The Story of a Commercial Venture
История одного торгового предприятия
Headnote
1 The Story of a Commercial Venture (“Istoriya odnogo torgovogo predpriyatiya”) is a short 1892 satirical sketch tracing, in thirty-two brisk numbered beats, the career of Andrey Andreyevich Sidorov, a young provincial who inherits four thousand roubles and opens a bookshop meant to bring enlightenment to a benighted town. It belongs to Chekhov’s recurring gallery of idealists undone by circumstance, told with the compressed, anecdotal economy of his shorter comic pieces.
2 The satire tracks a single, relentless drift: a shop stocked with serious authors and thick volumes of the critic Mikhailovsky slowly fills, item by unrefused customer request, with slate pencils, postage stamps, toys, bicycles, filters, china, and finally groceries, until the books themselves are bundled up, shoved under the counter, and sold off by weight. By the end Sidorov is a prosperous general merchant who mocks his old bookish friends as "Americans" and waves off talk of literature as none of his business. The comedy is Chekhov’s familiar method of accumulation without commentary: each concession is small and reasonable in isolation, and the narrator never states the verdict the sequence itself delivers.
Andrey Andreyevich Sidorov had inherited four thousand roubles from his mother and decided to open a bookshop with the money. And such a shop was sorely needed. The town was stagnating in ignorance and prejudice; old men did nothing but go to the bathhouse, officials played cards and guzzled vodka, ladies gossiped, the young lived without ideals, girls spent the livelong day dreaming of marriage and eating buckwheat porridge, husbands beat their wives, and pigs wandered the streets.
Андрей Андреевич Сидоров получил в наследство от своей мамаши четыре тысячи рублей и решил открыть на эти деньги книжный магазин. А такой магазин был крайне необходим. Город коснел в невежестве и в предрассудках; старики только ходили в баню, чиновники играли в карты и трескали водку, дамы сплетничали, молодежь жила без идеалов, девицы день-деньской мечтали о замужестве и ели гречневую крупу, мужья били своих жен, и по улицам бродили свиньи.
"Ideas, more ideas!" thought Andrey Andreyevich. "Ideas!"
"Идей, побольше идей! – думал Андрей Андреевич. – Идей!"
Having rented premises for the shop, he went to Moscow and brought back a great many old and the very newest authors, and a great many textbooks, and arranged all this wealth on the shelves. For the first three weeks no customers came at all. Andrey Andreyevich sat behind the counter, read Mikhailovsky, and tried to think honest thoughts. And whenever it occurred to him unbidden, say, that it would not be bad now to eat some bream with buckwheat, he would at once catch himself at these thoughts: "Ah, how vulgar!" Every morning a chilled wench in a kerchief and leather galoshes on bare feet would come dashing headlong into the shop and say:
Нанявши помещение под магазин, он съездил в Москву и привез оттуда много старых и новейших авторов и много учебников, и расставил все это добро по полкам. В первые три недели покупатели совсем не приходили. Андрей Андреевич сидел за прилавком, читал Михайловского и старался честно мыслить. Когда же ему невзначай приходило в голову, например, что недурно бы теперь покушать леща с кашей, то он тотчас же ловил себя на этих мыслях: "Ах, как пошло!" Каждый день утром в магазин опрометью вбегала озябшая девка в платке и в кожаных калошах на босую ногу и говорила:
"Give me two kopecks’ worth of vinegar!"
– Дай на две копейки уксусу!
And Andrey Andreyevich would answer her with contempt:
И Андрей Андреевич с презрением отвечал ей:
"You have mistaken the door, madam!"
– Дверью ошиблись, сударыня!
When one of his friends dropped in, he would put on a significant and mysterious face, take down the third volume of Pisarev from the very farthest shelf, blow the dust off it, and, with an air as though there were something else in his shop that he was afraid to show, say:
Когда к нему заходил кто-нибудь из приятелей, то он, сделав значительное и таинственное лицо, доставал с самой дальней полки третий том Писарева, сдувал с него пыль и с таким выражением, как будто у него в магазине есть еще кое-что, да он боится показать, говорил:
"Yes, my dear fellow... This is a fine little item, I must tell you, not just any... Yes... Here, my dear fellow, in a word, I must observe, there is such a thing that once you have read it you can only throw up your hands... Yes."
– Да, батенька... Это штучка, я вам доложу, не того... Да... Тут, батенька, одним словом, я должен заметить, такое, понимаете ли, что прочтешь да только руками разведешь... Да.
"Watch out, brother, or you’ll catch it!"
– Смотри, брат, как бы тебе не влетело!
Three weeks later the first customer arrived. This was a stout, grey-haired gentleman with side-whiskers, in a peaked cap with a red band, by every appearance a landowner. He demanded the second part of "Native Word."
