From the Notes of a Hot-Tempered Man
Из записок вспыльчивого человека
Headnote
1 From the Notes of a Hot-Tempered Man (“Iz zapisok vspyl\-chivogo cheloveka”) appeared in Oskolki (Fragments) in 1887, over Chekhov’s early comic pseudonym. It belongs to his "dacha summer" vein: a mock-diary told entirely in short, dated or loosely sequential entries, in which a self-important narrator records his own undoing without ever noticing it. The story is anchored to a real event – the solar eclipse of 7 August (Old Style) 1887, which Chekhov and much of Russia actually observed – giving the comic diary form an unusually precise, almost journalistic date-stamp inside an otherwise timeless summer-cottage farce.
2 The narrator, Nikolai Andreich, is a would-be serious scholar – he is writing a solemn dissertation on "The Past and Future of the Dog Tax" – who is steadily, comically besieged by the marriageable young ladies of the dacha colony and their mothers. Every attempt to return to his desk is interrupted by a walk, a berry-cleaning session, a forced dinner, a mushroom expedition, or a tearful confession, until the eclipse itself – his one chance at genuine, useful work – is likewise devoured by female attention he insists he does not want. The comedy turns entirely on the gap between his self-image (a serious, philosophical, dangerously hot-tempered man who will not be trifled with) and his total passivity: he threatens explosions that never come, and by the final entries he has been married off between one entry and the next, the wedding itself skipped over in a row of dots. The dissertation is never written; the "hot temper" never once actually erupts.
I am a serious man, and my mind has a philosophical bent. By profession I am a financier; I am studying financial law and writing a dissertation entitled: "The Past and Future of the Dog Tax." You will agree that I decidedly have no business with young ladies, romances, the moon, and other such nonsense.
Я человек серьезный, и мой мозг имеет направление философское. По профессии я финансист, изучаю финансовое право и пишу диссертацию под заглавием: "Прошедшее и будущее собачьего налога". Согласитесь, что мне решительно нет никакого дела до девиц, романсов, луны и прочих глупостей.
Morning. Ten o’clock. My maman pours me a cup of coffee. I drink it and go out onto the little balcony, meaning to set to work on my dissertation at once. I take a clean sheet of paper, dip my pen in the ink, and write out the title: "The Past and Future of the Dog Tax." After thinking a little, I write: "Historical Survey. Judging by certain hints found in Herodotus and Xenophon, the dog tax traces its origin to..."
Утро. Десять часов. Моя maman наливает мне стакан кофе. Я выпиваю и выхожу на балкончик, чтобы тотчас же приняться за диссертацию. Беру чистый лист бумаги, макаю перо в чернила и вывожу заглавие: "Прошедшее и будущее собачьего налога". Немного подумав, пишу: "Исторический обзор. Судя по некоторым намекам, имеющимся у Геродота и Ксенофонта, собачий налог ведет свое начало от..."
But just then I hear highly suspicious footsteps. I look down from the balcony and see a young lady with a long face and a long waist. Her name, I believe, is Nadenka, or Varenka – though it makes decidedly no difference which. She is looking for something, pretends not to notice me, and hums:
Но тут слышу в высшей степени подозрительные шаги. Гляжу с балкончика вниз и вижу девицу с длинным лицом и с длинной талией. Зовут ее, кажется, Наденька, или Варенька, что, впрочем, решительно всё равно. Она что-то ищет, делает вид, что не замечает меня, и напевает:
Do you remember that melody, so full of languor...
Помнишь ли ты тот напев, неги полный...
I read over what I have written and mean to go on, but just then the young lady pretends to have noticed me, and says in a mournful voice:
Я прочитываю то, что написал, хочу продолжать, но тут девица делает вид, что заметила меня, и говорит печальным голосом:
"Good day, Nikolai Andreich! Only imagine what a misfortune has befallen me! Yesterday, while out walking, I lost the little charm off my bracelet!"
– Здравствуйте, Николай Андреич! Представьте, какое у меня несчастье! Вчера гуляла и потеряла больбошку с браслета!
I read over the beginning of my dissertation once more, correct the little tail on the letter "b," and mean to go on, but the young lady will not let up.
Перечитываю еще раз начало своей диссертации, поправляю хвостик у буквы "б" и хочу продолжать, но девица не унимается.
"Nikolai Andreich," she says, "be so kind as to see me home. The Karelins have such an enormous dog that I don’t dare go alone."
– Николай Андреич, – говорит она, – будьте любезны, проводите меня домой. У Карелиных такая громадная собака, что я не решаюсь идти одна.
