Andrei Vasilyich Kovrin, a Master of Arts, had worn himself out and upset his nerves. He was not undergoing any treatment, but happened, over a bottle of wine, to mention it in passing to a doctor friend, and the doctor advised him to spend the spring and summer in the country. As it happened, a long letter had just arrived from Tanya Pesotskaya, asking him to come to Borisovka and stay a while. And he decided that he really did need to make the trip.

Андрей Васильич Коврин, магистр, утомился и расстроил себе нервы. Он не лечился, но как-то вскользь, за бутылкой вина, поговорил с приятелем доктором, и тот посоветовал ему провести весну и лето в деревне. Кстати же пришло длинное письмо от Тани Песоцкой, которая просила его приехать в Борисовку и погостить. И он решил, что ему в самом деле нужно проехаться.

First – this was in April – he went to his own place, his ancestral Kovrinka, and lived there in solitude for three weeks; then, once the roads had dried out, he set off by horse to his former guardian and mentor Pesotsky, a horticulturist well known throughout Russia. From Kovrinka to Borisovka, where the Pesotskys lived, was reckoned no more than seventy versts, and to travel the soft spring road in a comfortable, well-sprung carriage was a genuine pleasure.

Сначала – это было в апреле – он поехал к себе, в свою родовую Ковринку, и здесь прожил в уединении три недели; потом, дождавшись хорошей дороги, отправился на лошадях к своему бывшему опекуну и воспитателю Песоцкому, известному в России садоводу. От Ковринки до Борисовки, где жили Песоцкие, считалось не больше семидесяти верст, и ехать по мягкой весенней дороге в покойной рессорной коляске было истинным наслаждением.

Pesotsky’s house was enormous, with columns, with lions whose plaster had begun to flake, and a footman in tails at the entrance. An old park, gloomy and severe, laid out in the English manner, stretched almost a whole verst from the house down to the river, ending there in a steep, sheer clay bank where pines grew with their roots bared, like shaggy paws; below, the water glittered unsociably, sandpipers wheeled about with their plaintive cries, and the mood there was always such that one might as well sit down and write a ballad. But close by the house itself, in the yard and in the orchard, which together with the nurseries covered some thirty desyatinas, it was cheerful and full of life even in bad weather. Such astonishing roses, lilies, camellias, such tulips of every possible colour, from the brightest white to a black like soot, such a wealth of flowers altogether, Kovrin had never happened to see anywhere else. Spring was only just beginning, and the true luxury of the flowerbeds still lay hidden in the greenhouses, but even what bloomed along the paths and here and there in the beds was enough that, strolling through the garden, one felt oneself in a kingdom of soft colours, especially in the early hours, when the dew glittered on every petal.

Дом у Песоцкого был громадный, с колоннами, со львами, на которых облупилась штукатурка, и с фрачным лакеем у подъезда. Старинный парк, угрюмый и строгий, разбитый на английский манер, тянулся чуть ли не на целую версту от дома до реки и здесь оканчивался обрывистым, крутым глинистым берегом, на котором росли сосны с обнажившимися корнями, похожими на мохнатые лапы; внизу нелюдимо блестела вода, носились с жалобным писком кулики, и всегда тут было такое настроение, что хоть садись и балладу пиши. Зато около самого дома, во дворе и в фруктовом саду, который вместе с питомниками занимал десятин тридцать, было весело и жизнерадостно даже в дурную погоду. Таких удивительных роз, лилий, камелий, таких тюльпанов всевозможных цветов, начиная с ярко-белого и кончая черным как сажа, вообще такого богатства цветов, как у Песоцкого, Коврину не случалось видеть нигде в другом месте. Весна была еще только в начале, и самая настоящая роскошь цветников пряталась еще в теплицах, но уж и того, что цвело вдоль аллей и там и сям на клумбах, было достаточно, чтобы, гуляя по саду, почувствовать себя в царстве нежных красок, особенно в ранние часы, когда на каждом лепестке сверкала роса.

What made up the decorative part of the garden, and what Pesotsky himself scornfully dismissed as trifles, had once made a fairy-tale impression on Kovrin as a child. What whims, what elaborate deformities and mockeries of nature there were here! There were espaliers of fruit trees, a pear tree shaped like a pyramidal poplar, spherical oaks and lindens, an umbrella made of an apple tree, arches, monograms, candelabra, and even the figure 1862 made of plum trees – a number marking the year Pesotsky had first taken up gardening. There were also handsome, slender little trees with trunks straight and sturdy as palms, and only by looking closely could one recognize them as gooseberry or currant bushes. But what most of all gave the garden its cheerful look, what most animated it, was the ceaseless movement. From early morning until evening, around the trees, the bushes, along the paths and flowerbeds, people swarmed like ants, with wheelbarrows, hoes, and watering cans...

То, что было декоративною частью сада и что сам Песоцкий презрительно обзывал пустяками, производило на Коврина когда-то в детстве сказочное впечатление. Каких только тут не было причуд, изысканных уродств и издевательств над природой! Тут были шпалеры из фруктовых деревьев, груша, имевшая форму пирамидального тополя, шаровидные дубы и липы, зонт из яблони, арки, вензеля, канделябры и даже 1862 из слив – цифра, означавшая год, когда Песоцкий впервые занялся садоводством. Попадались тут и красивые стройные деревца с прямыми и крепкими, как у пальм, стволами, и, только пристально всмотревшись, можно было узнать в этих деревцах крыжовник или смородину. Но что больше всего веселило в саду и придавало ему оживленный вид, так это постоянное движение. От раннего утра до вечера около деревьев, кустов, на аллеях и клумбах, как муравьи, копошились люди с тачками, мотыгами, лейками...

Kovrin arrived at the Pesotskys’ in the evening, past nine o’clock. He found Tanya and her father, Yegor Semyonych, in a great state of alarm. A clear, starry sky and the thermometer foretold frost by morning, and meanwhile the gardener Ivan Karlych had gone off to town, and there was no one to rely on. At supper they talked of nothing but the coming frost, and it was decided that Tanya would not go to bed but would walk through the garden after one o’clock to see that everything was in order, while Yegor Semyonych would rise at three, or even earlier.

Коврин приехал к Песоцким вечером, в десятом часу. Таню и ее отца, Егора Семеныча, он застал в большой тревоге. Ясное, звездное небо и термометр пророчили мороз к утру, а между тем садовник Иван Карлыч уехал в город и положиться было не на кого. За ужином говорили только об утреннике и было решено, что Таня не ляжет спать и в первом часу пройдется по саду и посмотрит, все ли в порядке, а Егор Семеныч встанет в три часа и даже раньше.

Kovrin sat with Tanya the whole evening, and after midnight went out with her into the garden. It was cold. In the yard there was already a strong smell of burning. In the big orchard, known as the commercial one and bringing Yegor Semyonych several thousand in clear profit every year, a thick, black, acrid smoke crept along the ground, wrapping around the trees and saving those thousands from the frost. The trees stood there in checkerboard rows, straight and regular as lines of soldiers, and this strict, pedantic regularity, together with the fact that all the trees were of the same height and had perfectly identical crowns and trunks, made the picture monotonous, even dull. Kovrin and Tanya walked along the rows, where fires of dung, straw, and all sorts of refuse smouldered, and now and then they came upon workers wandering through the smoke like shadows. Only the cherries, plums, and a few varieties of apple were in bloom, but the whole orchard was drowned in smoke, and it was only near the nurseries that Kovrin could breathe freely.

Коврин просидел с Таней весь вечер и после полуночи отправился с ней в сад. Было холодно. Во дворе уже сильно пахло гарью. В большом фруктовом саду, который назывался коммерческим и приносил Егору Семенычу ежегодно несколько тысяч чистого дохода, стлался по земле черный, густой, едкий дым и, обволакивая деревья, спасал от мороза эти тысячи. Деревья тут стояли в шашечном порядке, ряды их были прямы и правильны, точно шеренги солдат, и эта строгая педантическая правильность и то, что все деревья были одного роста и имели совершенно одинаковые кроны и стволы, делали картину однообразной и даже скучной. Коврин и Таня прошли по рядам, где тлели костры из навоза, соломы и всяких отбросов, и изредка им встречались работники, которые бродили в дыму, как тени. Цвели только вишни, сливы и некоторые сорта яблонь, но весь сад утопал в дыму, и только около питомников Коврин вздохнул полной грудью.

"Even as a child I used to sneeze here from the smoke," he said, shrugging his shoulders, "but to this day I don’t understand how smoke can save anything from frost."

– Я еще в детстве чихал здесь от дыма, – сказал он, пожимая плечами, – но до сих пор не понимаю, как это дым может спасти от мороза.

"Smoke takes the place of clouds, when there are none..." Tanya answered.

– Дым заменяет облака, когда их нет... – ответила Таня.

"And what are clouds needed for?"

– А для чего нужны облака?

"There’s never a ground frost in cloudy, overcast weather."

– В пасмурную и облачную погоду не бывает утренников.

"So that’s it!"

– Вот как!

He laughed and took her by the hand. Her broad, very serious, chilled face, with its thin black brows, the raised collar of her coat that kept her from turning her head freely, and the whole of her, slender and slight, in a dress gathered up against the dew, moved him.

Он засмеялся и взял ее за руку. Ее широкое, очень серьезное, озябшее лицо с тонкими черными бровями, поднятый воротник пальто, мешавший ей свободно двигать головой, и вся она, худощавая, стройная, в подобранном от росы платье, умиляла его.

"Good Lord, she’s grown up!" he said. "When I left here the last time, five years ago, you were still quite a child. You were so skinny, long-legged, bareheaded, you wore a short little dress, and I used to tease you and call you Heron... What time does to people!"

– Господи, она уже взрослая! – сказал он. – Когда я уезжал отсюда в последний раз, пять лет назад, вы были еще совсем дитя. Вы были такая тощая, длинноногая, простоволосая, носили короткое платьице, и я дразнил вас цаплей... Что делает время!

"Yes, five years!" Tanya sighed. "A great deal of water has flowed by since then. Tell me, Andryusha, honestly," she went on briskly, looking him in the face, "have you grown unused to us? But then, why do I even ask? You’re a man, you already live your own interesting life, you’re a person of consequence... Estrangement is only natural! But however it may be, Andryusha, I want you to think of us as your own people. We have a right to that."

– Да, пять лет! – вздохнула Таня. – Много воды утекло с тех пор. Скажите, Андрюша, по совести, – живо заговорила она, глядя ему в лицо, – вы отвыкли от нас? Впрочем, что же я спрашиваю? Вы мужчина, живете уже своею, интересною жизнью, вы величина... Отчуждение так естественно! Но как бы ни было, Андрюша, мне хочется, чтобы вы считали нас своими. Мы имеем на это право.

"I do think so, Tanya."

– Я считаю, Таня.

"Your word of honour?"

– Честное слово?

"Yes, my word of honour."

– Да, честное слово.

"You were surprised today that we have so many photographs of you. You know, after all, my father adores you. Sometimes it seems to me he loves you more than he loves me. He’s proud of you. You’re a scholar, an extraordinary man, you’ve made a brilliant career for yourself, and he’s convinced you turned out that way because he raised you. I don’t stop him thinking it. Let him."

– Вы сегодня удивлялись, что у нас так много ваших фотографий. Ведь вы знаете, мой отец обожает вас. Иногда мне кажется, что вас он любит больше, чем меня. Он гордится вами. Вы ученый, необыкновенный человек, вы сделали себе блестящую карьеру, и он уверен, что вы вышли такой оттого, что он воспитал вас. Я не мешаю ему так думать. Пусть.

Dawn had already begun, and this was especially noticeable in the distinctness with which the coils of smoke and the crowns of the trees now stood out against the air. Nightingales were singing, and from the fields came the cry of quail.

Уже начинался рассвет, и это особенно было заметно по той отчетливости, с какою стали выделяться в воздухе клубы дыма и кроны деревьев. Пели соловьи, и с полей доносился крик перепелов.

"Well, it’s time to sleep," said Tanya. "And it’s cold besides." She took his arm. "Thank you, Andryusha, for coming. Our acquaintances here are dull, and there are few enough of those. All we have is the garden, the garden, the garden – and nothing else. Standard, half-standard," she laughed, "Aport, Ranet, Borovinka, budding, grafting... Our whole, whole life has gone into the garden, I never even dream of anything but apple and pear trees. Of course it’s a good thing, a useful thing, but sometimes one wants something else too, for variety. I remember how, when you used to come to us for the holidays, or just for no reason, the house would somehow seem fresher and brighter, as though the dust-covers had been taken off the chandeliers and the furniture. I was a little girl then, and even so I understood it."

– Однако, пора спать, – сказала Таня. – Да и холодно. – Она взяла его под руку. – Спасибо, Андрюша, что приехали. У нас неинтересные знакомые, да и тех мало. У нас только сад, сад, сад, – и больше ничего. Штамб, полуштамб, – засмеялась она, – апорт, ранет, боровинка, окулировка, копулировка... Вся, вся наша жизнь ушла в сад, мне даже ничего никогда не снится, кроме яблонь и груш. Конечно, это хорошо, полезно, но иногда хочется и еще чего-нибудь для разнообразия. Я помню, когда вы, бывало, приезжали к нам на каникулы или просто так, то в доме становилось как-то свежее и светлее, точно с люстры и с мебели чехлы снимали. Я была тогда девочкой и все-таки понимала.

She spoke with great feeling. It occurred to him, for some reason, that over the course of the summer he might grow attached to this small, weak, talkative creature, might be carried away and fall in love – given their two positions, it was so possible and so natural! The thought touched him and amused him; he bent down to her dear, careworn face and began quietly singing:

Она говорила с большим чувством. Ему почему-то вдруг пришло в голову, что в течение лета он может привязаться к этому маленькому, слабому, многоречивому существу, увлечься и влюбиться, – в положении их обоих это так возможно и естественно! Эта мысль умилила и насмешила его; он нагнулся к милому, озабоченному лицу и запел тихо:

Onegin, I shall not conceal it,

Онегин, я скрывать не стану,

Madly do I love Tatyana...

Безумно я люблю Татьяну...

When they got back to the house, Yegor Semyonych had already risen. Kovrin did not feel like sleeping; he fell into talk with the old man and went back out into the garden with him. Yegor Semyonych was tall, broad-shouldered, with a big belly, and suffered from shortness of breath, but always walked so fast it was hard to keep up with him. He wore a look of extreme preoccupation and was always hurrying off somewhere, with an air as though everything would be lost if he were even a minute late.

Когда пришли домой, Егор Семеныч уже встал. Коврину не хотелось спать, он разговорился со стариком и вернулся с ним в сад. Егор Семеныч был высокого роста, широк в плечах, с большим животом и страдал одышкой, но всегда ходил так быстро, что за ним трудно было поспеть. Вид он имел крайне озабоченный, все куда-то торопился и с таким выражением, как будто опоздай он хоть на одну минуту, то всё погибло!

"Now here’s a business, brother..." he began, stopping to catch his breath. "On the surface of the ground, as you see, there’s frost, but raise a thermometer on a stick a couple of sazhens above the ground, and it’s warm there... Why should that be?"

