Grisha
Гриша
Headnote
1 "Grisha" (1886) is a brief, formally daring early Chekhov sketch told almost entirely through the perceptions of its title character, a boy of two years and eight months. Bundled against the April sun by his nurse, Grisha steps for the first time out of the small, four-cornered world of his nursery – bed, trunk, chair, icon-lamp – into the vast and incomprehensible world of the boulevard: marching soldiers, running cats, a stranger with bright buttons, an orange snatched and confiscated. Every object and event arrives to him without context or hierarchy; horses are as baffling as soldiers, a piece of broken glass matters as much as a passing acquaintance. The story ends with Grisha, overstimulated past bearing by a world he has no framework to sort or explain, in tears at bedtime, his fever diagnosed by his mother as simple overeating.
2 The story is a technical experiment as much as a domestic anecdote: Chekhov restricts the narration almost entirely to what a very young child could actually notice and feel, without adult commentary or irony imposed from outside. The famous closing image – the toddler’s overwhelming first encounter with the adult world resolved, bathetically, into a spoonful of castor oil – is characteristic of Chekhov’s early comic manner, where a child’s dawning, uncomprehending consciousness is treated with genuine tenderness rather than mere whimsy. The "mysterious" adults of Grisha’s nursery world (an inexplicable father, a vanishing aunt) and his nurse’s brief detour to visit a cook and a uniformed suitor for drinks give the piece a quiet undercurrent of the adult social world glimpsed sideways past a child who cannot yet interpret it.
Grisha, a small, chubby boy born two years and eight months ago, is out walking along the boulevard with his nurse. He is wearing a long padded little cloak, a scarf, a big cap with a furry pompon, and warm galoshes. He is hot and stifled, and on top of it all the boisterous April sun beats straight into his eyes and pinches at his eyelids.
His whole clumsy figure, stepping timidly and uncertainly, expresses the utmost bewilderment.
Вся его неуклюжая, робко, неуверенно шагающая фигура выражает крайнее недоумение.
Until now Grisha has known only one world, a four-cornered one, where in one corner stands his bed, in another the nurse’s trunk, in a third a chair, and in the fourth a little lamp burns before the icon. If you look under the bed you will see a doll with a broken-off arm and a drum, and behind the nurse’s trunk a great many different things: spools of thread, scraps of paper, a lidless box, and a broken clown-doll. In this world, besides the nurse and Grisha, there often appear Mama and the cat. Mama is like a doll, and the cat is like Papa’s fur coat, only the coat has no eyes and no tail. From this world, which is called the nursery, a door leads into an expanse where people dine and drink tea. There stands Grisha’s high chair, and a clock hangs on the wall, existing, so far as he can tell, only to swing its pendulum and ring. From the dining room one can pass into a room where red armchairs stand. There on the carpet a stain darkens, for which Grisha is still threatened with a wagging finger. Beyond this room there is yet another, where he is not allowed, and where Papa flits past – a person in the highest degree mysterious! Nurse and Mama are understandable: they dress Grisha, feed him, and put him to bed, but what Papa exists for is unknown. There is also another mysterious person – an aunt, who gave Grisha the drum. She now appears, now vanishes. Where does she vanish to? More than once Grisha has peered under the bed, behind the trunk, and under the sofa, but she was never there...
До сих пор Гриша знал один только четырехугольный мир, где в одном углу стоит его кровать, в другом – нянькин сундук, в третьем – стул, а в четвертом – горит лампадка. Если взглянуть под кровать, то увидишь куклу с отломанной рукой и барабан, а за нянькиным сундуком очень много разных вещей: катушки от ниток, бумажки, коробка без крышки и сломанный паяц. В этом мире, кроме няни и Гриши, часто бывают мама и кошка. Мама похожа на куклу, а кошка на папину шубу, только у шубы нет глаз и хвоста. Из мира, который называется детской, дверь ведет в пространство, где обедают и пьют чай. Тут стоит Гришин стул на высоких ножках и висят часы, существующие для того только, чтобы махать маятником и звонить. Из столовой можно пройти в комнату, где стоят красные кресла. Тут на ковре темнеет пятно, за которое Грише до сих пор грозят пальцами. За этой комнатой есть еще другая, куда не пускают и где мелькает папа – личность в высшей степени загадочная! Няня и мама понятны: они одевают Гришу, кормят и укладывают его спать, но для чего существует папа – неизвестно. Еще есть другая загадочная личность – это тетя, которая подарила Грише барабан. Она то появляется, то исчезает. Куда она исчезает? Гриша не раз заглядывал под кровать, за сундук и под диван, но там ее не было...