There is nothing for it; I put down my pen and go down. Nadenka, or Varenka, takes my arm, and we set off toward her cottage.
Делать нечего, кладу перо и схожу вниз. Наденька, или Варенька, берет меня под руку, и мы направляемся к ее даче.
Whenever it falls to my lot to walk arm in arm with a lady or a young girl, for some reason I always feel like a hook on which someone has hung a heavy fur coat; Nadenka, or Varenka, meanwhile – a passionate nature, between ourselves (her grandfather was an Armenian) – has the gift of hanging on your arm with the whole weight of her body and clinging to your side like a leech. And so we walk on... Passing the Karelins’, I see the big dog, which reminds me of the dog tax. I recall my unfinished work with longing and sigh.
Когда на мою долю выпадает обязанность ходить под руку с дамой или девицей, то почему-то всегда я чувствую себя крючком, на который повесили большую шубу; Наденька же, или Варенька, натура, между нами говоря, страстная (дед ее был армянин), обладает способностью нависать на вашу руку всею тяжестью своего тела и, как пиявка, прижиматься к боку. И так мы идем... Проходя мимо Карелиных, я вижу большую собаку, которая напоминает мне о собачьем налоге. Я с тоской вспоминаю о начатом труде и вздыхаю.
"What are you sighing about?" asks Nadenka, or Varenka, and heaves a sigh herself.
– О чем вы вздыхаете? – спрашивает Наденька, или Варенька, и сама испускает вздох.
Here I must make a reservation. Nadenka, or Varenka (now I recall that her name, I believe, is Mashenka), has somehow got it into her head that I am in love with her, and therefore considers it a duty of common humanity always to look at me with compassion and to treat my heart’s wound with words.
Тут я должен сделать оговорку. Наденька, или Варенька (теперь я припоминаю, что ее зовут, кажется, Машенькой), откуда-то вообразила, что я в нее влюблен, а потому считает долгом человеколюбия всегда глядеть на меня с состраданием и лечить словесно мою душевную рану.
"Listen," she says, stopping, "I know why you are sighing. You are in love, yes! But I beg you, in the name of our friendship, believe me – that girl whom you love deeply respects you! She cannot repay your love in kind, but is it her fault that her heart has long belonged to another?"
– Послушайте, – говорит она, останавливаясь, – я знаю, отчего вы вздыхаете. – Вы любите, да! Но прошу вас именем нашей дружбы, верьте, та девушка, которую вы любите, глубоко уважает вас! За вашу любовь она не может платить вам тем же, но виновата ли она, что сердце ее давно уже принадлежит другому?
Mashenka’s nose turns red and swells, her eyes fill with tears; she evidently expects an answer from me, but, fortunately, we have already arrived... On the terrace sits Mashenka’s maman, a kind woman, but full of prejudices; glancing at her daughter’s agitated face, she fixes a long look on me and sighs, as though wishing to say: "Ah, young people, you can’t even conceal it!" Besides her, several parti-colored young ladies are sitting on the terrace, and among them my neighbor at the cottage, a retired officer wounded in the last war in the left temple and the right thigh. This unfortunate man, like myself, has set himself the goal of devoting this summer to literary labor. He is writing "Memoirs of a Military Man." Like me, he sets to work every morning on his estimable task, but no sooner has he managed to write "I was born in..." than some Varenka or Mashenka appears beneath his little balcony, and the wounded servant of God is taken into custody.
Нос Машеньки краснеет и пухнет, глаза наливаются слезами; она, по-видимому, ждет от меня ответа, но, к счастью, мы уже пришли... На террасе сидит Машенькина maman, женщина добрая, но с предрассудками; взглянув на взволнованное лицо дочери, она останавливает на мне долгий взгляд и вздыхает, как бы желая сказать: "Ах, молодежь, даже скрыть не умеете!" Кроме нее на террасе сидят несколько разноцветных девиц и между ними мой сосед по даче, отставной офицер, раненный в последнюю войну в левый висок и в правое бедро. Этот несчастный, подобно мне, задался целью посвятить это лето литературному труду. Он пишет "Мемуары военного человека". Подобно мне, он каждое утро принимается за свою почтенную работу, но едва только успеет написать: "Я родился в...", как под балкончик является какая-нибудь Варенька, или Машенька, и раненый раб божий берется под стражу.