– Вот, брат, история... – начал он, останавливаясь, чтобы перевести дух. – На поверхности земли, как видишь, мороз, а подними на палке термометр сажени на две повыше земли, там тепло... Отчего это так?

"I really don’t know," said Kovrin, and laughed.

– Право, не знаю, – сказал Коврин и засмеялся.

"Hm... One can’t know everything, of course... However capacious the mind, you can’t fit it all in there. You’re mostly into philosophy these days, aren’t you?"

– Гм... Всего знать нельзя, конечно... Как бы обширен ум ни был, всего туда не поместишь. Ты ведь всё больше насчет философии?

"Yes. I’m reading psychology, but I work on philosophy generally."

– Да. Читаю психологию, занимаюсь же вообще философией.

"And it doesn’t grow tiresome?"

– И не прискучает?

"On the contrary, it’s the only thing I live by."

– Напротив, этим только я и живу.

"Well, God grant it..." Yegor Semyonych said, stroking his grey side-whiskers thoughtfully. "God grant it... I’m very glad for you... glad, my boy..."

– Ну дай бог... – проговорил Егор Семеныч, в раздумье поглаживая свои седые бакены. – Дай бог... Я за тебя очень рад... рад, братец...

But suddenly he pricked up his ears and, making a terrible face, ran off to one side and soon vanished behind the trees, into the clouds of smoke.

Но вдруг он прислушался и, сделавши страшное лицо, побежал в сторону и скоро исчез за деревьями, в облаках дыма.

"Who tied a horse to the apple tree?" his desperate, heart-rending shout was heard. "What scoundrel, what blackguard dared to tie a horse to the apple tree? My God, my God! They’ve spoiled it, frozen it, fouled it, ruined it! The garden’s lost! The garden’s done for! My God!"

– Кто это привязал лошадь к яблоне? – послышался его отчаянный, душу раздирающий крик. – Какой это мерзавец и каналья осмелился привязать лошадь к яблоне? Боже мой, боже мой! Перепортили, перемерзили, пересквернили, перепакостили! Пропал сад! Погиб сад! Боже мой!

When he came back to Kovrin, his face was worn out, offended.

Когда он вернулся к Коврину, лицо у него было изнеможенное, оскорбленное.

"Well, what can you do with people like that, damn them?" he said in a tearful voice, throwing up his hands. "Stepka was carting manure in the night and tied his horse to the apple tree! Wound the reins tight, the scoundrel, so the bark’s rubbed through in three places. What do you think of that! I tell him so, and he just stands there like a blockhead, blinking! Hanging’s too good for him!"

– Ну что ты поделаешь с этим анафемским народом? – сказал он плачущим голосом, разводя руками. – Степка возил ночью навоз и привязал лошадь к яблоне! Замотал, подлец, вожжищи туго-натуго, так что кора в трех местах потерлась. Каково! Говорю ему, а он – толкач толкачом и только глазами хлопает! Повесить мало!

Having calmed down, he embraced Kovrin and kissed him on the cheek.

Успокоившись, он обнял Коврина и поцеловал в щеку.

"Well, God grant it... God grant it..." he muttered. "I’m very glad you’ve come. Inexpressibly glad... Thank you."

– Ну, дай бог... дай бог... – забормотал он. – Я очень рад, что ты приехал. Несказанно рад... Спасибо.

Then, still with the same quick step and preoccupied face, he went round the whole garden and showed his former ward all the orangeries, the greenhouses, the ground-frames, and his two apiaries, which he called the wonder of our century.

Потом он все тою же быстрою походкой и с озабоченным лицом обошел весь сад и показал своему бывшему воспитаннику все оранжереи, теплицы, грунтовые сараи и свои две пасеки, которые называл чудом нашего столетия.

While they walked, the sun rose and lit up the garden brightly. It grew warm. Sensing a clear, cheerful, long day ahead, Kovrin remembered that it was only the beginning of May, and that a whole summer still lay before him, just as clear, cheerful, and long, and suddenly a joyful, youthful feeling stirred in his chest, the kind he used to feel as a child running about this garden. And he himself embraced the old man and kissed him tenderly. Both of them, moved, went into the house and began drinking tea from old porcelain cups, with cream, with rich, sweet pretzels – and these small things again reminded Kovrin of his childhood and youth. The beautiful present and the impressions of the past, awakening in him, flowed together; it was crowded in his soul, but good.

Пока они ходили, взошло солнце и ярко осветило сад. Стало тепло. Предчувствуя ясный, веселый, длинный день, Коврин вспомнил, что ведь это еще только начало мая и что еще впереди целое лето, такое же ясное, веселое, длинное, и вдруг в груди его шевельнулось радостное молодое чувство, какое он испытывал в детстве, когда бегал по этому саду. И он сам обнял старика и нежно поцеловал его. Оба, растроганные, пошли в дом и стали пить чай из старинных фарфоровых чашек, со сливками, с сытными, сдобными кренделями – и эти мелочи опять напомнили Коврину его детство и юность. Прекрасное настоящее и просыпавшиеся в нем впечатления прошлого сливались вместе; от них в душе было тесно, но хорошо.

He waited until Tanya woke, drank coffee with her, took a walk, then went to his room and sat down to work. He read attentively, made notes, and now and then raised his eyes to glance at the open windows, or at the fresh flowers, still wet with dew, standing in vases on the table, and then lowered his eyes back to the book, and it seemed to him that every vein in him trembled and played with pleasure.

Он дождался, когда проснулась Таня, и вместе с нею напился кофе, погулял, потом пошел к себе в комнату и сел за работу. Он внимательно читал, делал заметки и изредка поднимал глаза, чтобы взглянуть на открытые окна или на свежие, еще мокрые от росы цветы, стоявшие в вазах на столе, и опять опускал глаза в книгу, и ему казалось, что в нем каждая жилочка дрожит и играет от удовольствия.

In the country he went on leading the same nervous, restless life as in town. He read and wrote a great deal, studied Italian, and, when out walking, thought with pleasure that soon he would sit down to work again. He slept so little that everyone was amazed; if he happened to fall asleep for half an hour during the day, he would then not sleep the whole night, and after a sleepless night, as though nothing had happened, he felt fresh and cheerful.

В деревне он продолжал вести такую же нервную и беспокойную жизнь, как в городе. Он много читал и писал, учился итальянскому языку и, когда гулял, с удовольствием думал о том, что скоро опять сядет за работу. Он спал так мало, что все удивлялись; если нечаянно уснет днем на полчаса, то уже потом не спит всю ночь и после бессонной ночи, как ни в чем не бывало, чувствует себя бодро и весело.

He talked a great deal, drank wine, and smoked expensive cigars. Young ladies from the neighbourhood came to the Pesotskys often, almost every day, and played the piano and sang with Tanya; sometimes a young man, a neighbour who played the violin well, would come too. Kovrin listened to the music and singing greedily and grew faint from it, and the latter expressed itself physically in his eyes growing heavy and his head drooping to one side.

Он много говорил, пил вино и курил дорогие сигары. К Песоцким часто, чуть ли не каждый день, приезжали барышни-соседки, которые вместе с Таней играли на рояле и пели; иногда приезжал молодой человек, сосед, хорошо игравший на скрипке. Коврин слушал музыку и пение с жадностью и изнемогал от них, и последнее выражалось физически тем, что у него слипались глаза и клонило голову на бок.

Once, after evening tea, he sat on the balcony reading. In the drawing room at that time Tanya – soprano, one of the young ladies – contralto, and the young man on the violin were rehearsing Braga’s well-known serenade. Kovrin listened to the words – they were in Russian – and could not for the life of him make out their sense. Finally, setting the book aside and listening attentively, he understood: a girl, sick in her imagination, heard at night in a garden some mysterious sounds, so beautiful and so strange that she had to take them for a sacred harmony which is incomprehensible to us mortals and therefore flies back up into the heavens. Kovrin’s eyes began to grow heavy. He got up and, in a kind of exhaustion, walked through the drawing room, then through the hall. When the singing stopped, he took Tanya by the arm and went out with her onto the balcony.

Однажды после вечернего чая он сидел на балконе и читал. В гостиной в это время Таня – сопрано, одна из барышень – контральто и молодой человек на скрипке разучивали известную серенаду Брага. Коврин вслушивался в слова – они были русские – и никак не мог понять их смысла. Наконец, оставив книгу и вслушавшись внимательно, он понял: девушка, больная воображением, слышала ночью в саду какие-то таинственные звуки, до такой степени прекрасные и странные, что должна была признать их гармонией священной, которая нам, смертным, непонятна и потому обратно улетает в небеса. У Коврина стали слипаться глаза. Он встал и в изнеможении прошелся по гостиной, потом по зале. Когда пение прекратилось, он взял Таню под руку и вышел с нею на балкон.

"I’ve had one particular legend on my mind all day today," he said. "I don’t remember whether I read it somewhere or heard it, but it’s a strange legend, quite unlike anything. To begin with, it isn’t at all clear. A thousand years ago some monk, dressed in black, was walking through a desert, somewhere in Syria or Arabia... Several miles from the place where he walked, fishermen saw another black monk moving slowly across the surface of a lake. This second monk was a mirage. Now forget all the laws of optics, which the legend seems not to recognize, and listen further. From the mirage came another mirage, and from that one a third, so that the image of the black monk went on being passed endlessly from one layer of the atmosphere to the next. He was seen now in Africa, now in Spain, now in India, now in the Far North... At last he passed beyond the bounds of the earth’s atmosphere, and now wanders through the whole universe, never once falling into the conditions under which he might fade away. Perhaps he’s seen now somewhere on Mars, or on some star of the Southern Cross. But, my dear, the whole essence, the whole point of the legend, lies in this: that exactly a thousand years after the monk walked through the desert, the mirage will fall back into the earth’s atmosphere and appear to people again. And they say that thousand years is now nearly up... By the sense of the legend, we ought to expect the black monk any day now."

– Меня сегодня с самого утра занимает одна легенда, – сказал он. – Не помню, вычитал ли я ее откуда или слышал, но легенда какая-то странная, ни с чем не сообразная. Начать с того, что она не отличается ясностью. Тысячу лет тому назад какой-то монах, одетый в черное, шел по пустыне, где-то в Сирии или Аравии... За несколько миль от того места, где он шел, рыбаки видели другого черного монаха, который медленно двигался по поверхности озера. Этот второй монах был мираж. Теперь забудьте все законы оптики, которых легенда, кажется, не признает, и слушайте дальше. От миража получился другой мираж, потом от другого третий, так что образ черного монаха стал без конца передаваться из одного слоя атмосферы в другой. Его видели то в Африке, то в Испании, то в Индии, то на Дальнем Севере... Наконец, он вышел из пределов земной атмосферы и теперь блуждает по всей вселенной, все никак не попадая в те условия, при которых он мог бы померкнуть. Быть может, его видят теперь где-нибудь на Марсе или на какой-нибудь звезде Южного Креста. Но, милая моя, самая суть, самый гвоздь легенды заключается в том, что ровно через тысячу лет после того, как монах шел по пустыне, мираж опять попадет в земную атмосферу и покажется людям. И будто бы эта тысяча лет уже на исходе... По смыслу легенды, черного монаха мы должны ждать не сегодня – завтра.

"A strange mirage," said Tanya, who did not care for the legend.

– Странный мираж, – сказала Таня, которой не понравилась легенда.

"But the most surprising thing of all," Kovrin laughed, "is that I simply cannot remember how this legend got into my head. Did I read it somewhere? Hear it? Or did I perhaps dream the black monk? I swear to God, I don’t remember. But the legend occupies me. I’ve been thinking about it all day today."

– Но удивительнее всего, – засмеялся Коврин, – что я никак не могу вспомнить, откуда попала мне в голову эта легенда. Читал где? Слышал? Или, быть может, черный монах снился мне? Клянусь богом, не помню. Но легенда меня занимает. Я сегодня о ней целый день думаю.

Having let Tanya go back to the guests, he went out of the house and, deep in thought, walked a little among the flowerbeds. The sun was already setting. The flowers, having just been watered, gave off a damp, sharp scent. In the house they began singing again, and from a distance the violin gave the impression of a human voice. Kovrin, straining his mind to remember where he had heard or read the legend, made his way, unhurried, into the park, and without noticing came out at the river.

Отпустив Таню к гостям, он вышел из дому и в раздумье прошелся около клумб. Уже садилось солнце. Цветы, оттого что их только что полили, издавали влажный, раздражающий запах. В доме опять запели, и издали скрипка производила впечатление человеческого голоса. Коврин, напрягая мысль, чтобы вспомнить, где он слышал или читал легенду, направился, не спеша, в парк и незаметно дошел до реки.

By the path that ran along the steep bank past the bared roots, he went down to the water, disturbed some sandpipers there, startled two ducks. On the gloomy pines the last rays of the setting sun still gleamed here and there, but on the surface of the river it was already true evening. Kovrin crossed to the other side by the footbridge. Before him now lay a wide field covered with young rye, not yet in flower. No human dwelling, not a living soul in sight, and it seemed that the path, if one followed it, would lead to that very unknown, mysterious place where the sun had just gone down and where the evening glow blazed so broad and majestic.

По тропинке, бежавшей по крутому берегу мимо обнаженных корней, он спустился вниз к воде, обеспокоил тут куликов, спугнул двух уток. На угрюмых соснах кое-где еще отсвечивали последние лучи заходящего солнца, но на поверхности реки был уже настоящий вечер. Коврин по лавам перешел на другую сторону. Перед ним теперь лежало широкое поле, покрытое молодою, еще не цветущею рожью. Ни человеческого жилья, ни живой души вдали, и кажется, что тропинка, если пойти по ней, приведет в то самое неизвестное загадочное место, куда только что опустилось солнце и где так широко и величаво пламенеет вечерняя заря.

"How spacious it is here, how free, how quiet!" Kovrin thought, walking along the path. "And it seems as though the whole world is watching me, lying in wait, expecting me to understand it..."

"Как здесь просторно, свободно, тихо! – думал Коврин, идя по тропинке. – И кажется, весь мир смотрит на меня, притаился и ждет, чтобы я понял его..."

But now waves ran through the rye, and a light evening breeze touched his bare head gently. A minute later came another gust of wind, stronger this time – the rye rustled, and behind him came the muffled murmur of the pines. Kovrin stopped in amazement. On the horizon, like a whirlwind or a waterspout, a tall black pillar was rising from the earth to the sky. Its outline was unclear, but in that very first instant one could tell it was not standing still but moving with terrible speed, moving straight this way, straight at Kovrin, and the nearer it drew, the smaller and clearer it became. Kovrin threw himself aside, into the rye, to give it room, and barely managed to do so in time...

Но вот по ржи пробежали волны, и легкий вечерний ветерок нежно коснулся его непокрытой головы. Через минуту опять порыв ветра, но уже сильнее, – зашумела рожь, и послышался сзади глухой ропот сосен. Коврин остановился в изумлении. На горизонте, точно вихрь или смерч, поднимался от земли до неба высокий черный столб. Контуры у него были неясны, но в первое же мгновение можно было понять, что он не стоял на месте, а двигался с страшною быстротой, двигался именно сюда, прямо на Коврина, и чем ближе он подвигался, тем становился все меньше и яснее. Коврин бросился в сторону, в рожь, чтобы дать ему дорогу, и едва успел это сделать...