And now, in this new world, where the sun cuts at his eyes, there are so many papas and mamas and aunts that he does not know which one to run to.
В этом же новом мире, где солнце режет глаза, столько пап, мам и теть, что не знаешь, к кому и подбежать.
But strangest and most senseless of all are the horses. Grisha stares at their moving legs and can make nothing of it at all. He looks up at his nurse, hoping she will resolve his bewilderment, but she says nothing.
Но страннее и нелепее всего – лошади. Гриша глядит на их двигающиеся ноги и ничего не может понять. Глядит на няньку, чтобы та разрешила его недоумение, но та молчит.
Suddenly he hears a terrible tramping... Marching straight toward him down the boulevard, in measured step, comes a crowd of soldiers with red faces, bathhouse birch-switches tucked under their arms. Grisha turns quite cold with terror and looks questioningly up at his nurse: is it dangerous? But nurse neither runs nor cries, so it must not be dangerous. Grisha follows the soldiers with his eyes and begins stepping in time to their march himself.
Вдруг он слышит страшный топот... По бульвару, мерно шагая, двигается прямо на него толпа солдат с красными лицами и с банными вениками под мышкой. Гриша весь холодеет от ужаса и глядит вопросительно на няньку: не опасно ли? Но нянька не бежит и не плачет, значит, не опасно. Гриша провожает глазами солдат и сам начинает шагать им в такт.
Two big cats with long muzzles, lolling tongues, and tails held up stiff go dashing across the boulevard. Grisha decides that he too must run, and runs after the cats.
Через бульвар перебегают две большие кошки с длинными мордами, с высунутыми языками и с задранными вверх хвостами. Гриша думает, что и ему тоже нужно бежать, и бежит за кошками.
"Stop!" his nurse shouts at him, seizing him roughly by the shoulders. "Where do you think you’re off to? Who told you you could go running wild?"
– Стой! – кричит ему нянька, грубо хватая его за плечи. – Куда ты? Нешто тебе велено шалить?
There sits some nurse or other, holding a little trough of oranges. Grisha walks past her and silently helps himself to one.
Вот какая-то няня сидит и держит маленькое корыто с апельсинами. Гриша проходит мимо нее и молча берет себе один апельсин.
"What’s this, now?" cries his companion, slapping his hand and snatching the orange away. "Fool!"
– Это ты зачем же? – кричит его спутница, хлопая его по руке и вырывая апельсин. – Дурак!
Now Grisha would gladly pick up a bit of glass lying underfoot, glinting like the icon-lamp, but he is afraid of being struck on the hand again.
Теперь Гриша с удовольствием бы поднял стеклышко, которое валяется под ногами и сверкает, как лампадка, но он боится, что его опять ударят по руке.
"My compliments to you!" Grisha suddenly hears, almost right at his ear, someone’s loud, deep voice, and he sees a tall man with bright buttons.
– Мое вам почтение! – слышит вдруг Гриша почти над самым ухом чей-то громкий, густой голос и видит высокого человека со светлыми пуговицами.
To his great delight, this man offers his nurse his hand, stops beside her, and falls to talking. The glitter of the sun, the noise of the carriages, the horses, the bright buttons – all of it is so astonishingly new and not the least bit frightening that Grisha’s soul fills up with delight and he bursts out laughing.
К великому его удовольствию, этот человек подает няньке руку, останавливается с ней и начинает разговаривать. Блеск солнца, шум экипажей, лошади, светлые пуговицы, всё это так поразительно ново и не страшно, что душа Гриши наполняется чувством наслаждения и он начинает хохотать.
"Let’s go! Let’s go!" he shouts at the man with the bright buttons, tugging at the skirt of his coat.
– Пойдем! Пойдем! – кричит он человеку со светлыми пуговицами, дергая его за фалду.
"Go where?" asks the man.
– Куда пойдем? – спрашивает человек.
"Let’s go!" Grisha insists.
– Пойдем! – настаивает Гриша.
He wants to say that it would not be a bad idea to bring Papa and Mama and the cat along too, but his tongue says something quite different from what he means.
Ему хочется сказать, что недурно бы также прихватить с собой папу, маму и кошку, но язык говорит совсем не то, что нужно.