Everyone on the terrace is cleaning some sort of vulgar berry for jam. I bow and mean to leave, but the parti-colored young ladies snatch up my hat with squeals and insist that I stay. I sit down. I am handed a plate of berries and a hairpin. I begin cleaning them.
Все сидящие на террасе чистят для варенья какую-то пошлую ягоду. Я раскланиваюсь и хочу уходить, но разноцветные девицы с визгом хватают мою шляпу и требуют, чтобы я остался. Я сажусь. Мне подают тарелку с ягодой и шпильку. Начинаю чистить.
The parti-colored young ladies talk on the subject of men. Such-and-such is handsome, such-and-such is good-looking but not likable, a third is plain-looking but likable, a fourth would not be bad if his nose did not resemble a thimble, and so on.
Разноцветные девицы говорят на тему о мужчинах. Такой-то хорошенький, такой-то красив, но не симпатичен, третий некрасив, но симпатичен, четвертый был бы недурен, если бы его нос не походил на наперсток, и т. д.
"And you, m-r Nicolas," Varenka’s maman addresses me, "are plain, but likable... There is something in your face... Though," she sighs, "in a man the main thing is not looks, but intellect..."
– А вы, m-r Nicolas, – обращается ко мне Варенькина maman, – некрасивы, но симпатичны... В вашем лице что-то есть... Впрочем, – вздыхает она, – в мужчине главное не красота, а ум...
The young ladies sigh and lower their eyes... They too agree that in a man the main thing is not looks, but intellect. I glance sidelong at myself in the mirror, to be sure just how likable I am. I see a shaggy head, a shaggy beard, mustache, eyebrows, hair on the cheeks, hair under the eyes – a whole forest, out of which, like a watchtower, peers my substantial nose. Handsome, nothing to say!
Девицы вздыхают и потупляют взоры... Они тоже согласны, что в мужчине главное не красота, а ум. Я косо поглядываю на себя в зеркало, чтобы убедиться, насколько я симпатичен. Вижу косматую голову, косматую бороду, усы, брови, волосы на щеках, волосы под глазами – целая роща, из которой на манер каланчи выглядывает мой солидный нос. Хорош, нечего сказать!
"Though, Nicolas, you will win through by your qualities of soul," sighs Nadenka’s maman, as if to reinforce some secret thought of her own.
– Впрочем, Nicolas, вы возьмете своими душевными качествами, – вздыхает Наденькина maman, как бы подкрепляя какую-то свою тайную мысль.
And Nadenka suffers on my account, but at the same time the awareness that a man in love with her is sitting opposite evidently affords her the keenest pleasure. Having finished with the men, the young ladies talk of love. After a long conversation about love, one of the young ladies gets up and leaves. Those who remain begin picking the departed one’s bones clean. All agree that she is stupid, insufferable, ugly, that her shoulder blade is not in the right place.
А Наденька страдает за меня, но в то же время сознание, что против сидит влюбленный в нее человек, доставляет ей, по-видимому, величайшее наслаждение. Покончив с мужчинами, девицы говорят о любви. После длинного разговора о любви одна из девиц встает и уходит. Оставшиеся начинают перемывать косточки ушедшей. Все находят, что она глупа, несносна, безобразна, что у нее лопатка не на месте.
But now, thank God, the maid at last comes, sent by my maman, and calls me to dinner. Now I can leave this unpleasant company and go on with my dissertation. I rise and take my leave. Varenka’s maman, Varenka herself, and the parti-colored young ladies surround me and declare that I have no right whatever to leave, since I gave them my word of honor yesterday to dine with them, and after dinner to go into the woods for mushrooms. I bow and sit down again... In my soul hatred is seething; I feel that in another minute I shall not answer for myself, an explosion will occur, but delicacy and the fear of breaching good form compel me to obey the ladies. And I obey.
Но вот, слава богу, идет наконец горничная, посланная моею maman, и зовет меня обедать. Теперь я могу оставить неприятное общество и идти продолжать свою диссертацию. Встаю и раскланиваюсь. Варенькина maman, сама Варенька и разноцветные девицы окружают меня и заявляют, что я не имею никакого права уходить, так как дал им вчера честное слово обедать с ними, а после обеда идти в лес за грибами. Кланяюсь и сажусь... В душе моей кипит ненависть, я чувствую, что еще минута и – я за себя не ручаюсь, произойдет взрыв, но деликатность и боязнь нарушить хороший тон заставляют меня повиноваться дамам. И я повинуюсь.