A monk in black clothing, with grey hair and black eyebrows, his arms crossed on his chest, swept past... His bare feet did not touch the ground. Having already swept past some three sazhens, he glanced back at Kovrin, nodded his head, and smiled at him gently and at the same time slyly. But what a pale face, terribly pale, and gaunt! Beginning to grow again, he flew on across the river, struck the clay bank and the pines without a sound, and, passing through them, vanished like smoke.

Монах в черной одежде, с седою головой и черными бровями, скрестив на груди руки, пронесся мимо... Босые ноги его не касались земли. Уже пронесясь сажени на три, он оглянулся на Коврина, кивнул головой и улыбнулся ему ласково и в то же время лукаво. Но какое бледное, страшно бледное, худое лицо! Опять начиная расти, он пролетел через реку, неслышно ударился о глинистый берег и сосны и, пройдя сквозь них, исчез как дым.

"Well, so you see..." Kovrin muttered. "So there’s truth in the legend."

– Ну, вот видите ли... – пробормотал Коврин. – Значит, в легенде правда.

Not troubling to explain the strange apparition to himself, content simply that he had managed to see, so close and so clearly, not only the black robe but even the monk’s face and eyes, pleasantly agitated, he went back home.

Не стараясь объяснить себе странное явление, довольный одним тем, что ему удалось так близко и так ясно видеть не только черную одежду, но даже лицо и глаза монаха, приятно взволнованный, он вернулся домой.

In the park and the garden people were walking about peacefully, in the house they were making music – so he alone had seen the monk. He very much wanted to tell Tanya and Yegor Semyonych all about it, but he realized they would surely take his words for delirium, and that would frighten them; better to keep silent. He laughed loudly, sang, danced the mazurka, he felt merry, and everyone, the guests and Tanya, thought that this evening his face had a certain special quality, radiant, inspired, and that he was very interesting.

В парке и в саду покойно ходили люди, в доме играли, – значит, только он один видел монаха. Ему сильно хотелось рассказать обо всем Тане и Егору Семенычу, но он сообразил, что они наверное сочтут его слова за бред, и это испугает их; лучше промолчать. Он громко смеялся, пел, танцевал мазурку, ему было весело, и все, гости и Таня, находили, что сегодня у него лицо какое-то особенное, лучезарное, вдохновенное, и что он очень интересен.

III

After supper, when the guests had left, he went to his room and lay down on the divan: he wanted to think about the monk. But a minute later Tanya came in.

После ужина, когда уехали гости, он пошел к себе в комнату и лег на диван: ему хотелось думать о монахе. Но через минуту вошла Таня.

"Here, Andryusha, read Father’s articles," she said, handing him a stack of pamphlets and offprints. "Splendid articles. He writes beautifully."

– Вот, Андрюша, почитайте статьи отца, – сказала она, подавая ему пачку брошюр и оттисков. – Прекрасные статьи. Он отлично пишет.

"Well, splendid indeed!" said Yegor Semyonych, coming in behind her and laughing self-consciously; he was embarrassed. "Don’t listen to her, please, don’t read them! Though if you want to fall asleep, go ahead and read: a first-rate soporific."

– Ну, уж и отлично! – говорил Егор Семеныч, входя за ней и принужденно смеясь; ему было совестно. – Не слушай, пожалуйста, не читай! Впрочем, если хочешь уснуть, то, пожалуй, читай: прекрасное снотворное средство.

"To my mind they’re magnificent articles," said Tanya, with deep conviction. "Read them, Andryusha, and persuade Papa to write more often. He could write a whole course on horticulture."

– По-моему, великолепные статьи, – сказала Таня с глубоким убеждением. – Вы прочтите, Андрюша, и убедите папу писать почаще. Он мог бы написать полный курс садоводства.

Yegor Semyonych gave a strained laugh, turned red, and began saying the sort of things embarrassed authors usually say. In the end he began to give in.

Егор Семеныч напряженно захохотал, покраснел и стал говорить фразы, какие обыкновенно говорят конфузящиеся авторы. Наконец, он стал сдаваться.

"In that case read Gauché’s article first, and these little Russian pieces here," he muttered, shuffling through the pamphlets with trembling hands, "otherwise you won’t understand. Before reading my objections, you need to know what I’m objecting to. Though it’s all nonsense really – deadly dull. And it’s time for bed, I think."

– В таком случае прочти сначала статью Гоше и вот эти русские статейки, – забормотал он, перебирая дрожащими руками брошюры, – а то тебе будет непонятно. Прежде чем читать мои возражения, надо знать, на что я возражаю. Впрочем, ерунда... скучища. Да и спать пора, кажется.

Tanya went out. Yegor Semyonych sat down beside Kovrin on the divan and let out a deep sigh.

Таня вышла. Егор Семеныч подсел к Коврину на диван и глубоко вздохнул.

"Yes, my dear fellow..." he began, after a short silence. "So it goes, my most esteemed master. Here I am writing articles, taking part in exhibitions, getting medals... They say Pesotsky’s apples are the size of a man’s head, and they say Pesotsky made himself a fortune out of his garden. In a word, rich and renowned is Kochubey. But the question is: what’s it all for? The garden really is splendid, exemplary... It isn’t a garden, it’s a whole institution of high state importance, because it represents, so to speak, a step toward a new era in Russian husbandry and Russian industry. But to what end? What’s the purpose?"

– Да, братец ты мой... – начал он после некоторого молчания. – Так-то, любезнейший мой магистр. Вот я и статьи пишу, и на выставках участвую, и медали получаю... У Песоцкого, говорят, яблоки с голову, и Песоцкий, говорят, садом себе состояние нажил. Одним словом, богат и славен Кочубей. Но спрашивается: к чему все это? Сад, действительно, прекрасный, образцовый... Это не сад, а целое учреждение, имеющее высокую государственную важность, потому что это, так сказать, ступень в новую эру русского хозяйства и русской промышленности. Но к чему? Какая цель?

"The work speaks for itself."

– Дело говорит само за себя.

"That’s not what I mean. I want to ask: what will become of the garden when I die? In the state you see it now, it won’t hold up a single month without me. The whole secret of its success isn’t that the garden is big and there are many workers, but that I love the work – do you understand? – love it, perhaps, more than I love myself. Look at me: I do everything myself. I work from morning till night. All the grafting I do myself, the pruning myself, the planting myself, everything myself. When people help me, I get jealous and irritated to the point of rudeness. The whole secret is in love, that is, in a watchful master’s eye and a master’s hands, and in that feeling when you go off somewhere for a visit for an hour, and you sit there, and your heart isn’t in the right place, you’re beside yourself: afraid something might have happened in the garden. And when I die, who’ll look after it? Who’ll do the work? A gardener? The laborers? Eh? So here’s what I’ll tell you, my dear friend: the first enemy in our business isn’t the hare, or the cockchafer, or the frost, but a stranger."

– Я не в том смысле. Я хочу спросить: что будет с садом, когда я помру? В том виде, в каком ты видишь его теперь, он без меня не продержится и одного месяца. Весь секрет успеха не в том, что сад велик и рабочих много, а в том, что я люблю дело – понимаешь? – люблю, быть может, больше чем самого себя. Ты посмотри на меня: я всё сам делаю. Я работаю от утра до ночи. Все прививки я делаю сам, обрезку – сам, посадки – сам, всё – сам. Когда мне помогают, я ревную и раздражаюсь до грубости. Весь секрет в любви, то есть в зорком хозяйском глазе, да в хозяйских руках, да в том чувстве, когда поедешь куда-нибудь в гости на часок, сидишь, а у самого сердце не на месте, сам не свой: боишься, как бы в саду чего не случилось. А когда я умру, кто будет смотреть? Кто будет работать? Садовник? Работники? Да? Так вот что я тебе скажу, друг любезный: первый враг в нашем деле не заяц, не хрущ и не мороз, а чужой человек.

"And Tanya?" asked Kovrin, laughing. "Surely she can’t be worse than a hare. She loves the work and understands it."

– А Таня? – спросил Коврин, смеясь. – Нельзя, чтобы она была вреднее, чем заяц. Она любит и понимает дело.

"Yes, she loves it and understands it. If after my death the garden falls to her and she becomes its mistress, then of course one couldn’t wish for better. But what if, God forbid, she marries?" Yegor Semyonych whispered, and looked at Kovrin in fright. "That’s just it! She’ll marry, children will come along, and then there’ll be no time to think about the garden. What I’m afraid of chiefly is this: she’ll marry some fine young fellow, and he’ll go and be stingy and lease the garden out to market women, and it will all go to the devil in the first year! In our business, women are the scourge of God!"

– Да, она любит и понимает. Если после моей смерти ей достанется сад и она будет хозяйкой, то, конечно, лучшего и желать нельзя. Ну, а если, не дай бог, она выйдет замуж? – зашептал Егор Семеныч и испуганно посмотрел на Коврина. – То-то вот и есть! Выйдет замуж, пойдут дети, тут уже о саде некогда думать. Я чего боюсь главным образом: выйдет за какого-нибудь молодца, а тот сжадничает и сдаст сад в аренду торговкам, и все пойдет к чёрту в первый же год! В нашем деле бабы – бич божий!

Yegor Semyonych sighed and was silent for a while.

Егор Семеныч вздохнул и помолчал немного.

"Maybe it’s selfishness, but I’ll say it straight out: I don’t want Tanya to marry. I’m afraid! There’s a certain dandy who comes around here with his violin and scrapes away at it; I know Tanya won’t marry him, I know it well, but I can’t stand the sight of him! In general, brother, I’m quite an eccentric fellow. I admit it."

– Может, это и эгоизм, но откровенно говорю: не хочу, чтобы Таня шла замуж. Боюсь! Тут к нам ездит один ферт со скрипкой и пиликает; знаю, что Таня не пойдет за него, хорошо знаю, но видеть его не могу! Вообще, брат, я большой-таки чудак. Сознаюсь.

Yegor Semyonych stood up and paced about the room in agitation, and it was plain that he wanted to say something very important, but couldn’t bring himself to it.

Егор Семеныч встал и в волнении прошелся по комнате, и видно было, что он хочет сказать что-то очень важное, но не решается.

"I love you dearly, and I’ll speak to you frankly," he decided at last, thrusting his hands into his pockets. "On certain delicate matters I take a simple view and say straight out what I think, and I can’t stand what people call reticence. I’ll say it straight: you’re the one man I wouldn’t be afraid to give my daughter to. You’re an intelligent man, with a heart, and you wouldn’t let my beloved work perish. And the main reason is – I love you like a son... and I’m proud of you. If somehow a romance were to come together between you and Tanya, then – well? I’d be very glad, even happy. I say this plainly, without false modesty, as an honest man."

– Я тебя горячо люблю и буду говорить с тобой откровенно, – решился он наконец, засовывая руки в карманы. – К некоторым щекотливым вопросам я отношусь просто и говорю прямо то, что думаю, и терпеть не могу так называемых сокровенных мыслей. Говорю прямо: ты единственный человек, за которого я не побоялся бы выдать дочь. Ты человек умный, с сердцем, и не дал бы погибнуть моему любимому делу. А главная причина – я тебя люблю, как сына... и горжусь тобой. Если бы у вас с Таней наладился как-нибудь роман, то – что ж? я был бы очень рад и даже счастлив. Говорю это прямо, без жеманства, как честный человек.

Kovrin laughed. Yegor Semyonovich opened the door to go out, and stopped on the threshold.

Коврин засмеялся. Егор Семенович открыл дверь, чтобы выйти, и остановился на пороге.

"If you and Tanya were to have a son, I’d make a horticulturist out of him," he said, after some thought. "Though that’s an idle dream, of course... Good night."

– Если бы у тебя с Таней сын родился, то я бы из него садовода сделал, – сказал он, подумав. – Впрочем, сие есть мечтание пустое... Спокойной ночи.

Left alone, Kovrin settled himself more comfortably and set to work on the articles. One was titled "On Intermediate Cultivation," another "A Few Words Concerning Mr. Z.’s Note on the Double-Digging of Soil for a New Garden," a third "More on Grafting with a Dormant Bud" – and all in that vein. But what a restless, uneven tone, what nervous, almost morbid combativeness! Here, for instance, is an article that would seem to have the most peaceable of titles and the most harmless of contents: it discusses the Russian Antonovka apple. But Yegor Semyonych begins it with "audiatur altera pars" "let the other side be heard" (Latin). and ends it with "sapienti sat" "a word to the wise is enough" (Latin)., and between these two mottoes there is a whole fountain of venomous words aimed at "the learned ignorance of our patented gentlemen horticulturists, observing nature from the heights of their professorial chairs," or at Monsieur Gauché, "whose success was manufactured by the ignorant and the dilettante," and, quite beside the point, a forced and insincere regret that peasants who steal fruit and break the trees in the doing of it can no longer be flogged with birch rods.

Оставшись один, Коврин лег поудобнее и принялся за статьи. У одной было такое заглавие: "О промежуточной культуре", у другой: "Несколько слов по поводу заметки г. Z. о перештыковке почвы под новый сад", у третьей: "Еще об окулировке спящим глазком" – и все в таком роде. Но какой непокойный, неровный тон, какой нервный, почти болезненный задор! Вот статья, кажется, с самым мирным заглавием и безразличным содержанием: говорится в ней о русской антоновской яблоне. Но начинает ее Егор Семеныч с "audiatur altera pars" "пусть выслушают другую сторону" (лат.). и кончает – "sapienti sat" "умному достаточно" (лат.)., а между этими изречениями целый фонтан разных ядовитых слов по адресу "ученого невежества наших патентованных гг. садоводов, наблюдающих природу с высоты своих кафедр", или г. Гоше, "успех которого создан профанами и дилетантами", и тут же некстати натянутое и неискреннее сожаление, что мужиков, ворующих фрукты и ломающих при этом деревья, уже нельзя драть розгами.

"A beautiful business, a sweet, healthy business, and yet even here there are passions and war," thought Kovrin. "It must be that everywhere, in every field, men of ideas are nervous and marked by heightened sensitivity. It’s probably necessary that it be so."

"Дело красивое, милое, здоровое, но и тут страсти и война, – подумал Коврин. – Должно быть, везде и на всех поприщах идейные люди нервны и отличаются повышенной чувствительностью. Вероятно, это так нужно".

He thought of Tanya, who liked Yegor Semyonych’s articles so much. Small of stature, pale, thin, so that her collarbones showed; her eyes wide open, dark, intelligent, always peering at something, always seeking something; her walk quick and hurried, like her father’s. She talked a great deal, loved to argue, and accompanied even the most trivial phrase with expressive mimicry and gesture. She must be nervous in the highest degree.