Через три недели пришел первый покупатель. Это был толстый, седой господин с бакенами, в фуражке с красным околышем, по всем видимостям, помещик. Он потребовал вторую часть "Родного слова".
"And you have no slate pencils?" he asked.
– А грифелей у вас нет? – спросил он.
"I don’t carry them."
– Не держу.
"That’s a pity... A shame. One doesn’t like to ride to the market for a trifle..."
– Напрасно... Жаль. Не хочется из-за пустяка ехать на базар...
"Really, it was a mistake not to carry slate pencils," thought Andrey Andreyevich after the customer had gone. "Here in the provinces one cannot specialize narrowly; one must sell everything that pertains to enlightenment and in one way or another serves it."
"В самом деле, напрасно я не держу грифелей, – думал Андрей Андреевич по уходе покупателя. – Здесь, в провинции, нельзя узко специализироваться, а надо продавать всё, что относится к просвещению и так или иначе способствует ему".
He wrote to Moscow, and before a month had passed, pens, pencils, penholders, exercise books, slates, and other school supplies were already displayed in his shop window. Boys and girls began to drop in now and then, and there was even one such day when he took in a rouble forty kopecks. Once the wench in leather galoshes came flying in headlong; he had already opened his mouth to tell her with contempt that she had mistaken the door, but she cried:
Он написал в Москву, и не прошло месяца, как на окне его магазина были уже выставлены перья, карандаши, ручки, ученические тетрадки, аспидные доски и другие школьные принадлежности. К нему стали изредка заходить мальчики и девочки, и был даже один такой день, когда он выручил рубль сорок копеек. Однажды опрометью влетела к нему девка в кожаных калошах; он уже раскрыл рот, чтобы сказать ей с презрением, что она ошиблась дверью, но она крикнула:
"Give me a kopeck’s worth of paper and a seven-kopeck stamp!"
– Дай на копейку бумаги и марку за семь копеек!
After this Andrey Andreyevich took to carrying postage and revenue stamps, and, while he was at it, promissory-note paper too. About eight months on (counting from the day the shop opened) a lady called on him to buy some pens.
После этого Андрей Андреевич стал держать почтовые и гербовые марки и кстати уж вексельную бумагу. Месяцев через восемь (считая со дня открытия магазина) к нему зашла одна дама, чтобы купить перьев.
"And have you no schoolbags?" she asked.
– А нет ли у вас гимназических ранцев? – спросила она.
"Alas, madam, I don’t carry them!"
– Увы, сударыня, не держу!
"Ah, what a pity! In that case show me what dolls you have, only the cheaper ones."
– Ах, какая жалость! В таком случае покажите мне, какие у вас есть куклы, но только подешевле.
"Madam, no dolls either!" said Andrey Andreyevich sorrowfully.
– Сударыня, и кукол нет! – сказал печально Андрей Андреевич.
Without thinking twice, he wrote to Moscow, and soon schoolbags, dolls, drums, sabers, accordions, balls, and every kind of toy appeared in his shop.
Он, недолго думая, написал в Москву, и скоро в его магазине появились ранцы, куклы, барабаны, сабли, гармоники, мячи и всякие игрушки.
"All that is trifles!" he would tell his friends. "But just wait, I’m going to bring in teaching aids and rational games! With me, you understand, the educational side is going to rest, so to speak, on the finest conclusions of science, in a word..."
– Это все пустяки! – говорил он своим приятелям. – А вот погодите, я заведу учебные пособия и рациональные игры! У меня, понимаете ли, воспитательная часть будет зиждиться, что называется, на тончайших выводах науки, одним словом...
He ordered gymnastic dumbbells, croquet, backgammon, a children’s billiard table, garden tools for children, and a couple of dozen very clever, rational games. Then the townsfolk, passing his shop, to their great delight beheld two bicycles: one large, the other smaller. And trade went splendidly. Trade was especially good before Christmas, when Andrey Andreyevich hung a notice in the window that he sold decorations for the Christmas tree.
Он выписал гимнастические гири, крокет, триктрак, детский бильярд, садовые инструменты для детей и десятка два очень умных, рациональных игр. Потом обыватели, проходя мимо его магазина, к великому своему удовольствию увидели два велосипеда: один большой, другой поменьше. И торговля пошла на славу. Особенно хороша была торговля перед Рождеством, когда Андрей Андреевич вывесил на окне объявление, что у него продаются украшения для елки.
"I’ll throw in some hygiene for them too, you understand," he told his friends, rubbing his hands. "Only let me get to Moscow! I’ll have such filters and all manner of scientific improvements that you’ll go out of your minds, in a word. Science, my dear fellow, cannot be ignored. No indeed!"
