюсь. А метет-то, метет! Господи, твоя воля! Привел бы только бог с дороги не сбиться... Что, болит бок? Матрена, что ж ты молчишь? Я тебя спрашиваю: болит бок?

It seems strange to him that the snow does not melt on the old woman’s face, strange that her very face has grown somehow especially drawn, has taken on a pale-gray, dirty-waxen color, and has become stern, serious.

Странно ему кажется, что на лице у старухи не тает снег, странно, что само лицо как-то особенно вытянулось, приняло бледно-серый, грязно-восковой цвет и стало строгим, серьезным.

"Well, you fool!" mutters the lathe-worker. "I’m telling you in good conscience, as before God... and you, this here... What a fool! I’ll just up and not take you to Pavel Ivanych at all!"

– Ну и дура! – бормочет токарь. – Я тебе по совести, как перед богом... а ты, тово... Ну и дура! Возьму вот и не повезу к Павлу Иванычу!

The lathe-worker lets the reins drop and falls to thinking. He does not dare to look back at the old woman: it’s frightening! To ask her a question and get no answer is frightening too. At last, to put an end to the uncertainty, without turning to look at the old woman, he feels for her cold hand. The raised hand falls back like a whip.

Токарь опускает вожжи и задумывается. Оглянуться на старуху он не решается: страшно! Задать ей вопроси не получить ответа тоже страшно. Наконец, чтоб покончить с неизвестностью, он, не оглядываясь на старуху, нащупывает ее холодную руку. Поднятая рука падает как плеть.

"So she’s died, then! Well, isn’t that a fine business!"

– Померла, стало быть! Комиссия!

And the lathe-worker weeps. He is not so much grieved as vexed. He thinks: how quickly everything is done in this world! His grief had scarcely begun, and already the ending is at hand. He hadn’t managed to live with the old woman, to tell her, to pity her, before she’d already died. He had lived with her forty years, but those forty years had passed as if in a fog. Through drunkenness, brawling, and want, life had gone unfelt. And, as if out of spite, the old woman had died at the very moment he felt that he pitied her, that he could not live without her, that he was terribly guilty before her.

И токарь плачет. Ему не так жалко, как досадно. Он думает: как на этом свете всё быстро делается! Не успело еще начаться его горе, как уж готова развязка. Не успел он пожить со старухой, высказать ей, пожалеть ее, как она уже умерла. Жил он с нею сорок лет, но ведь эти сорок лет прошли, словно в тумане. За пьянством, драками и нуждой не чувствовалась жизнь. И, как на ало, старуха умерла как раз в то самое время, когда он почувствовал, что жалеет ее, жить без нее не может, страшно виноват перед ней.

"And to think she went about begging!" he recalls. "I sent her myself to beg bread off people, what a fine business! She might have lived another ten years, the fool, but no, she probably thinks I’m really as bad as all that. Holy Mother, where in blazes am I even driving to now? It’s not a cure she needs now, but a burial. Turn around!"

– А ведь она по миру ходила! – вспоминает он. – Сам я посылал ее хлеба у людей просить, комиссия! Ей бы, дуре, еще лет десяток прожить, а то, небось, думает, что я и взаправду такой. Мать пресвятая, да куда же к лешему я это еду? Теперь не лечить надо, а хоронить. Поворачивай!

The lathe-worker turns back and lashes at the little horse with all his strength. The road grows worse and worse with every hour. Now the shaft-bow cannot be seen at all. Now and then the sledge runs up against a young fir tree, a dark shape scrapes the lathe-worker’s hands, flashes before his eyes, and the field of vision turns white and whirling again.

Токарь поворачивает назад и изо всей силы бьет по лошадке. Путь с каждым часом становится всё хуже и хуже. Теперь уже дуги совсем не видно. Изредка сани наедут на молодую елку, темный предмет оцарапает руки токаря, мелькнет перед его глазами, и поле зрения опять становится белым, кружащимся.

"If only life could start over"... thinks the lathe-worker.

"Жить бы сызнова"... – думает токарь.

He remembers that some forty years ago Matryona was young, pretty, merry, from a well-off household. She had been given to him in marriage because they had been taken in by his craftsmanship. Every condition had been there for a good life, but the trouble was that once he got drunk after the wedding, he collapsed onto the stove-bench, and it was as if he hadn’t woken up since. The wedding itself he remembers, but what came after the wedding – strike him dead, he remembers nothing, except perhaps that he drank, lay about, and fought. And so the forty years had slipped away.

Вспоминает он, что Матрена лет сорок тому назад была молодой, красивой, веселой, из богатого двора. Выдали ее за него замуж потому, что польстились на его мастерство. Все данные были для хорошего житья, но беда в том, что он как напился после свадьбы, завалился на печку, так словно и до сих пор не просыпался. Свадьбу он помнит, а что было после свадьбы – хоть убей, ничего не помнит, кроме разве того, что пил, лежал, дрался. Так и пропали сорок лет.

The white snow-clouds are beginning gradually to turn gray. Dusk is falling.