We sit down to dinner. The wounded officer, whose jaws have locked from his temple wound, eats with the air of a man who has been bridled and has a bit in his mouth. I roll little balls of bread, think about the dog tax, and, knowing my hot temper, try to keep silent. Nadenka looks at me with compassion. Cold kvass soup, tongue with peas, roast chicken, and stewed fruit. I have no appetite, but out of delicacy I eat. After dinner, when I am standing alone on the terrace smoking, Mashenka’s maman comes up to me, presses my hands, and says, breathlessly:
Садимся обедать. Раненый офицер, у которого от раны в висок образовалось сведение челюстей, ест с таким видом, как будто бы он зануздан и имеет во рту удила. Я катаю шарики из хлеба, думаю о собачьем налоге и, зная свой вспыльчивый характер, стараюсь молчать. Наденька глядит на меня с состраданием. Окрошка, язык с горошком, жареная курица и компот. Аппетита нет, но я из деликатности ем. После обеда, когда я один стою на террасе и курю, ко мне подходит Машенькина maman, сжимает мои руки и говорит, задыхаясь:
"But do not despair, Nicolas... Such a heart... such a heart!"
– Но вы не отчаивайтесь, Nicolas... Это такое сердце... такое сердце!
We go into the woods for mushrooms... Varenka hangs on my arm and clings to my side. I suffer unbearably, but endure it.
Идем в лес по грибы... Варенька виснет на моей руке и присасывается к боку. Страдаю невыносимо, но терплю.
We enter the woods.
Входим в лес.
"Listen, m-r Nicolas," sighs Nadenka, "why are you so sad? Why are you silent?"
– Послушайте, m-r Nicolas, – вздыхает Наденька, – отчего вы так грустны? Отчего вы молчите?
Strange girl: what, indeed, could I talk to her about? What do we have in common?
Странная девушка: о чем же я могу говорить с ней? Что у нас общего?
"Well, say something..." she begs.
– Ну, скажите что-нибудь... – просит она.
I begin casting about for something popular, within her comprehension. After thinking, I say:
Я начинаю придумывать что-нибудь популярное, доступное ее пониманию. Подумав, говорю:
"The destruction of forests does enormous harm to Russia..."
– Лесоистребление приносит громадный вред России...
"Nicolas!" sighs Varenka, and her nose turns red. "Nicolas, I see you avoid an open conversation... You seem to wish to punish me with your silence... Your feeling goes unanswered, and you wish to suffer in silence, alone... it is terrible, Nicolas!" she exclaims, impulsively seizing my arm, and I see her nose beginning to swell. "What would you say if that girl whom you love offered you eternal friendship?"
– Nicolas! – вздыхает Варенька, и нос ее краснеет. – Nicolas, я вижу, вы избегаете откровенного разговора... Вы как будто желаете казнить своим молчанием... Вам не отвечают на ваше чувство, и вы хотите страдать молча, в одиночку... это ужасно, Nicolas! – восклицает она, порывисто хватая меня за руку, и я вижу, как ее нос начинает пухнуть. – Что бы вы сказали, если бы та девушка, которую вы любите, предложила вам вечную дружбу?
I mutter something incoherent, because I decidedly do not know what to say to her... For pity’s sake: in the first place, I am not in love with any girl, and in the second, what possible use could I have for eternal friendship? In the third place, I am very hot-tempered. Mashenka, or Varenka, covers her face with her hands and says under her breath, as though to herself:
Я бормочу что-то несвязное, потому что решительно не знаю, что сказать ей... Помилуйте: во-первых, никакой девушки я не люблю и, во-вторых, для чего бы мне могла понадобиться вечная дружба? В-третьих, я очень вспыльчив. Машенька, или Варенька, закрывает лицо руками и говорит вполголоса, как бы про себя:
"He is silent... Evidently he wants a sacrifice from me. How can I love him, if I still love another? Yet... I shall think it over... Very well, I shall think it over... I shall gather all the strength of my soul and, perhaps, at the cost of my own happiness, save this man from suffering!"
– Он молчит... Очевидно, он хочет жертвы с моей стороны. Не могу же я любить его, если я всё еще люблю другого! Впрочем... я подумаю... Хорошо, я подумаю... Я соберу все силы моей души и, быть может, ценою своего счастья спасу этого человека от страданий!
I understand nothing. Some sort of cabalism. We walk on and gather mushrooms. We are silent the whole time. On Nadenka’s face is an expression of inner struggle. I hear dogs barking: this reminds me of my dissertation, and I sigh loudly. Through the trunks of the trees I see the wounded officer. The poor fellow limps agonizingly from side to side: on the right his wounded thigh, on the left one of the parti-colored young ladies hanging on him. His face expresses resignation to fate.