Он вспомнил про Таню, которой так нравятся статьи Егора Семеныча. Небольшого роста, бледная, тощая, так что ключицы видно; глаза широко раскрытые, темные, умные, все куда-то вглядываются и чего-то ищут; походка, как у отца, мелкая, торопливая. Она много говорит, любит поспорить, и при этом всякую даже незначительную фразу сопровождает выразительною мимикой и жестикуляцией. Должно быть, нервна в высшей степени.

Kovrin went on reading, but understood nothing and gave it up. The pleasant excitement, the very same with which he had lately danced the mazurka and listened to the music, now tormented him and called up in him a multitude of thoughts. He got up and began to pace the room, thinking about the black monk. It occurred to him that if he alone had seen this strange, supernatural monk, then he must be ill and already come to the point of hallucinations. This thought frightened him, but not for long.

Коврин стал читать дальше, но ничего не понял и бросил. Приятное возбуждение, то самое, с каким он давеча танцевал мазурку и слушал музыку, теперь томило его и вызывало в нем множество мыслей. Он поднялся и стал ходить по комнате, думая о черном монахе. Ему пришло в голову, что если этого странного, сверхъестественного монаха видел только он один, то, значит, он болен и дошел уже до галлюцинаций. Это соображение испугало его, но не надолго.

"But I feel good, and I’m doing no one any harm; so there’s nothing bad in my hallucinations," he thought, and again he felt good.

"Но ведь мне хорошо, и я никому не делаю зла; значит, в моих галлюцинациях нет ничего дурного", – подумал он, и ему опять стало хорошо.

He sat down on the divan and clasped his head in his hands, restraining the incomprehensible joy that filled his whole being, then walked about again and sat down to work. But the thoughts he was reading out of the book did not satisfy him. He wanted something gigantic, boundless, overwhelming. Toward morning he undressed and lay down in bed reluctantly: he had to sleep sometime!

Он сел на диван и обнял голову руками, сдерживая непонятную радость, наполнявшую все его существо, потом опять прошелся и сел за работу. Но мысли, которые он вычитывал из книги, не удовлетворяли его. Ему хотелось чего-то гигантского, необъятного, поражающего. Под утро он разделся и нехотя лег в постель: надо же было спать!

When Yegor Semyonych’s footsteps were heard, going off into the garden, Kovrin rang and told the footman to bring wine. He drank several glasses of Lafite with pleasure, then covered his head; his consciousness clouded, and he fell asleep.

Когда послышались шаги Егора Семеныча, уходившего в сад, Коврин позвонил и приказал лакею принести вина. Он с наслаждением выпил несколько рюмок лафита, потом укрылся с головой; сознание его затуманилось, и он уснул.

Yegor Semyonych and Tanya quarreled often and said unpleasant things to each other.

Егор Семеныч и Таня часто ссорились и говорили друг другу неприятности.

One morning they had some sort of falling-out. Tanya burst into tears and went off to her room. She did not come out either for dinner or for tea. Yegor Semyonych at first went about looking dignified and puffed up, as if wanting to make it understood that for him the interests of justice and order stood above everything in the world, but he soon could not keep up the pose and lost heart. He wandered mournfully about the park, sighing constantly, "ah, my God, my God!" and at dinner did not eat a single crumb. At last, guilty, tormented by conscience, he knocked at the locked door and called out timidly:

Как-то утром они о чем-то повздорили. Таня заплакала и ушла к себе в комнату. Она не выходила ни обедать, ни чай пить. Егор Семеныч сначала ходил важный, надутый, как бы желая дать понять, что для него интересы справедливости и порядка выше всего на свете, но скоро не выдержал характера и пал духом. Он печально бродил по парку и все вздыхал: "ах, боже мой, боже мой!" и за обедом не съел ни одной крошки. Наконец, виноватый, замученный совестью, он постучал в запертую дверь и позвал робко:

"Tanya! Tanya?"

– Таня! Таня?

And in answer, from behind the door, came a weak voice, worn out with tears and yet resolute:

И в ответ ему из-за двери послышался слабый, изнемогший от слез и в то же время решительный голос:

"Leave me alone, I beg you."

– Оставьте меня, прошу вас.

The householders’ languishing spread over the whole house, even to the people working in the garden. Kovrin was absorbed in his interesting work, but by the end even he felt bored and awkward. To dispel the general bad mood somehow, he decided to intervene, and toward evening knocked at Tanya’s door. He was let in.

Томление хозяев отражалось на всем доме, даже на людях, которые работали в саду. Коврин был погружен в свою интересную работу, но под конец и ему стало скучно и неловко. Чтобы как-нибудь развеять общее дурное настроение, он решил вмешаться и перед вечером постучался к Тане. Его впустили.

"Ai-ai, what a shame!" he began jokingly, looking with surprise at Tanya’s tear-stained, red-blotched, grieving face. "Can it really be so serious? Ai-ai!"

– Ай-ай, как стыдно! – начал он шутливо, с удивлением глядя на заплаканное, покрытое красными пятнами, скорбное лицо Тани. – Неужели так серьезно? Ай-ай!

"But if you only knew how he torments me!" she said, and tears, burning, abundant tears, sprang from her large eyes. "He’s tormented me to death!" she went on, wringing her hands. "I didn’t say anything to him... nothing... I only said there was no need to keep... extra workers, if... if it’s possible to hire day laborers whenever you like. Because... because the workers have been doing nothing for a whole week now... I... I only said that, and he shouted at me and said a great many... offensive, deeply insulting things to me. What for?"

– Но, если бы вы знали, как он меня мучит! – сказала она, и слезы, горючие, обильные слезы брызнули из ее больших глаз. – Он замучил меня! – продолжала она, ломая руки. – Я ему ничего не говорила... ничего... Я только сказала, что нет надобности держать... лишних работников, если... если можно, когда угодно, иметь поденщиков. Ведь... ведь работники уже целую неделю ничего не делают... Я... я только это сказала, а он раскричался и наговорил мне... много обидного, глубоко оскорбительного. За что?

"Enough, enough," said Kovrin, smoothing her hair. "You quarreled, you cried, and that’s that. One mustn’t stay angry long, it’s not good... especially since he loves you beyond measure."

– Полно, полно, – проговорил Коврин, поправляя ей прическу. – Побранились, поплакали и будет. Нельзя долго сердиться, это нехорошо... тем более, что он вас бесконечно любит.

"He’s... he’s ruined my whole life," Tanya went on, sobbing. "All I hear is insults, and... and grievances. He thinks I’m superfluous in his house. Well? He’s right. Tomorrow I’ll leave here, I’ll go and become a telegraph operator... Let him..."

– Он мне... мне испортил всю жизнь, – продолжала Таня, всхлипывая. – Только и слышу одни оскорбления и... и обиды. Он считает меня лишней в его доме. Что же? Он прав. Я завтра уеду отсюда, поступлю в телеграфистки... Пусть...

"Now, now, now... You mustn’t cry, Tanya. You mustn’t, dear... You’re both hot-tempered, both irritable, and you’re both at fault. Come along, I’ll make peace between you."

– Ну, ну, ну... Не надо плакать, Таня. Не надо, милая... Вы оба вспыльчивы, раздражительны, и оба виноваты. Пойдемте, я вас помирю.

Kovrin spoke gently and persuasively, while she went on crying, her shoulders shuddering, her hands clenched, as though some terrible misfortune had really befallen her. He felt sorry for her all the more because her grief was not serious, yet she was suffering deeply. What trifles were enough to make this creature unhappy for a whole day, and perhaps for a whole life! Comforting Tanya, Kovrin thought that, besides this girl and her father, one could search the whole world over with a lantern and not find people who loved him as their own, as kin; if not for these two people, he, who had lost his father and mother in early childhood, would perhaps never have known, to his dying day, what genuine tenderness was, and that naive, unreasoning love that people feel only for those very close to them, of their own blood. And he felt that his half-sick, overwrought nerves answered, as iron answers a magnet, the nerves of this weeping, shuddering girl. He could never have fallen in love with a healthy, sturdy, red-cheeked woman, but pale, weak, unhappy Tanya pleased him.

Коврин говорил ласково и убедительно, а она продолжала плакать, вздрагивая плечами и сжимая руки, как будто ее в самом деле постигло страшное несчастье. Ему было жаль ее тем сильнее, что горе у нее было не серьезное, а страдала она глубоко. Каких пустяков было достаточно, чтобы сделать это создание несчастным на целый день, да и пожалуй на всю жизнь! Утешая Таню, Коврин думал о том, что, кроме этой девушки и ее отца, во всем свете днем с огнем не сыщешь людей, которые любили бы его, как своего, как родного; если бы не эти два человека, то, пожалуй, он, потерявший отца и мать в раннем детстве, до самой смерти не узнал бы, что такое искренняя ласка и та наивная, не рассуждающая любовь, какую питают только к очень близким, кровным людям. И он чувствовал, что его полубольным, издерганным нервам, как железо магниту, отвечают нервы этой плачущей, вздрагивающей девушки. Он никогда бы уж не мог полюбить здоровую, крепкую, краснощекую женщину, но бледная, слабая, несчастная Таня ему нравилась.

And he willingly stroked her hair and shoulders, pressed her hands, and wiped away her tears... At last she stopped crying. She still complained for a long while about her father and about her hard, unbearable life in this house, imploring Kovrin to put himself in her position; then little by little she began to smile and sigh over what a bad temperament God had given her, and finally, bursting into loud laughter, called herself a fool and ran out of the room.

И он охотно гладил ее по волосам и плечам, пожимал ей руки и утирал слезы... Наконец, она перестала плакать. Она еще долго жаловалась на отца и на свою тяжелую, невыносимую жизнь в этом доме, умоляя Коврина войти в ее положение; потом стала мало-помалу улыбаться и вздыхать, что бог послал ей такой дурной характер, в конце концов, громко рассмеявшись, назвала себя дурой и выбежала из комнаты.

When Kovrin came out into the garden a little later, Yegor Semyonych and Tanya, as though nothing at all had happened, were already walking side by side along the avenue, both eating rye bread with salt, for both of them were hungry.

Когда немного погодя Коврин вышел в сад, Егор Семеныч и Таня уже как ни в чем не бывало гуляли рядышком по аллее и оба ели ржаной хлеб с солью, так как оба были голодны.

Pleased that he had succeeded so well in his role as peacemaker, Kovrin went into the park. Sitting on a bench and musing, he heard the rattle of carriages and women’s laughter – guests had arrived. When the evening shadows began to fall in the garden, the sounds of a violin, of singing voices, came faintly to him, and this reminded him of the black monk. In what country, or on what planet, was that optical incongruity roaming now?

Довольный, что ему так удалась роль миротворца, Коврин пошел в парк. Сидя на скамье и размышляя, он слышал стук экипажей и женский смех – это приехали гости. Когда вечерние тени стали ложиться в саду, неясно послышались звуки скрипки, поющие голоса, и это напомнило ему про черного монаха. Где-то, в какой стране или на какой планете носится теперь эта оптическая несообразность?

Scarcely had he recalled the legend and pictured to himself in his imagination that dark apparition he had seen in the rye field, when, from behind a pine directly opposite, there came out, noiselessly, without the slightest rustle, a man of medium height, his gray head uncovered, all in dark clothes and barefoot, resembling a beggar, and on his pale, deathlike face the black eyebrows stood out sharply. Nodding amiably, this beggar or wanderer came up soundlessly to the bench and sat down, and Kovrin recognized in him the black monk. For a moment the two looked at each other – Kovrin with astonishment, the monk gently, and, as before, with a touch of slyness, an air of knowing something to himself.

Едва он вспомнил легенду и нарисовал в своем воображении то темное привидение, которое видел на ржаном поле, как из-за сосны, как раз напротив, вышел неслышно, без малейшего шороха, человек среднего роста с непокрытою седою головой, весь в темном и босой, похожий на нищего, и на его бледном, точно мертвом лице резко выделялись черные брови. Приветливо кивая головой, этот нищий или странник бесшумно подошел к скамье и сел, и Коврин узнал в нем черного монаха. Минуту оба смотрели друг на друга – Коврин с изумлением, а монах ласково и, как и тогда, немножко лукаво, с выражением себе на уме.

"But you’re a mirage," said Kovrin. "Then why are you here, sitting in one place? That doesn’t fit with the legend."

– Но ведь ты мираж, – проговорил Коврин. – Зачем же ты здесь и сидишь на одном месте? Это не вяжется с легендой.

"It’s all the same," the monk answered, not at once, in a quiet voice, turning his face to him. "The legend, the mirage, and I – all of this is a product of your excited imagination. I am a phantom."

– Это всё равно, – ответил монах не сразу, тихим голосом, обращаясь к нему лицом. – Легенда, мираж и я – всё это продукт твоего возбужденного воображения. Я – призрак.

"Then you don’t exist?" asked Kovrin.

– Значит, ты не существуешь? – спросил Коврин.

"Think as you like," said the monk, and smiled faintly. "I exist in your imagination, and your imagination is a part of nature, so I exist in nature too."

– Думай, как хочешь, – сказал монах и слабо улыбнулся. – Я существую в твоем воображении, а воображение твое есть часть природы, значит, я существую и в природе.

"You have a very old, intelligent, and supremely expressive face, just as if you’d really lived more than a thousand years," said Kovrin. "I didn’t know my imagination was capable of creating such phenomena. But why do you look at me with such rapture? Do you like me?"

– У тебя очень старое, умное и в высшей степени выразительное лицо, точно ты в самом деле прожил больше тысячи лет, – сказал Коврин. – Я не знал, что мое воображение способно создавать такие феномены. Но что ты смотришь на меня с таким восторгом? Я тебе нравлюсь?

"Yes. You are one of the few who are justly called God’s chosen ones. You serve eternal truth. Your thoughts, your intentions, your remarkable learning, and your whole life bear a divine, heavenly stamp, for they are devoted to what is rational and beautiful, that is, to what is eternal."

– Да. Ты один из тех немногих, которые по справедливости называются избранниками божиими. Ты служишь вечной правде. Твои мысли, намерения, твоя удивительная наука и вся твоя жизнь носят на себе божественную, небесную печать, так как посвящены они разумному и прекрасному, то есть тому, что вечно.

"You said: eternal truth... But is eternal truth accessible to men, or needed by them, if there’s no eternal life?"

– Ты сказал; вечной правде... Но разве людям доступна и нужна вечная правда, если нет вечной жизни?

"There is eternal life," said the monk.

– Вечная жизнь есть, – сказал монах.

"You believe in the immortality of men?"

– Ты веришь в бессмертие людей?

"Yes, of course. A great, brilliant future awaits you, mankind. And the more there are on earth like you, the sooner that future will come to pass. Without you, servants of a higher principle, living consciously and freely, humanity would be worthless; developing by the natural course of things, it would still have to wait long for the end of its earthly history. You will bring it into the kingdom of eternal truth several thousand years sooner – and in this lies your lofty merit. You embody the blessing of God that has rested upon mankind."

– Да, конечно. Вас, людей, ожидает великая, блестящая будущность. И чем больше на земле таких, как ты, тем скорее осуществится это будущее. Без вас, служителей высшему началу, живущих сознательно и свободно, человечество было бы ничтожно; развиваясь естественным порядком, оно долго бы еще ждало конца своей земной истории. Вы же на несколько тысяч лет раньше введете его в царство вечной правды – и в этом ваша высокая заслуга. Вы воплощаете собой благословение божие, которое почило на людях.