Белые снежные облака начинают мало-помалу сереть. Наступают сумерки.

"Where am I even driving to?" the lathe-worker suddenly catches himself. "It’s a burial that’s needed, and here I am going to the hospital... I must have gone clean out of my mind!"

– Куда ж я еду? – спохватывается вдруг токарь. – Хоронить надо, а я в больницу... Ошалел словно!

The lathe-worker turns back again and again lashes at the horse. The little mare strains with all her strength and, snorting, breaks into a small trot. The lathe-worker whips her back again and again... Behind him some kind of knocking can be heard, and though he does not look back, he knows it is the dead woman’s head knocking against the sledge. And the air grows darker and darker, the wind grows colder and sharper...

Токарь опять поворачивает назад и опять бьет по лошади. Кобылка напрягает все свои силы и, фыркая, бежит мелкой рысцой. Токарь раз за разом хлещет ее по спине... Сзади слышится какой-то стук, и он, хоть не оглядывается, но знает, что это стучит голова покойницы о сани. А воздух всё темнеет и темнеет, ветер становится холоднее и резче...

"If only life could start over... thinks the lathe-worker. I’d get new tools, take on commissions... give the old woman money... yes!"

"Сызнова бы жить... – думает токарь. – Инструмент бы новый завесть, заказы брать... деньги бы старухе отдавать... да!"

And now he drops the reins. He gropes for them, wants to pick them up, and cannot manage it at all; his hands will not obey...

И вот он роняет вожжи. Ищет их, хочет поднять и никак не поднимет; руки не действуют...

"No matter... he thinks, the horse will go by herself, she knows the way. If only I could sleep now... Until the funeral, or the memorial service, I might as well lie down a while."

"Все равно... – думает он, – сама лошадь пойдет, знает дорогу. Поспать бы теперь... Покеда там похороны или панихида, прилечь бы".

The lathe-worker closes his eyes and dozes. A little later, he hears that the horse has stopped. He opens his eyes and sees before him something dark, resembling a hut or a haystack...

Токарь закрывает глаза и дремлет. Немного погодя, он слышит, что лошадь остановилась. Он открывает глаза и видит перед собой что-то темное, похожее на избу или скирду...

He ought to climb out of the sledge and find out what’s the matter, but such laziness has settled over his whole body that it would be better to freeze than to stir from the spot... And he falls peacefully asleep.

Ему бы вылезти из саней и узнать, в чем дело, но во всем теле стоит такая лень, что лучше замерзнуть, чем двинуться с места... И он безмятежно засыпает.

He wakes in a large room with painted walls. Bright sunlight is pouring in through the windows. The lathe-worker sees people before him and his first thought is to show himself dignified, a man who knows how things are done.

Просыпается он в большой комнате с крашеными стенами. Из окон льет яркий солнечный день. Токарь видит перед собой людей и первым делом хочет показать себя степенным, с понятием.

"A little memorial service, brothers, for the old woman!" he says. "Someone ought to tell the father..."

– Панихидку бы, братцы, по старухе! – говорит он. – Батюшке бы сказать...

"Well, all right, all right! Just lie there!" some voice cuts him off.

– Ну, ладно, ладно! Лежи уж! – обрывает его чей-то голос.

"Father! Pavel Ivanych!" the lathe-worker marvels, seeing the doctor before him. "Your Honor! My benefactor!"

– Батюшка! Павел Иваныч! – удивляется токарь, видя перед собой доктора. – Вашескородие! Благодетель!

He wants to jump up and throw himself at medicine’s feet, but he feels that his arms and legs will not obey him.

Хочет он вскочить и бухнуть перед медициной в ноги, но чувствует, что руки и ноги его не слушаются.

"Your High Honor! Where are my legs, then? Where are my hands?"

– Ваше высокородие! Ноги же мои где? Где руки?

"Say goodbye to your hands and your legs... Frostbitten! Well, well... what are you crying for? You’ve lived your life, and thank God for it! You must have lived what, sixty years – that’s enough for anyone!"

– Прощайся с руками и ногами... Отморозил! Ну, ну... чего же ты плачешь? Пожил, и слава богу! Небось, шесть десятков прожил – будет с тебя!

"Grief!.. Your Honor, it’s grief, isn’t it! Forgive me, for mercy’s sake! If only another five or six years..."

– Горе!.. Вышескородие, горе ведь! Простите великодушно! Еще бы годочков пять-шесть...

"What for?"

– Зачем?

"The horse isn’t mine, it has to be given back... The old woman has to be buried... And how quickly everything is done in this world! Your High Honor! Pavel Ivanych! A cigarette case of Karelian birch, the very finest! I’ll turn you a croquet set..."

– Лошадь-то чужая, отдать надо... Старуху хоронить... И как на этом свете всё скоро делается! Ваше высокородие! Павел Иваныч! Портсигарчик из карельской березы наилучший! Крокетик выточу...

The doctor waves his hand and walks out of the ward. It’s over for the lathe-worker!

Доктор машет рукой и выходит из палаты. Токарю – аминь!

Grief

Cite this passage

Support this project