Ничего не понимаю. Какая-то кабалистика. Идем дальше и собираем грибы. Все время молчим. На лице у Наденьки выражение душевной борьбы. Слышен лай собак: это мне напоминает о моей диссертации, и я громко вздыхаю. Сквозь стволы деревьев я вижу раненого офицера. Бедняга мучительно хромает направо и налево: справа у него раненое бедро, слева висит одна из разноцветных девиц. Лицо выражает покорность судьбе.
From the woods we go back to the cottage for tea, then play croquet and listen as one of the parti-colored young ladies sings a romance: "No, you do not love me! No! No!.." At the word "no" she twists her mouth clear to her ear.
Из леса идем обратно на дачу пить чай, затем играем в крокет и слушаем, как одна из разноцветных девиц поет романс: "Нет, не любишь ты! Нет! Нет!.." При слове "нет" она кривит рот до самого уха.
"Charmant!Charming! (French)." moan the other young ladies. "Charmant!"
– Charmant! Прелестно! (франц.). – стонут остальные девицы. – Charmant!
Evening comes on. The repulsive moon crawls out from behind the bushes. There is stillness in the air, and it smells unpleasantly of fresh hay. I take my hat and mean to leave.
Наступает вечер. Из-за кустов выползает отвратительная луна. В воздухе тишина и неприятно пахнет свежим сеном. Беру шляпу и хочу уходить.
"I must tell you something," Mashenka whispers to me significantly. "Do not go."
– Мне нужно вам сообщить кое-что, – значительно шепчет мне Машенька. – Не уходите.
I sense something ill-omened, but out of delicacy I stay. Mashenka takes my arm and leads me somewhere down the avenue. Now her whole figure expresses struggle. She is pale, breathing heavily, and seems bent on tearing off my right arm. What is wrong with her?
Предчувствую что-то недоброе, но из деликатности остаюсь. Машенька берет меня под руку и ведет куда-то по аллее. Теперь уж вся фигура ее выражает борьбу. Она бледна, тяжело дышит и, кажется, намерена оторвать у меня правую руку. Что с ней?
"Listen..." she mutters. "No, I cannot... No..."
– Послушайте... – бормочет она. – Нет, не могу... Нет...
She wants to say something, but hesitates. But now I see by her face that she has made up her mind. Her eyes flashing, her nose swollen, she seizes my arm and says quickly:
Она хочет что-то сказать, но колеблется. Но вот по лицу ее я вижу, что она решилась. Сверкнув глазами, с опухшим носом, она хватает меня за руку и говорит быстро:
"Nicolas, I am yours! I cannot love you, but I promise you fidelity!"
– Nicolas, я ваша! Любить вас не могу, но обещаю вам верность!
Then she presses herself to my chest and suddenly springs back.
Затем она прижимается к моей груди и вдруг отскакивает.
"Someone is coming..." she whispers. "Farewell... Tomorrow at eleven o’clock I shall be in the summerhouse... Farewell!"
– Кто-то идет... – шепчет она. – Прощай... Завтра в 11 часов буду в беседке... Прощай!
And she vanishes. Understanding nothing, feeling a tormenting throb of the heart, I go home. "The Past and Future of the Dog Tax" awaits me, but I can no longer work. I am enraged. One might even say I am terrible. Devil take it, I shall not allow myself to be treated like a boy! I am hot-tempered, and it is dangerous to trifle with me! When the maid comes in to call me to supper, I shout at her: "Get out!" Such hot temper bodes little good.
И она исчезает. Ничего не понимая, чувствуя мучительное сердцебиение, я иду к себе домой. Меня ждет "Прошедшее и будущее собачьего налога", но работать я уже не могу. Я взбешен. Можно даже сказать, я ужасен. Чёрт возьми, я не позволю обращаться со мной, как с мальчишкой! Я вспыльчив, и шутить со мной опасно! Когда входит ко мне горничная звать меня к ужину, я кричу ей: "Подите вон!" Такая вспыльчивость обещает мало хорошего.