"And what’s the purpose of eternal life?" asked Kovrin.

– А какая цель вечной жизни? – спросил Коврин.

"As with any life – delight. True delight lies in knowledge, and eternal life will present countless and inexhaustible sources for knowledge, and in that sense it is said: in my Father’s house are many mansions."

– Как и всякой жизни – наслаждение. Истинное наслаждение в познании, а вечная жизнь представит бесчисленные и неисчерпаемые источники для познания, и в этом смысле сказано: в дому Отца Моего обители многи суть.

"If you knew how pleasant it is to listen to you!" said Kovrin, rubbing his hands together with pleasure.

– Если бы ты знал, как приятно слушать тебя! – сказал Коврин, потирая от удовольствия руки.

"I’m very glad."

– Очень рад.

"But I know: once you’re gone, the question of what you are will start to trouble me. You’re a phantom, a hallucination. So I’m mentally ill, not normal?"

– Но я знаю: когда ты уйдешь, меня будет беспокоить вопрос о твоей сущности. Ты призрак, галлюцинация. Значит, я психически болен, ненормален?

"And what if you are? Why let it disturb you? You’re ill because you worked beyond your strength and wore yourself out, which means you’ve sacrificed your health to an idea, and the time is near when you’ll give it your very life too. What could be better? That’s the very thing all truly gifted, noble natures aspire to."

– Хотя бы и так. Что смущаться? Ты болен, потому что работал через силу и утомился, а это значит, что свое здоровье ты принес в жертву идее и близко время, когда ты отдашь ей и самую жизнь. Чего лучше? Это – то, к чему стремятся все вообще одаренные свыше благородные натуры.

"If I know that I’m mentally ill, can I trust myself?"

– Если я знаю, что я психически болен, то могу ли я верить себе?

"And how do you know that men of genius, whom the whole world trusts, never saw visions themselves? Scholars say now that genius is akin to madness. My friend, only ordinary, herd people are healthy and normal. Considerations about a nervous age, overwork, degeneration, and the like can seriously trouble only those who see the goal of life in the present — that is, herd people."

– А почему ты знаешь, что гениальные люди, которым верит весь свет, тоже не видели призраков? Говорят же теперь ученые, что гений сродни умопомешательству. Друг мой, здоровы и нормальны только заурядные, стадные люди. Соображения насчет нервного века, переутомления, вырождения и т. п. могут серьезно волновать только тех, кто цель жизни видит в настоящем, то есть стадных людей.

"The Romans used to say: mens sana in corpore sano a healthy mind in a healthy body (Lat.).."

– Римляне говорили: mens sana in corpore sano здоровый дух в здоровом теле (лат.)..

"Not everything the Romans or the Greeks said was true. Heightened feeling, excitement, ecstasy — everything that sets prophets, poets, martyrs to an idea apart from ordinary men — runs counter to the animal side of man, that is, to his physical health. I repeat: if you want to be healthy and normal, go join the herd."

– Не все то правда, что говорили римляне или греки. Повышенное настроение, возбуждение, экстаз – все то, что отличает пророков, поэтов, мучеников за идею от обыкновенных людей, противно животной стороне человека, то есть его физическому здоровью. Повторяю: если хочешь быть здоров и нормален, иди в стадо.

"Strange — you keep repeating what often comes into my own head," said Kovrin. "It’s as if you’d spied and overheard my most secret thoughts. But let’s not talk about me. What do you mean by eternal truth?"

– Странно, ты повторяешь то, что часто мне самому приходит в голову, – сказал Коврин. – Ты как будто подсмотрел и подслушал мои сокровенные мысли. Но давай говорить не обо мне. Что ты разумеешь под вечною правдой?

The monk did not answer. Kovrin looked at him and could no longer make out his face: its features grew hazy and dissolved. Then the monk’s head and arms began to vanish; his body merged with the bench and with the evening dusk, and he disappeared altogether.

Монах не ответил. Коврин взглянул на него и не разглядел лица: черты его туманились и расплывались. Затем у монаха стали исчезать голова, руки; туловище его смещалось со скамьей и с вечерними сумерками, и он исчез совсем.

"The hallucination is over!" said Kovrin, and laughed. "A pity."

– Галлюцинация кончилась! – сказал Коврин и засмеялся. – А жаль.

He walked back toward the house, cheerful and happy. The little the black monk had said flattered not his vanity but his whole soul, his entire being. To be chosen, to serve eternal truth, to stand among those who would, several thousand years ahead of time, make mankind worthy of the kingdom of God — that is, spare people several thousand extra years of struggle, sin, and suffering — to give an idea everything, youth, strength, health, to be ready to die for the common good — what a lofty, what a happy lot! His past flashed through his memory, pure, chaste, full of labor; he recalled what he had studied and what he himself had taught others, and decided that there had been no exaggeration in the monk’s words.

Он пошел назад к дому веселый и счастливый. То немногое, что сказал ему черный монах, льстило не самолюбию, а всей душе, всему существу его. Быть избранником, служить вечной правде, стоять в ряду тех, которые на несколько тысяч лет раньше сделают человечество достойным царствия божия, то есть избавят людей от нескольких лишних тысяч лет борьбы, греха и страданий, отдать идее все – молодость, силы, здоровье, быть готовым умереть для общего блага, – какой высокий, какой счастливый удел! У него пронеслось в памяти его прошлое, чистое, целомудренное, полное труда, он вспомнил то, чему учился и чему сам учил других, и решил, что в словах монаха не было преувеличения.

Tanya was coming toward him through the park. She had already changed into another dress.

Навстречу по парку шла Таня. На ней было уже другое платье.

"You’re here?" she said. "We’ve been looking for you everywhere. But what’s the matter with you?" she said, startled, looking at his rapturous, radiant face and his eyes full of tears. "How strange you are, Andryusha."

– Вы здесь? – сказала она. – А мы вас ищем, ищем... Но что с вами? – удивилась она, взглянув на его восторженное, сияющее лицо и на глаза, полные слез. – Какой вы странный, Андрюша.

"I’m content, Tanya," said Kovrin, laying his hands on her shoulders. "I’m more than content, I’m happy! Tanya, dear Tanya, you’re an extraordinarily sweet creature. Dear Tanya, I’m so glad, so glad!"

– Я доволен, Таня, – сказал Коврин, кладя ей руки на плечи. – Я больше чем доволен, я счастлив! Таня, милая Таня, вы чрезвычайно симпатичное существо. Милая Таня, я так рад, так рад!

He kissed both her hands warmly and went on:

Он горячо поцеловал ей обе руки и продолжал:

"I’ve just lived through bright, wonderful, unearthly minutes. But I can’t tell you all of it, because you’d call me mad, or you wouldn’t believe me. Let’s talk about you instead. Dear, splendid Tanya! I love you, and I’ve already grown used to loving you. Your nearness, our meetings ten times a day, have become a need of my soul. I don’t know how I’ll manage without you when I go back home."

– Я только что пережил светлые, чудные, неземные минуты. Но я не могу рассказать вам всего, потому что вы назовете меня сумасшедшим или не поверите мне. Будем говорить о вас. Милая, славная Таня! Я вас люблю и уже привык любить. Ваша близость, встречи наши по десяти раз на день стали потребностью моей души. Не знаю, как я буду обходиться без вас, когда уеду к себе.

"Oh, come!" laughed Tanya. "You’ll forget about us in two days. We’re small people, and you’re a great man."

– Ну! – засмеялась Таня. – Вы забудете про нас через два дня. Мы люди маленькие, а вы великий человек.

"No, let’s speak seriously!" he said. "I’ll take you with me, Tanya. Yes? Will you come with me? Will you be mine?"

– Нет, будем говорить серьезно! – сказал он. – Я возьму вас с собой, Таня. Да? Вы поедете со мной? Вы хотите быть моей?

"Oh!" said Tanya, and tried to laugh again, but the laugh would not come, and red blotches came out on her face.

– Ну! – сказала Таня и хотела опять засмеяться, но смеха не вышло, и красные пятна выступили у нее на лице.

She began to breathe quickly and walked fast, fast — not toward the house, but farther into the park.

Она стала часто дышать и быстро-быстро пошла, но не к дому, а дальше в парк.

"I hadn’t thought about it... I hadn’t thought!" she said, wringing her hands as if in despair.

– Я не думала об этом... не думала! – говорила она, как бы в отчаянии сжимая руки.

And Kovrin walked after her, still speaking with the same radiant, rapturous face:

А Коврин шел за ней и говорил все с тем же сияющим, восторженным лицом:

"I want a love that will seize the whole of me, and only you, Tanya, can give me that love. I’m happy! Happy!"

– Я хочу любви, которая захватила бы меня всего, и эту любовь только вы, Таня, можете дать мне. Я счастлив! Счастлив!

She was stunned, bent over, shrank into herself, and seemed suddenly to have aged ten years, but he found her beautiful and loudly voiced his delight:

Она была ошеломлена, согнулась, съежилась и точно состарилась сразу на десять лет, а он находил ее прекрасной и громко выражал свой восторг:

"How lovely she is!"

– Как она хороша!

Learning from Kovrin that not only had a romance come together but that there would even be a wedding, Yegor Semyonych paced for a long time from corner to corner, trying to hide his agitation. His hands began to shake, his neck swelled and turned purple; he ordered the racing gig harnessed and drove off somewhere. Tanya, who saw how he had lashed the horse and pulled his cap down almost over his ears, understood his mood, locked herself in her room, and wept the whole day.

Узнав от Коврина, что не только роман наладился, но что даже будет свадьба, Егор Семеныч долго ходил из угла в угол, стараясь скрыть волнение. Руки у него стали трястись, шея надулась и побагровела, он велел заложить беговые дрожки и уехал куда-то. Таня, видевшая, как он хлестнул по лошади и как глубоко, почти на уши, надвинул фуражку, поняла его настроение, заперлась у себя и проплакала весь день.

In the hothouses the peaches and plums had already ripened; packing and shipping that tender, finicky cargo to Moscow demanded a great deal of attention, labor, and trouble. Because the summer had been very hot and dry, every tree had to be watered, which took up much time and labor, and caterpillars appeared in great numbers, which the workers, and even Yegor Semyonych and Tanya, to Kovrin’s great disgust, crushed right between their fingers. On top of all that, orders for fruit and trees had to be taken for the autumn already, and a great deal of correspondence kept up. And in the very busiest time, when it seemed no one had a free minute, the field work began, which took more than half the garden’s laborers away; Yegor Semyonych, badly sunburned, worn out, and irritable, galloped now to the garden, now to the field, and shouted that he was being torn to pieces and that he would put a bullet through his own head.

В оранжереях уже поспели персики и сливы; упаковка и отправка в Москву "того нежного и прихотливого груза требовала много внимания, труда и хлопот. Благодаря тому, что лето было очень жаркое и сухое, понадобилось поливать каждое дерево, на что ушло много времени и рабочей силы, и появилась во множестве гусеница, которую работники и даже Егор Семеныч и Таня, к великому омерзению Коврина, давили прямо пальцами. При всем том нужно уже было принимать заказы к осени на фрукты и деревья и вести большую переписку. И в самое горячее время, когда, казалось, ни у кого не было свободной минуты, наступили полевые работы, которые отняли у сада больше половины рабочих; Егор Семеныч, сильно загоревший, замученный, злой, скакал то в сад, то в поле и кричал, что его разрывают на части и что он пустит себе пулю в лоб.

And on top of that there was the fuss over the dowry, to which the Pesotskys attached no small importance; the whole household’s heads were spinning from the clicking of scissors, the clatter of sewing machines, the fumes of the irons, and the caprices of the dressmaker, a nervous, touchy lady. And as if on purpose, guests arrived every day, who had to be entertained, fed, and even put up for the night. But all this drudgery passed unnoticed, as if through a fog. Tanya felt as though love and happiness had caught her unawares, though from the age of fourteen she had been convinced, for some reason, that Kovrin would marry precisely her. She was amazed, bewildered, disbelieving of herself... At one moment such joy would sweep over her that she wanted to fly up into the clouds and pray to God there, and the next she would suddenly remember that in August she would have to part with her home nest and leave her father, or, heaven knows from where, the thought would come that she was worthless, petty, and unworthy of so great a man as Kovrin — and she would go off to her room, lock the door, and weep bitterly for hours on end. When there were guests, it would suddenly seem to her that Kovrin was extraordinarily handsome and that every woman was in love with him and envied her, and her soul filled with rapture and pride, as if she had conquered the whole world, but the moment he smiled amiably at some young lady, she would already be trembling with jealousy, would go off to her room — and there were the tears again. These new sensations took hold of her completely; she helped her father mechanically and noticed neither the peaches, nor the caterpillars, nor the workers, nor how fast the time was flying.

А тут еще возня с приданым, которому Песоцкие придавали не малое значение; от звяканья ножниц, стука швейных машин, угара утюгов и от капризов модистки, нервной, обидчивой дамы, у всех в доме кружились головы. И как нарочно, каждый день приезжали гости, которых надо было забавлять, кормить и даже оставлять ночевать. Но вся эта каторга прошла незаметно, как в тумане. Таня чувствовала себя так, как будто любовь и счастье захватили ее врасплох, хотя с четырнадцати лет была уверена почему-то, что Коврин женится именно на ней. Она изумлялась, недоумевала, не верила себе... То вдруг нахлынет такая радость, что хочется улететь под облака и там молиться богу, а то вдруг вспомнится, что в августе придется расставаться с родным гнездом и оставлять отца, или, бог весть откуда, придет мысль, что она ничтожна, мелка и недостойна такого великого человека, как Коврин, – и она уходит к себе, запирается на ключ и горько плачет в продолжение нескольких часов. Когда бывают гости, вдруг ей покажется, что Коврин необыкновенно красив и что в него влюблены все женщины и завидуют ей, и душа ее наполняется восторгом и гордостью, как будто она победила весь свет, но стоит ему приветливо улыбнуться какой-нибудь барышне, как она уж дрожит от ревности, уходит к себе – и опять слезы. Эти новые ощущения завладели ею совершенно, она помогала отцу машинально и не замечала ни персиков, ни гусениц, ни рабочих, ни того, как быстро бежало время.

With Yegor Semyonych it was much the same. He worked from morning till night, kept rushing off somewhere, lost his temper, grew irritable, but all of it as if in some magical half-sleep. Two men now seemed to sit inside him: one was the real Yegor Semyonych, who, listening to the gardener Ivan Karlych report on the day’s disorders, grew indignant and clutched his head in despair, and the other, not the real one, as if half-drunk, who would suddenly break off a business conversation mid-word, touch the gardener on the shoulder, and start muttering:

С Егором Семенычем происходило почти то же самое. Он работал с утра до ночи, все спешил куда-то, выходил из себя, раздражался, но все это в каком-то волшебном полусне. В нем уже сидело как будто бы два человека: один был настоящий Егор Семеныч, который, слушая садовника Ивана Карлыча, докладывавшего ему о беспорядках, возмущался и в отчаянии хватал себя за голову, и другой, не настоящий, точно полупьяный, который вдруг на полуслове прерывал деловой разговор, трогал садовника за плечо и начинал бормотать:

"Say what you like, but blood counts for a great deal. His mother was a remarkable woman, most noble, most intelligent. It was a pleasure to look at her kind, clear, pure face — like an angel’s. She drew beautifully, wrote verses, spoke five foreign languages, sang... Poor thing, God rest her soul, she died of consumption."