– Я им еще гигиены подпущу, понимаете ли, – говорил он своим приятелям, потирая руки. – Дайте мне только в Москву съездить! У меня будут такие фильтры и всякие научные усовершенствования, что вы с ума посойдете, одним словом. Науку, батенька, нельзя игнорировать. Не-ет!
Having done a brisk trade and accumulated a good deal of money, he went to Moscow and bought various goods there to the tune of some five thousand, partly for cash and partly on credit. Among these were filters, and excellent lamps for writing desks, and guitars, and hygienic drawers for children, and pacifiers, and wallets, and zoological collections. While he was at it he also bought five hundred roubles’ worth of excellent china, and was glad he had, since beautiful things cultivate refined taste and soften manners. Returning home from Moscow, he set about arranging the new goods on the shelves and whatnots. And it somehow happened that, as he climbed up to tidy the top shelf, there was a certain shock and ten volumes of Mikhailovsky came tumbling down one after another; one volume struck him on the head, while the rest fell straight down onto the lamps and broke two lamp globes.
Наторговавши много денег, он поехал в Москву и купил там разных товаров тысяч на пять, за наличные и в кредит. Тут были и фильтры, и превосходные лампы для письменных столов, и гитары, и гигиенические кальсоны для детей, и соски, и портмоне, и зоологические коллекции. Кстати же он купил на пятьсот рублей превосходной посуды и был рад, что купил, так как красивые вещи развивают изящный вкус и смягчают нравы. Вернувшись из Москвы домой, он занялся расстановкой нового товара по полкам и этажеркам. И как-то так случилось, что, когда он полез, чтобы убрать верхнюю полку, произошло некоторое сотрясение и десять томов Михайловского один за другим свалились с полки; один том ударил его по голове, остальные же попадали вниз прямо на лампы и разбили два ламповых шара.
"My, how thickly they do write!" muttered Andrey Andreyevich, scratching himself.
– Как, однако, они... толсто пишут! – пробормотал Андрей Андреевич, почесываясь.
He gathered up all the books, bound them tightly with a rope, and hid them under the counter. Some two days after this he was informed that the neighboring grocer had been sentenced to the disciplinary battalions for tormenting his nephew, and that the shop was therefore to be let. Andrey Andreyevich was overjoyed and gave orders to secure the shop for himself. Soon a door was broken through the wall, and the two shops, joined into one, were packed to bursting with goods; and since customers who wandered into the second half of the shop kept asking out of habit for tea, sugar, and kerosene, Andrey Andreyevich, without thinking twice, took up the grocery trade as well.
Он собрал все книги, связал их крепко веревкой и спрятал под прилавок. Дня через два после этого ему сообщили, что сосед бакалейщик приговорен в арестантские роты за истязание племянника и что лавка поэтому сдается. Андрей Андреевич очень обрадовался и приказал оставить лавку за собой. Скоро в стене была уже пробита дверь и обе лавки, соединенные в одну, были битком набиты товаром; так как покупатели, заходившие во вторую половину лавки, по привычке все спрашивали чаю, сахару и керосину, то Андрей Андреевич, недолго думая, завел и бакалейный товар.
At the present time he is one of the most prominent merchants in our town. He deals in china, tobacco, tar, soap, bagels, cloth, notions and sundries, hardware, guns, hides, and hams. He has leased a wine cellar in the marketplace and, it is said, is planning to open family bathhouses with private rooms. As for the books that once lay on his shelves, including the third volume of Pisarev, they were sold off long ago at one rouble five kopecks the pood.
В настоящее время это один из самых видных торговцев у нас в городе. Он торгует посудой, табаком, дегтем, мылом, бубликами, красным, галантерейным и москательным товаром, ружьями, кожами и окороками. Он снял на базаре ренсковый погреб и, говорят, собирается открыть семейные бани с номерами. Книги же, которые когда-то лежали у него на полках, в том числе и третий том Писарева, давно уже проданы по 1 р. 5 к. за пуд.
At name-day parties and weddings his former friends, whom Andrey Andreyevich now mockingly styles "the Americans," sometimes start up a conversation with him about progress, literature, and other lofty matters.
На именинах и на свадьбах прежние приятели, которых Андрей Андреевич теперь в насмешку величает "американцами", иногда заводят с ним речь о прогрессе, о литературе и других высших материях.
– Вы читали, Андрей Андреевич, последнюю книжку "Вестника Европы"? – спрашивают его.
"No, I haven’t, sir..." he answers, squinting and toying with his stout watch-chain. "That’s none of our business. We’re occupied with more solid matters."
– Нет, не читал-с... – отвечает он, щурясь и играя толстой цепочкой. – Это нас не касается. Мы более положительным делом занимаемся.