A little while later the nurse turns off the boulevard and leads Grisha into a big courtyard where there is still snow lying. The man with the bright buttons comes along after them too. Picking their way carefully around lumps of snow and puddles, they climb a dark, dirty staircase and enter a room. It is full of smoke and smells of frying, and some woman stands by the stove cooking cutlets. The cook and the nurse kiss each other, and together with the man they sit down on a bench and begin talking quietly. Grisha, bundled up as he is, grows unbearably hot and stifled.
Немного погодя нянька сворачивает с бульвара и вводит Гришу в большой двор, где есть еще снег. И человек со светлыми пуговицами тоже идет за ними. Минуют старательно снеговые глыбы и лужи, потом по грязной, темной лестнице входят в комнату. Тут много дыма, пахнет жарким и какая-то женщина стоит около печки и жарит котлеты. Кухарка и нянька целуются и вместе с человеком садятся на скамью и начинают говорить тихо. Грише, окутанному, становится невыносимо жарко и душно.
"Now why should that be?" he wonders, looking about him.
"Отчего бы это?" – думает он, оглядываясь.
He sees a dark ceiling, an oven-fork with two prongs, and a stove staring at him out of a great black hollow...
Видит он темный потолок, ухват с двумя рогами, печку, которая глядит большим, черным дуплом...
"Ma-a-ma!" he wails.
– Ма-а-ма! – тянет он.
"There, there, there!" cries his nurse. "You’ll wait!"
– Ну, ну, ну! – кричит нянька. – Подождешь!
The cook sets a bottle, three little glasses, and a pie on the table. The two women and the man with the bright buttons clink glasses and drink several times over, and the man puts his arm now around the nurse, now around the cook. And then all three begin to sing softly.
Кухарка ставит на стол бутылку, три рюмки и пирог. Две женщины и человек со светлыми пуговицами чокаются и пьют по нескольку раз, и человек обнимает то няньку, то кухарку. И потом все трое начинают тихо петь.
Grisha reaches for the pie, and they give him a little piece. He eats and watches his nurse drink... He wants to drink too.
Гриша тянется к пирогу, и ему дают кусочек. Он ест и глядит, как пьет нянька... Ему тоже хочется выпить.
"Give me some! Nurse, give me some!" he begs.
– Дай! Няня, дай! – просит он.
The cook lets him take a sip from her glass. He goggles his eyes, screws up his face, coughs, and goes on waving his arms about for a long while after, while the cook looks at him and laughs.
Кухарка дает ему отхлебнуть из своей рюмки. Он таращит глаза, морщится, кашляет и долго потом машет руками, а кухарка глядит на него и смеется.
Back home, Grisha sets about telling Mama, the walls, and his bed where he has been and what he has seen. He tells it not so much with his tongue as with his face and his hands. He shows how the sun glitters, how the horses run, how the terrible stove stares, and how the cook drinks...
Вернувшись домой, Гриша начинает рассказывать маме, стенам и кровати, где он был и что видел. Говорит он не столько языком, сколько лицом и руками. Показывает он, как блестит солнце, как бегают лошади, как глядит страшная печь и как пьет кухарка...
By evening he cannot get to sleep at all. Soldiers with birch-switches, big cats, horses, a bit of glass, a trough of oranges, bright buttons – it has all gathered into a heap and presses on his brain. He tosses from side to side, mutters, and at last, unable to bear his own agitation, bursts into tears.
Вечером он никак не может уснуть. Солдаты с вениками, большие кошки, лошади, стеклышко, корыто с апельсинами, светлые пуговицы, – всё это собралось в кучу и давит его мозг. Он ворочается с боку на бок, болтает и в конце концов, не вынося своего возбуждения, начинает плакать.
"Why, you’re feverish!" says Mama, laying her palm on his forehead. "Now how could that have happened?"
– А у тебя жар! – говорит мама, касаясь ладонью его лба. – Отчего бы это могло случиться?
"The stove!" Grisha weeps. "Go away, stove, go away!"
– Печка! – плачет Гриша. – Пошла отсюда, печка!
"He must have eaten too much..." Mama decides.
– Вероятно, покушал лишнее... – решает мама.
And Grisha, bursting with the impressions of a new life only just now tasted for the first time, receives from Mama a spoonful of castor oil.
И Гриша, распираемый впечатлениями новой, только что изведанной жизни, получает от мамы ложку касторки.