– Что ни говори, а кровь много значит. Его мать была удивительная, благороднейшая, умнейшая женщина. Было наслаждением смотреть на ее доброе, ясное, чистое лицо, как у ангела. Она прекрасно рисовала, писала стихи, говорила на пяти иностранных языках, пела... Бедняжка, царство ей небесное, скончалась от чахотки.

The not-real Yegor Semyonych sighed and, after a silence, went on:

Не настоящий Егор Семеныч вздыхал и, помолчав, продолжал:

"When he was a boy and growing up in my house, he had that same angelic face, clear and kind. His look, his movements, his speech are as gentle and refined as his mother’s were. And his mind? He always astonished us with his mind. And no wonder — he’s a master of science, after all! No wonder! Just wait, Ivan Karlych, what he’ll be like in ten years! You won’t be able to reach him with your hand!"

– Когда он был мальчиком и рос у меня, то у него было такое же ангельское лицо, ясное и доброе. У него и взгляд, и движения, и разговор нежны и изящны, как у матери. А ум? Он всегда поражал нас своим умом. Да и то сказать, недаром он магистр! Недаром! А погоди, Иван Карлыч, каков он будет лет через десять! Рукой не достанешь!

But here the real Yegor Semyonych, catching himself, would make a terrible face, clutch his head, and shout:

Но тут настоящий Егор Семеныч, спохватившись, делал страшное лицо, хватал себя за голову и кричал:

"Devils! They’ve fouled it, ruined it, frozen it through! The garden’s lost! The garden’s done for!"

– Черти! Пересквернили, перепоганили, перемерзили! Пропал сад! Погиб сад!

And Kovrin worked with his former zeal and noticed none of the commotion. Love only poured oil onto the fire. After every meeting with Tanya he would go to his room, happy, rapturous, and, with the same passion with which he had just been kissing Tanya and declaring his love to her, take up his book or his manuscript. What the black monk had told him about the chosen of God, about eternal truth, about the brilliant future of mankind and so on, lent his work a special, extraordinary significance and filled his soul with pride, with a sense of his own loftiness. Once or twice a week, in the park or in the house, he met the black monk and talked with him at length, but this did not frighten him — on the contrary, it delighted him, for he was already firmly convinced that visions of this kind visit only the chosen, the outstanding, people devoted to the service of an idea.

А Коврин работал с прежним усердием и не замечал сутолоки. Любовь только подлила масла в огонь. После каждого свидания с Таней он, счастливый, восторженный, шел к себе и с тою же страстностью, с какою он только что целовал Таню и объяснялся ей в любви, брался за книгу или за свою рукопись. То, что говорил черный монах об избранниках божиих, вечной правде, о блестящей будущности человечества и проч., придавало его работе особенное, необыкновенное значение и наполняло его душу гордостью, сознанием собственной высоты. Раз или два в неделю, в парке или в доме, он встречался с черным монахом и подолгу беседовал с ним, но это не пугало, а, напротив, восхищало его, так как он был уже крепко убежден, что подобные видения посещают только избранных, выдающихся людей, посвятивших себя служению идее.

Once the monk appeared during dinner and sat by the window in the dining room. Kovrin was delighted and very skillfully steered the conversation with Yegor Semyonych and Tanya toward things that might interest the monk; the black guest listened and nodded amiably, and Yegor Semyonych and Tanya listened too and smiled cheerfully, having no idea that Kovrin was speaking not to them but to his own hallucination.

Однажды монах явился во время обеда и сел в столовой у окна. Коврин обрадовался и очень ловко завел разговор с Егором Семенычем и с Таней о том, что могло быть интересно для монаха; черный гость слушал и приветливо кивал головой, а Егор Семеныч и Таня тоже слушали и весело улыбались, не подозревая, что Коврин говорит не с ними, а со своей галлюцинацией.

The Dormition Fast came on unnoticed, and soon after it the wedding day, which, at Yegor Semyonych’s insistent wish, was celebrated "with a bang" — that is, with a chaotic revel that went on for two full days. They ate and drank some three thousand roubles’ worth, but between the poor hired music, the shouted toasts, and the servants’ scurrying, amid the noise and the crush, no one tasted the flavor of either the expensive wines or the wonderful delicacies ordered in from Moscow.

Незаметно подошел Успенский пост, а за ним скоро и день свадьбы, которую, по настойчивому желанию Егора Семеныча, отпраздновали "с треском", то есть с бестолковою гульбой, продолжавшеюся двое суток. Съели и выпили тысячи на три, но от плохой наемной музыки, крикливых тостов и лакейской беготни, от шума и тесноты не поняли вкуса ни в дорогих винах, ни в удивительных закусках, выписанных из Москвы.

VII

One night, during one of the long winter nights, Kovrin lay in bed reading a French novel. Poor Tanya, whose head ached every evening from the unaccustomed life of the city, had long since fallen asleep and now and then muttered some disjointed phrases in her sleep.

Как-то в одну из длинных зимних ночей Коврин лежал в постели и читал французский роман. Бедняжка Таня, у которой по вечерам болела голова от непривычки жить в городе, давно уже спала и изредка в бреду произносила какие-то бессвязные фразы.

The clock struck three. Kovrin put out the candle and lay down; he lay a long while with his eyes closed, but could not fall asleep, because, it seemed to him, the bedroom was very hot and Tanya was talking in her sleep. At half past four he lit the candle again, and at that moment he saw the black monk sitting in the armchair by the bed.

Пробило три часа. Коврин потушил свечу и лег; долго лежал с закрытыми глазами, но уснуть не мог оттого, как казалось ему, что в спальне было очень жарко и бредила Таня. В половине пятого он опять зажег свечу и в это время увидел черного монаха, который сидел в кресле около постели.

"Good evening," said the monk, and after a short silence asked: "What are you thinking about now?"

– Здравствуй, – сказал монах и, помолчав немного, спросил: – О чем ты теперь думаешь?

"About fame," Kovrin answered. "The French novel I was just reading depicts a man, a young scholar, who does foolish things and wastes away from longing for fame. That longing is incomprehensible to me."

– О славе, – ответил Коврин. – Во французском романе, который я сейчас читал, изображен человек, молодой ученый, который делает глупости и чахнет от тоски по славе. Мне эта тоска непонятна.

"Because you are wise. You regard fame with indifference, as a toy that does not interest you."

– Потому что ты умен. Ты к славе относиться безразлично, как к игрушке, которая тебя не занимает.

"Yes, that’s true."

– Да, это правда.

"Renown does not smile on you. What is there flattering, or amusing, or instructive in the fact that your name will be carved on a gravestone, and time will then wear that inscription away along with its gilding? And fortunately there are too many of you for weak human memory to retain all your names."

– Известность не улыбается тебе. Что лестного, или забавного, или поучительного в том, что твое имя вырежут на могильном памятнике и потом время сотрет эту надпись вместе с позолотой? Да и, к счастью, вас слишком много, чтобы слабая человеческая память могла удержать ваши имена.

"Understood," Kovrin agreed. "And why remember them anyway? But let’s talk about something else. Happiness, for instance. What is happiness?"

– Понятно, – согласился Коврин. – Да и зачем их помнить? Но давай поговорим о чем-нибудь другом. Например, о счастье. Что такое счастье?

When the clock struck five, he was sitting on the bed, his feet dangling over the carpet, saying to the monk:

Когда часы били пять, он сидел на кровати, свесив ноги на ковер, и говорил, обращаясь к монаху:

"In ancient times a certain happy man ended by growing afraid of his own happiness — so great it was! — and, to appease the gods, sacrificed his beloved ring to them. Do you know the story? And I, like Polycrates, am beginning to be troubled a little by my own happiness. It seems strange to me that from morning till night I feel nothing but joy; it fills the whole of me and drowns out every other feeling. I don’t know what sorrow, grief, or boredom is. Here I am, sleepless, and yet I’m not bored. I say this seriously: I’m beginning to wonder at myself."

– В древности один счастливый человек в конце концов испугался своего счастья – так оно было велико! – и, чтобы умилостивить богов, принес им в жертву свой любимый перстень. Знаешь? И меня, как Поликрата, начинает немножко беспокоить мое счастье. Мне кажется странным, что от утра до ночи я испытываю одну только радость, она наполняет всего меня и заглушает все остальные чувства. Я не знаю, что такое грусть, печаль или скука. Вот я не сплю, у меня бессонница, но мне не скучно. Серьезно говорю: я начинаю недоумевать.

"But why?" the monk marveled. "Is joy a supernatural feeling? Shouldn’t it instead be the normal state of man? The higher a man stands in intellectual and moral development, the freer he is, the greater the pleasure life gives him. Socrates, Diogenes, and Marcus Aurelius knew joy, not grief. And the apostle says: rejoice evermore. So rejoice, and be happy."

– Но почему? – изумился монах. – Разве радость сверхъестественное чувство? Разве она не должна быть нормальным состоянием человека? Чем выше человек по умственному и нравственному развитию, чем он свободнее, тем большее удовольствие доставляет ему жизнь. Сократ, Диоген и Марк Аврелий испытывали радость, а не печаль. И апостол говорит: постоянно радуйтеся. Радуйся же и будь счастлив.

"And what if the gods take offense?" Kovrin joked, and laughed. "If they strip me of my comforts and make me freeze and go hungry, I scarcely think I’d find that to my taste."

– А вдруг прогневаются боги? – пошутил Коврин и засмеялся. – Если они отнимут у меня комфорт и заставят меня зябнуть и голодать, то это едва ли придется мне по вкусу.

Meanwhile Tanya had woken and was looking at her husband with astonishment and horror. He was speaking, addressing the armchair, gesturing and laughing; his eyes shone, and there was something strange in his laughter.

Таня между тем проснулась и с изумлением и ужасом смотрела на мужа. Он говорил, обращаясь к креслу, жестикулировал и смеялся: глаза его блестели и в смехе было что-то странное.

"Andryusha, who are you talking to?" she asked, seizing the hand he had stretched out toward the monk. "Andryusha! Who is it?"

– Андрюша, с кем ты говоришь? – спросила она, хватая его за руку, которую он протянул к монаху. – Андрюша! С кем?

"Eh? Who?" said Kovrin, confused. "Why, him... There he is sitting," he said, pointing to the black monk.

– А? С кем? – смутился Коврин. – Вот с ним... Вот он сидит, – сказал он, указывая на черного монаха.

"There’s no one here... no one! Andryusha, you’re ill!"

– Никого здесь нет... никого! Андрюша, ты болен!

Tanya put her arms around her husband and pressed herself to him, as if shielding him from his visions, and covered his eyes with her hand.

Таня обняла мужа и прижалась к нему, как бы защищая его от видений, и закрыла ему глаза рукой.

"You’re ill!" she sobbed, trembling all over. "Forgive me, dear, darling, but I’ve noticed for a long time now that something has unsettled your mind... You’re mentally ill, Andryusha..."

– Ты болен! – зарыдала она, дрожа всем телом. – Прости меня, милый, дорогой, но я давно уже заметила, что душа у тебя расстроена чем-то... Ты психически болен, Андрюша...

Her trembling passed into him too. He glanced once more at the armchair, which was already empty, felt a sudden weakness in his arms and legs, took fright, and began to dress.

Дрожь ее сообщилась и ему. Он взглянул еще раз на кресло, которое уже было пусто, почувствовал вдруг слабость в руках и ногах, испугался и стал одеваться.

"It’s nothing, Tanya, nothing..." he muttered, trembling. "It’s true, I’m a little unwell... it’s time I admitted as much."

– Это ничего, Таня, ничего... – бормотал он, дрожа. – В самом деле я немножко нездоров... пора уже сознаться в этом.

"I’ve noticed it for a long while now... and Papa noticed it too," she said, trying to hold back her sobs. "You talk to yourself, you smile so strangely... you don’t sleep. Oh, God, God, save us!" she said in terror. "But don’t be afraid, Andryusha, don’t be afraid, for God’s sake, don’t be afraid..."

– Я уже давно замечала... и папа заметил, – говорила она, стараясь сдержать рыдания. – Ты сам с собой говоришь, как-то странно улыбаешься... не спишь. О, боже мой, боже мой, спаси нас! – проговорила она в ужасе. – Но ты не бойся, Андрюша, не бойся, бога ради, не бойся...

She too began to dress. Only now, looking at her, did Kovrin understand the full danger of his position, understand what the black monk and their talks meant. It was clear to him now that he was mad.

Она тоже стала одеваться. Только теперь, глядя на нее, Коврин понял всю опасность своего положения, понял, что значат черный монах и беседы с ним. Для него теперь было ясно, что он сумасшедший.

Both, not knowing themselves why, got dressed and went into the hall: she in front, he behind her. There, woken by the sobbing, in his dressing gown and holding a candle, stood Yegor Semyonych, who was staying with them.

Оба, сами не зная зачем, оделись и пошли в залу: она впереди, он за ней. Тут уж, разбуженный рыданиями, в халате и со свечой в руках стоял Егор Семеныч, который гостил у них.

"Don’t be afraid, Andryusha," Tanya was saying, shaking as if in a fever, "don’t be afraid... Papa, it will all pass... it will all pass..."

– Ты не бойся, Андрюша, – говорила Таня, дрожа как в лихорадке, – не бойся... Папа, это всё пройдет... всё пройдет...

Kovrin was too agitated to speak. He wanted to say to his father-in-law, in a joking tone:

Коврин от волнения не мог говорить. Он хотел сказать тестю шутливым тоном:

"Congratulate me, it seems I’ve lost my mind" – but only his lips moved, and he smiled bitterly.

– Поздравьте, я, кажется, сошел с ума, – но пошевелил только губами и горько улыбнулся.

At nine in the morning they put a coat and a fur coat on him, wrapped him in a shawl, and drove him in a carriage to the doctor. He began treatment.

В девять часов утра на него надели пальто и шубу, окутали его шалью и повезли в карете к доктору. Он стал лечиться.

VIII

Summer came again, and the doctor ordered him to the country. Kovrin had already recovered, had stopped seeing the black monk, and now had only to build up his physical strength. Living at his father-in-law’s estate, he drank a great deal of milk, worked only two hours a day, drank no wine, and did not smoke.

Опять наступило лето, и доктор приказал ехать в деревню. Коврин уже выздоровел, перестал видеть черного монаха, и ему оставалось только подкрепить свои физические силы. Живя у тестя в деревне, он пил много молока, работал только два часа в сутки, не пил вина и не курил.

On the eve of St. Elijah’s Day, an all-night vigil was held in the house. When the sexton handed priest-na-strastnoy-nedele/">the priest the censer, the old, vast hall took on the smell of a cemetery, and Kovrin grew bored. He went out into the garden. Without noticing the splendid flowers, he walked about the garden, sat a while on a bench, then walked through the park; reaching the river, he went down to it and stood there in thought, looking at the water. The gloomy pines with their shaggy roots, which the year before had seen him here so young, so joyful and vigorous, no longer whispered but stood motionless and mute, as if they no longer knew him. And indeed his hair was cropped short, his fine long hair was gone, his walk had grown listless, his face, compared to last summer, had grown heavier and paler.

Под Ильин день вечером в доме служили всенощную. Когда дьячок подал священнику кадило, то в старом громадном зале запахло точно кладбищем, и Коврину стало скучно. Он вышел в сад. Не замечая роскошных цветов, он погулял по саду, посидел на скамье, потом прошелся по парку; дойдя до реки, он спустился вниз и тут постоял в раздумье, глядя на воду. Угрюмые сосны с мохнатыми корнями, которые в прошлом году видели его здесь таким молодым, радостным и бодрым, теперь не шептались, а стояли неподвижные и немые, точно не узнавали его. И в самом деле, голова у него острижена, длинных красивых волос уже нет, походка вялая, лицо, сравнительно с прошлым летом, пополнело и побледнело.

He crossed to the far bank on the footbridge. Where last year there had been rye, cut oats now lay in rows. The sun had already set, and on the horizon a broad red glow was burning, foretelling windy weather for tomorrow. It was quiet. Peering in the direction where the black monk had first appeared the year before, Kovrin stood for some twenty minutes, until the evening glow began to fade...

По лавам он перешел на тот берег. Там, где в прошлом году была рожь, теперь лежал в рядах скошенный овес. Солнце уже зашло, и на горизонте пылало широкое красное зарево, предвещавшее на завтра ветреную погоду. Было тихо. Всматриваясь по тому направлению, где в прошлом году показался впервые черный монах, Коврин постоял минут двадцать, пока не начала тускнуть вечерняя заря...

When he came home, listless and unsatisfied, the vigil service had already ended. Yegor Semyonych and Tanya were sitting on the terrace steps drinking tea. They had been talking about something, but at the sight of Kovrin they suddenly fell silent, and he concluded from their faces that they had been talking about him.

Когда он, вялый, неудовлетворенный, вернулся домой, всенощная уже кончилась. Егор Семеныч и Таня сидели на ступенях террасы и пили чай. Они о чем-то говорили, но, увидев Коврина, вдруг замолчали, и он заключил по их лицам, что разговор у них шел о нем.

"I think it’s time for your milk," Tanya said to her husband.

– Тебе, кажется, пора уже молоко пить, – сказала Таня мужу.

"No, not yet," he answered, sitting down on the lowest step. "Drink it yourself. I don’t want any."

– Нет, не пора... – ответил он, садясь на самую нижнюю ступень. – Пей сама. Я не хочу.

Tanya exchanged an anxious glance with her father and said in a guilty voice:

Таня тревожно переглянулась с отцом и сказала виноватым голосом:

"You’ve noticed yourself how much good the milk does you."

– Ты сам замечаешь, что молоко тебе полезно.

"Yes, a great deal of good!" Kovrin said with a smirk. "Congratulate me: since Friday I’ve put on another pound." He pressed his head hard between his hands and said with anguish: "Why, why did you have me treated? Bromide preparations, idleness, warm baths, this watching over me, this cowardly fear over every mouthful, every step – all of it will end by making me an idiot. I was going out of my mind, I had delusions of grandeur, but at least I was cheerful, vigorous, even happy – I was interesting, I was original. Now I’ve grown more sensible, more solid, but instead I’m like everyone else: I’m mediocre, I find life tedious... Oh, how cruelly you’ve treated me! I had hallucinations – but who did they harm? I ask you, who did they harm?"

– Да, очень полезно! – усмехнулся Коврин. – Поздравляю вас: после пятницы во мне прибавился еще один фунт весу. – Он крепко сжал руками голову и проговорил с тоской: – Зачем, зачем вы меня лечили? Бромистые препараты, праздность, теплые ванны, надзор, малодушный страх за каждый глоток, за каждый шаг – всё это в конце концов доведет меня до идиотизма. Я сходил с ума, у меня была мания величия, но зато я был весел, бодр и даже счастлив, я был интересен и оригинален. Теперь я стал рассудительнее и солиднее, но зато я такой, как все: я – посредственность, мне скучно жить... О, как вы жестоко поступили со мной! Я видел галлюцинации, но кому это мешало? Я спрашиваю: кому это мешало?

"God knows what you’re saying!" sighed Yegor Semyonych. "It’s tiresome even to listen."

– Бог знает, что ты говоришь! – вздохнул Егор Семеныч. – Даже слушать скучно.

"Then don’t listen."

– А вы не слушайте.

The presence of other people, Yegor Semyonych’s especially, now irritated Kovrin; he answered him dryly, coldly, even rudely, and looked at him only with mockery and something like hatred, while Yegor Semyonych grew flustered and coughed guiltily, though he felt no guilt at all. Unable to understand why their once warm, easy relations had changed so sharply, Tanya pressed close to her father and looked anxiously into his eyes; she wanted to understand and could not, and all that was clear to her was that things grew worse day by day, that her father had aged a great deal of late, and that her husband had become irritable, capricious, quarrelsome, and dull. She could no longer laugh or sing, ate nothing at dinner, lay awake whole nights expecting something terrible, and had worn herself out so thoroughly that once she had lain in a faint from dinner until evening. During the vigil it had seemed to her that her father was crying, and now, as the three of them sat on the terrace, she made an effort not to think about it.

Присутствие людей, особенно Егора Семеныча, теперь уж раздражало Коврина, он отвечал ему сухо, холодно и даже грубо и иначе не смотрел на него, как насмешливо и с ненавистью, а Егор Семеныч смущался и виновато покашливал, хотя вины за собой никакой не чувствовал. Не понимая, отчего так резко изменились их милые, благодушные отношения, Таня жалась к отцу и с тревогой заглядывала ему в глаза; она хотела понять и не могла, и для нее ясно было только, что отношения с каждым днем становятся все хуже и хуже, что отец в последнее время сильно постарел, а муж стал раздражителен, капризен, придирчив и неинтересен. Она уже не могла смеяться и петь, за обедом ничего не ела, не спала по целым ночам, ожидая чего-то ужасного, и так измучилась, что однажды пролежала в обмороке от обеда до вечера. Во время всенощной ей показалось, что отец плакал, и теперь, когда они втроем сидели на террасе, она делала над собой усилия, чтобы не думать об этом.

"How fortunate Buddha and Mohammed and Shakespeare were, that no well-meaning relatives and doctors treated them for their ecstasy and inspiration!" said Kovrin. "If Mohammed had taken potassium bromide for his nerves, worked only two hours a day, and drunk milk, then as little would have been left of that remarkable man as of his dog. Doctors and well-meaning relatives will end by making all mankind dull-witted, mediocrity will be taken for genius, and civilization will perish. If you only knew," Kovrin said with vexation, "how grateful I am to you!"

– Как счастливы Будда и Магомет или Шекспир, что добрые родственники и доктора не лечили их от экстаза и вдохновения! – сказал Коврин. – Если бы Магомет принимал от нервов бромистый калий, работал только два часа в сутки и пил молоко, то после этого замечательного человека осталось бы так же мало, как после его собаки. Доктора и добрые родственники в конце концов сделают то, что человечество отупеет, посредственность будет считаться гением и цивилизация погибнет. Если бы вы знали, – сказал Коврин с досадой, – как я вам благодарен!

He felt a strong surge of irritation, and to keep himself from saying something he would regret, he rose quickly and went into the house. It was quiet, and through the open windows drifted the scent of tobacco-plant and jalap from the garden. In the huge dark hall the moonlight lay in green patches on the floor and on the piano. Kovrin remembered the raptures of the previous summer, when the jalap had smelled just the same and the moon had shone in the windows just so. To bring back last year’s mood, he walked quickly to his study, lit a strong cigar, and told the footman to bring him wine. But the cigar left a bitter, sickening taste in his mouth, and the wine did not taste as it had the year before. What it means to lose the habit! From the cigar and two swallows of wine his head began to spin and his heart to pound, so that he had to take some potassium bromide.

Он почувствовал сильное раздражение и, чтобы не сказать лишнего, быстро встал и пошел в дом. Было тихо, и в открытые окна несся из сада аромат табака и ялаппы. В громадном темном зале на полу и на рояли зелеными пятнами лежал лунный свет. Коврину припомнились восторги прошлого лета, когда так же пахло ялаппой и в окнах светилась луна. Чтобы вернуть прошлогоднее настроение, он быстро пошел к себе в кабинет, закурил крепкую сигару и приказал лакею принести вина. Но от сигары во рту стало горько и противно, а вино оказалось не такого вкуса, как в прошлом году. И что значит отвыкнуть! От сигары и двух глотков вина у него закружилась голова и началось сердцебиение, так что понадобилось принимать бромистый калий.

Before going to bed, Tanya said to him:

Перед тем, как ложиться спать, Таня говорила ему:

"Father adores you. You’re angry with him over something, and it’s killing him. Look at him: he’s aging not by the day but by the hour. I beg you, Andryusha, for God’s sake, for the sake of your late father, for the sake of my peace, be kind to him!"

– Отец обожает тебя. Ты на него сердишься за что-то, и это убивает его. Посмотри: он стареет не по дням, а по часам. Умоляю тебя, Андрюша, бога ради, ради своего покойного отца, ради моего покоя, будь с ним ласков!

"I can’t and I won’t."

– Не могу и не хочу.

"But why?" asked Tanya, beginning to tremble all over. "Explain it to me, why?"

– Но почему? – спросила Таня, начиная дрожать всем телом. – Объясни мне, почему?

"Because I don’t like him, that’s all," Kovrin said carelessly, shrugging his shoulders, "but let’s not talk about him: he’s your father."

– Потому, что он мне не симпатичен, вот и все, – небрежно сказал Коврин и пожал плечами, – но не будем говорить о нем: он твой отец.

"I can’t understand it, I can’t!" said Tanya, pressing her temples and staring at one point. "Something incomprehensible, something dreadful is happening in our house. You’ve changed, you’ve become unlike yourself... You, such a clever, extraordinary man, losing your temper over trifles, meddling in petty squabbles... Such small things upset you that sometimes I simply wonder, in disbelief – is this really you? There, there, don’t be angry, don’t be angry," she went on, frightened by her own words, kissing his hands. "You’re clever, kind, noble. You’ll be fair to Father. He’s so good!"

– Не могу, не могу понять! – проговорила Таня, сжимая себе виски и глядя в одну точку. – Что-то непостижимое, ужасное происходит у нас в доме. Ты изменился, стал на себя не похож... Ты, умный, необыкновенный человек, раздражаешься из-за пустяков, вмешиваешься в дрязги... Такие мелочи волнуют тебя, что иной раз просто удивляешься и не веришь: ты ли это? Ну, ну, не сердись, не сердись, – продолжала она, пугаясь своих слов и целуя ему руки. – Ты умный, добрый, благородный. Ты будешь справедлив к отцу. Он такой добрый!

"He isn’t good, he’s good-natured. Vaudeville uncles like your father, with their well-fed, good-humored faces, their extravagant hospitality and their quaintness, used to touch me and amuse me, in stories, in vaudevilles, and in life – now they disgust me. They’re egoists to the marrow. Nothing disgusts me more than their well-fed contentment and that gut-level, purely bovine or swinish optimism of theirs."

– Он не добрый, а добродушный. Водевильные дядюшки, вроде твоего отца, с сытыми добродушными физиономиями, необыкновенно хлебосольные и чудаковатые, когда-то умиляли меня и смешили и в повестях, и в водевилях, и в жизни, теперь же они мне противны. Это эгоисты до мозга костей. Противнее всего мне их сытость и этот желудочный, чисто бычий или кабаний оптимизм.

Tanya sat down on the bed and laid her head on the pillow.

Таня села на постель и положила голову на подушку.

"This is torture," she said, and by her voice one could tell she was already utterly worn out and that it was an effort for her to speak. "Not one peaceful moment since winter... It’s dreadful, God, it’s dreadful! I’m suffering..."

– Это пытка, – проговорила она, и по ее голосу видно было, что она уже крайне утомлена и что ей тяжело говорить. – С самой зимы ни одной покойной минуты... Ведь это ужасно, боже мой! Я страдаю...

"Yes, of course, I’m Herod, and you and your papa are the slaughtered innocents of Egypt. Of course!"

– Да, конечно, я – Ирод, а ты и твой папенька – египетские младенцы. Конечно!

His face struck Tanya as ugly and unpleasant. Hatred and mockery did not suit it. And she had noticed before now that something was missing from his face, as though it had changed along with his hair when he had it cropped. She wanted to say something wounding to him, but she caught herself at once in this hostile feeling, took fright, and left the bedroom.

Его лицо показалось Тане некрасивым и неприятным. Ненависть и насмешливое выражение не шли к нему. Да и раньше она замечала, что на его лице уже чего-то недостает, как будто с тех пор, как он остригся, изменилось и лицо. Ей захотелось сказать ему что-нибудь обидное, но тотчас же она поймала себя на неприязненном чувстве, испугалась и пошла из спальни.

Kovrin was given his own chair. His inaugural lecture was set for the second of December, and a notice to that effect was posted in the university corridor. But on the appointed day he informed the dean of students by telegram that he would not lecture, on account of illness.

Коврин получил самостоятельную кафедру. Вступительная лекция была назначена на второе декабря, и об этом было вывешено объявление в университетском коридоре. Но в назначенный день он известил инспектора студентов телеграммой, что читать лекции не будет по болезни.

Blood was coming from his throat. He spat blood, but on some two occasions a month it flowed heavily, and then he grew extremely weak and fell into a drowsy state. This illness did not especially frighten him, since he knew that his late mother had lived with exactly the same illness for ten years, even longer; and the doctors assured him there was no danger, advising only that he avoid agitation, lead an orderly life, and talk less.

У него шла горлом кровь. Он плевал кровью, но случалось раза два в месяц, что она текла обильно, и тогда он чрезвычайно слабел и впадал в сонливое состояние. Эта болезнь не особенно пугала его, так как ему было известно, что его покойная мать жила точно с такою же болезнью десять лет, даже больше; и доктора уверяли, что это не опасно, и советовали только не волноваться, вести правильную жизнь и поменьше говорить.

In January the lecture again did not take place, for the same reason, and by February it was already too late to open the course. It had to be put off until the following year.

В январе лекция опять не состоялась по той же причине, а в феврале было уже поздно начинать курс. Пришлось отложить до будущего года.

He no longer lived with Tanya, but with another woman, two years his senior, who looked after him as if he were a child. His mood was mild and submissive: he yielded to everything readily, and when Varvara Nikolayevna – so his companion was called – decided to take him to the Crimea, he agreed, though he had a premonition that nothing good would come of the trip.

Жил он уже не с Таней, а с другой женщиной, которая была на два года старше его и ухаживала за ним, как за ребенком. Настроение у него было мирное, покорное: он охотно подчинялся, и когда Варвара Николаевна – так звали его подругу – собралась везти его в Крым, то он согласился, хотя предчувствовал, что из этой поездки не выйдет ничего хорошего.

They arrived in Sevastopol in the evening and put up at a hotel to rest, meaning to go on to Yalta the next day. The journey had worn them both out. Varvara Nikolayevna drank her tea, lay down, and soon fell asleep. But Kovrin did not go to bed. Back at home, an hour before they were to leave for the station, he had received a letter from Tanya and had not brought himself to open it, and now it lay in his breast pocket, and the thought of it troubled him unpleasantly. Honestly, in the depths of his soul, he now considered his marriage to Tanya a mistake, was glad to have parted from her for good, and the memory of that woman, who had ended up turning into something like a walking relic, in whom, it seemed, everything had died except her large, intently searching, intelligent eyes – the memory of her stirred in him only pity and vexation with himself. The handwriting on the envelope reminded him how, some two years back, he had been unjust and cruel, how he had vented on people guilty of nothing his own inner emptiness, boredom, loneliness, and dissatisfaction with life. He remembered too, incidentally, how once he had torn his dissertation and all the articles he had written during his illness into small scraps and thrown them out the window, and how the scraps, blown by the wind, had caught on the trees and the flowers; in every line he had seen strange pretensions with no foundation, reckless bravado, insolence, delusions of grandeur, and it had struck him as though he were reading an account of his own vices; but when the last notebook had been torn up and sent flying out the window, he had suddenly, for no reason, felt bitter and aggrieved, had gone to his wife, and said many unpleasant things to her. God, how he had tormented her! Once, wanting to wound her, he told her that her father had played an unattractive part in their courtship, since he had asked Kovrin to marry her; Yegor Semyonych had overheard this by accident, had run into the room, and in his despair could not get out a single word, only shuffled on the spot and made some strange lowing sound, as if his tongue had failed him, while Tanya, looking at her father, gave a tearing cry and fainted. It had been shameful.

Они приехали в Севастополь вечером и остановились в гостинице, чтобы отдохнуть и завтра ехать в Ялту. Обоих утомила дорога. Варвара Николаевна напилась чаю, легла спать и скоро уснула. Но Коврин не ложился. Еще дома, за час до отъезда на вокзал, он получил от Тани письмо и не решился его распечатать, и теперь оно лежало у него в боковом кармане, и мысль о нем неприятно волновала его. Искренно, в глубине души, свою женитьбу на Тане он считал теперь ошибкой, был доволен, что окончательно разошелся с ней, и воспоминание об этой женщине, которая в конце концов обратилась в ходячие живые мощи, и в которой, как кажется, всё уже умерло, кроме больших, пристально вглядывающихся, умных глаз, воспоминание о ней возбуждало в нем одну только жалость и досаду на себя. Почерк на конверте напомнил ему, как он года два назад был несправедлив и жесток, как вымещал на ни в чем не повинных людях свою душевную пустоту, скуку, одиночество и недовольство жизнью. Кстати же он вспомнил, как однажды он рвал на мелкие клочки свою диссертацию и все статьи, написанные за время болезни, и как бросал в окно, и клочки, летая по ветру, цеплялись за деревья и цветы; в каждой строчке видел он странные, ни на чем не основанные претензии, легкомысленный задор, дерзость, манию величия, и это производило на него такое впечатление, как будто он читал описание своих пороков; но когда последняя тетрадка была разорвана и полетела в окно, ему почему-то вдруг стало досадно и горько, он пошел к жене и наговорил ей много неприятного. Боже мой, как он изводил ее! Однажды, желая причинить ей боль, он сказал ей, что ее отец играл в их романе непривлекательную роль, так как просил его жениться на ней; Егор Семеныч нечаянно подслушал это, вбежал в комнату и с отчаяния не мог выговорить ни одного слова, и только топтался на одном месте и как-то странно мычал, точно у него отнялся язык, а Таня, глядя на отца, вскрикнула раздирающим голосом и упала в обморок. Это было безобразно.

All of this came back to him at the sight of the familiar handwriting. Kovrin went out onto the balcony; the weather was still and warm, and there was a smell of the sea. The lovely bay held the reflection of the moon and the lights and had a color hard to put a name to. It was a soft, tender blend of blue and green; in places the water had the color of blue vitriol, and in places it seemed as though the moonlight had thickened and filled the bay in place of water – and altogether, what harmony of colors, what a peaceful, calm, lofty mood it made!

Всё это приходило на память при взгляде на знакомый почерк. Коврин вышел на балкон; была тихая теплая погода, и пахло морем. Чудесная бухта отражала в себе луну и огни и имела цвет, которому трудно подобрать название. Это было нежное и мягкое сочетание синего с зеленым; местами вода походила цветом на синий купорос, а местами, казалось, лунный свет сгустился и вместо воды наполнял бухту, а в общем какое согласие цветов, какое мирное, покойное и высокое настроение!

On the floor below, beneath the balcony, the windows must have been open, for women’s voices and laughter carried up clearly. It seemed there was some gathering going on down there.

В нижнем этаже, под балконом, окна, вероятно, были открыты, потому что отчетливо слышались женские голоса и смех. По-видимому, там была вечеринка.

Kovrin forced himself, opened the letter, and, going into his room, read:

Коврин сделал над собой усилие, распечатал письмо и, войдя к себе в номер, прочел:

"My father has just died. I owe this to you, since you killed him. Our garden is dying, strangers are already running it, that is, the very thing my poor father feared so much has come to pass. This too I owe to you. I hate you with all my soul and wish you would die as soon as possible. Oh, how I suffer! An unbearable pain is burning my soul... Be cursed. I took you for an extraordinary man, for a genius, I fell in love with you, but you turned out to be mad..."

"Сейчас умер мой отец. Этим я обязана тебе, так как ты убил его. Наш сад погибает, в нем хозяйничают уже чужие, то есть происходит то самое, чего так боялся бедный отец. Этим я обязана тоже тебе. Я ненавижу тебя всею моею душой и желаю, чтобы ты скорее погиб. О, как я страдаю! Мою душу жжет невыносимая боль... Будь ты проклят. Я приняла тебя за необыкновенного человека, за гения, я полюбила тебя, но ты оказался сумасшедшим..."

Kovrin could read no further; he tore the letter up and threw it down. A restlessness close to fear took hold of him. Behind the screen Varvara Nikolayevna lay sleeping, and he could hear her breathing; from the floor below came women’s voices and laughter, but he had the feeling that in the whole hotel there was not another living soul besides himself. Because poor Tanya, crushed by grief, had cursed him in her letter and wished him dead, he felt a chill of dread, and he glanced now and again at the door, as if afraid that the unknown force which in the space of a mere two years had wrought such ruin in his own life and in the lives of those close to him might come in and take charge of him once more.

Коврин не мог дальше читать, изорвал письмо и бросил. Им овладело беспокойство, похожее на страх. За ширмами спала Варвара Николаевна, и слышно было, как она дышала; из нижнего этажа доносились женские голоса и смех, но у него было такое чувство, как будто во всей гостинице кроме него не было ни одной живой души. Оттого, что несчастная, убитая горем Таня в своем письме проклинала его и желала его погибели, ему было жутко, и он мельком взглядывал на дверь, как бы боясь, чтобы не вошла в номер и не распорядилась им опять та неведомая сила, которая в какие-нибудь два года произвела столько разрушений в его жизни и в жизни близких.

He already knew from experience that when his nerves grew unsettled, the best remedy was work. He had only to sit down at the table and force himself, whatever it cost, to fix his mind on some single thought. He took from his red portfolio a notebook in which he had sketched an outline for a small compilatory piece of work, devised in case he should find the Crimea dull without occupation. He sat down at the table and busied himself with this outline, and it seemed to him that his calm, submissive, indifferent mood was returning. The notebook with its outline led him even to reflect on the vanity of worldly things. He thought of how much life demands in exchange for the paltry or altogether ordinary goods it can give a man. For example, in order to obtain a chair by the age of forty, to be an ordinary professor, expounding in a flat, dull, heavy style ideas that were, moreover, someone else’s – in a word, in order to attain the standing of a mediocre scholar, he, Kovrin, had needed to study for fifteen years, to work day and night, to endure a grave mental illness, to live through an unsuccessful marriage, and to commit a great many follies and injustices which it would be pleasant not to remember. Kovrin now saw clearly that he was a mediocrity, and accepted this readily, since, in his view, every man ought to be content with what he is.

Он уже по опыту знал, что когда разгуляются нервы, то лучшее средство от них – это работа. Надо сесть за стол и заставить себя, во что бы то ни стало, сосредоточиться на одной какой-нибудь мысли. Он достал из своего красного портфеля тетрадку, на которой был набросан конспект небольшой компилятивной работы, придуманной им на случай, если в Крыму покажется скучно без дела. Он сел за стол и занялся этим конспектом, и ему казалось, что к нему возвращается его мирное, покорное, безразличное настроение. Тетрадка с конспектом навела даже на размышление о суете мирской. Он думал о том, как много берет жизнь за те ничтожные или весьма обыкновенные блага, какие она может дать человеку. Например, чтобы получить под сорок лет кафедру, быть обыкновенным профессором, излагать вялым, скучным, тяжелым языком обыкновенные и притом чужие мысли, – одним словом, для того, чтобы достигнуть положения посредственного ученого, ему, Коврину, нужно было учиться пятнадцать лет, работать дни и ночи, перенести тяжелую психическую болезнь, пережить неудачный брак и проделать много всяких глупостей и несправедливостей, о которых приятно было бы не помнить. Коврин теперь ясно сознавал, что он – посредственность, и охотно мирился с этим, так как, по его мнению, каждый человек должен быть доволен тем, что он есть.

The outline had very nearly calmed him, but the torn letter showed white on the floor and kept him from concentrating. He rose from the table, gathered up the scraps of the letter, and threw them out the window, but a light wind blew in off the sea and scattered the scraps over the windowsill. Once more the restlessness close to fear took hold of him, and again it seemed there was not one living soul in the whole hotel besides himself... He went out onto the balcony. The bay, as if alive, gazed up at him with countless blue, azure, turquoise, and fiery eyes, and beckoned him. It was, in truth, hot and close, and a swim would not have gone amiss.

Конспект совсем было успокоил его, но разорванное письмо белело на полу и мешало ему сосредоточиться. Он встал из-за стола, подобрал клочки письма и бросил в окно, но подул с моря легкий ветер, и клочки рассыпались по подоконнику. Опять им овладело беспокойство, похожее на страх, и стало казаться, что во всей гостинице кроме него нет ни одной души... Он вышел на балкон. Бухта, как живая, глядела на него множеством голубых, синих, бирюзовых и огненных глаз и манила к себе. В самом деле, было жарко и душно и не мешало бы выкупаться.

Suddenly, on the floor below, under the balcony, a violin struck up, and two tender women’s voices began to sing. It was something familiar. The romance they were singing down there told of a girl, sick with imagining things, who heard mysterious sounds in the garden at night and decided they were a sacred harmony, incomprehensible to us mortals... Kovrin’s breath caught, his heart tightened with sorrow, and a wonderful, sweet joy, which he had long since forgotten, trembled in his chest.

Вдруг в нижнем этаже под балконом заиграла скрипка, и запели два нежных женских голоса. Это было что-то знакомое. В романсе, который пели внизу, говорилось о какой-то девушке, больной воображением, которая слышала ночью в саду таинственные звуки и решила, что это гармония священная, нам, смертным, непонятная... У Коврина захватило дыхание, и сердце сжалось от грусти, и чудесная, сладкая радость, о которой он давно уже забыл, задрожала в его груди.

A tall black column, like a whirlwind or a waterspout, appeared on the far shore of the bay. It moved across the bay toward the hotel with dreadful speed, growing smaller and darker as it came, and Kovrin barely had time to step aside and clear its path... The monk, his gray head bare, his black brows dark, barefoot, his arms crossed on his chest, swept past and stopped in the middle of the room.

Черный высокий столб, похожий на вихрь или смерч, показался на том берегу бухты. Он с страшною быстротой двигался через бухту по направлению к гостинице, становясь все меньше и темнее, и Коврин едва успел посторониться, чтобы дать дорогу... Монах с непокрытою седою головой и с черными бровями, босой, скрестивши на груди руки, пронесся мимо и остановился среди комнаты.

"Why didn’t you believe me?" he asked reproachfully, looking at Kovrin with tenderness. "If you had believed me then, that you were a genius, you would not have spent these last two years so joylessly and so meagerly."

– Отчего ты не поверил мне? – спросил он с укоризной, глядя ласково на Коврина. – Если бы ты поверил мне тогда, что ты гений, то эти два года ты провел бы не так печально и скудно.

Kovrin already believed that he was chosen of God and a genius; he vividly recalled all his former conversations with the black monk and wanted to speak, but blood was pouring from his throat straight onto his chest, and, not knowing what to do, he ran his hands over his chest, and his cuffs grew wet with blood. He wanted to call Varvara Nikolayevna, who lay asleep behind the screen, made an effort, and got out:

Коврин уже верил тому, что он избранник божий и гений, он живо припомнил все свои прежние разговоры с черным монахом и хотел говорить, но кровь текла у него из горла прямо на грудь, и он, не зная, что делать, водил руками по груди, и манжетки стали мокрыми от крови. Он хотел позвать Варвару Николаевну, которая спала за ширмами, сделал усилие и проговорил:

"Tanya!"

– Таня!

He fell to the floor, and, raising himself on his hands, called again:

Он упал на пол и, поднимаясь на руки, опять позвал:

"Tanya!"

– Таня!

He called for Tanya, called for the great garden with its splendid flowers sprinkled with dew, called for the park, the pines with their shaggy roots, the field of rye, his wonderful scholarship, his youth, his daring, his joy, called for life, which had been so beautiful. He saw, on the floor beside his own face, a great pool of blood, and from weakness could no longer utter a single word, but an inexpressible, boundless happiness filled his whole being. Below, under the balcony, they were playing the serenade, and the black monk whispered to him that he was a genius, and that he was dying only because his frail human body had lost its balance at last and could no longer serve as a vessel for a genius.

Он звал Таню, звал большой сад с роскошными цветами, обрызганными росой, звал парк, сосны с мохнатыми корнями, ржаное поле, свою чудесную науку, свою молодость, смелость, радость, звал жизнь, которая была так прекрасна. Он видел на полу около своего лица большую лужу крови и не мог уже от слабости выговорить ни одного слова, но невыразимое, безграничное счастье наполняло все его существо. Внизу под балконом играли серенаду, а черный монах шептал ему, что он гений и что он умирает потому только, что его слабое человеческое тело уже утеряло равновесие и не может больше служить оболочкой для гения.

When Varvara Nikolayevna woke and came out from behind the screen, Kovrin was already dead, and on his face a blissful smile had set.

Когда Варвара Николаевна проснулась и вышла из-за ширм, Коврин был уже мертв, и на лице его застыла блаженная улыбка.

The Black Monk

Cite this passage

Support this project