The next morning. The weather is dacha weather – that is, the temperature below zero, a sharp cold wind, rain, mud, and a smell of mothballs, because my maman has taken her fur wraps out of the trunk. A devilish morning. It is, as it happens, the 7th of August, 1887, the day of the solar eclipse. I must observe that during an eclipse each of us can be of enormous use without being an astronomer. Thus each of us can: 1) determine the diameter of the sun and moon, 2) draw the corona of the sun, 3) measure the temperature, 4) observe the animals and plants at the moment of the eclipse, 5) record one’s own impressions, and so on. This is so important that I have for the time being set aside "The Past and Future of the Dog Tax" and resolved to observe the eclipse. We all rose very early. I divided the whole coming task thus: I would determine the diameter of the sun and moon, the wounded officer would draw the corona, and everything else the parti-colored young ladies and Mashenka would take upon themselves. So we have all gathered and are waiting.
На другой день утром. Погода дачная, то есть температура ниже нуля, резкий, холодный ветер, дождь, грязь и запах нафталина, потому что моя maman повынимала из сундука свои салопы. Чертовское утро. Это как раз 7-е августа 1887 года, когда было затмение солнца. Надо вам заметить, что во время затмения каждый из нас может принести громадную пользу, не будучи астрономом. Так, каждый из нас может: 1) определить диаметр солнца и луны, 2) нарисовать корону солнца, 3) измерить температуру, 4) наблюдать в момент затмения животных и растения, 5) записать собственные впечатления и т. д. Это так важно, что я пока оставил в стороне "Прошедшее и будущее собачьего налога" и решил наблюдать затмение. Все мы встали очень рано. Весь предстоящий труд я поделил так: я определю диаметр солнца и луны, раненый офицер нарисует корону, всё же остальное возьмут на себя Машенька и разноцветные девицы. Вот все мы собрались и ждем.
"Why do eclipses happen?" asks Mashenka.
– Отчего бывает затмение? – спрашивает Машенька.
I answer:
Я отвечаю:
"Solar eclipses occur when the moon, revolving in the plane of the ecliptic, comes to lie on the line joining the centers of the sun and the earth."
– Солнечные затмения происходят в том случае, когда луна, обращаясь в плоскости эклиптики, помещается на линии, соединяющей центры солнца и земли.
"And what does ’ecliptic’ mean?"
– А что значит эклиптика?
I explain. Mashenka, having listened attentively, asks:
Я объясняю. Машенька, внимательно выслушав, спрашивает:
"Can one see, through smoked glass, the line joining the centers of the sun and the earth?"
– Можно ли сквозь копченое стекло увидеть линию, соединяющую центры солнца и земли?
I answer her that this line is drawn mentally.
Я отвечаю ей, что эта линия проводится умственно.
"If it is mental," wonders Varenka, "then how can the moon settle upon it?"
– Если она умственная, – недоумевает Варенька, – то как же на ней может поместиться луна?
I do not answer. I feel my liver beginning to swell from this naive question.
Не отвечаю. Я чувствую, как от этого наивного вопроса начинает увеличиваться моя печень.
"All this is nonsense," says Varenka’s maman. "One cannot know what will be, and besides, you have never once been in the sky, so how do you know what will happen with the moon and the sun? It is all fancy."
– Всё это вздор, – говорит Варенькина maman. – Нельзя знать того, что будет, и к тому же вы ни разу не были на небе, почему же вы знаете, что будет с луной и солнцем? Всё это фантазии.
But now a black spot creeps over the sun. General consternation. Cows, sheep, and horses, tails raised and bellowing, dashed about the field in terror. Dogs howled. Bedbugs, imagining that night had fallen, crawled out of their crevices and began biting those who were asleep. A deacon, who was just then bringing cucumbers home to himself from his kitchen garden, took fright, leapt out of his cart, and hid under a bridge, while his horse drove the cart into a stranger’s yard, where the cucumbers were eaten by pigs. The excise officer, who had spent the night away from home at the house of one of the lady summer residents, ran out in nothing but his underclothes and, rushing into the crowd, shouted in a wild voice:
Но вот черное пятно надвигается на солнце. Всеобщее смятение. Коровы, овцы и лошади, задрав хвосты и ревя, в страхе носились по полю. Собаки выли. Клопы, вообразив, что настала ночь, вылезли из щелей и начали кусать тех, кто спал. Дьякон, который в это время вез к себе из огорода огурцы, ужаснувшись, выскочил из телеги и спрятался под мост, а его лошадь въехала с телегой в чужой двор, где огурцы были съедены свиньями. Акцизный, ночевавший не дома, а у одной дачницы, выскочил в одном нижнем белье и, вбежав в толпу, закричал диким голосом:
"Save yourselves who can!"
– Спасайся, кто может!
Many of the lady summer residents, even the young and pretty ones, roused by the noise, ran out into the street without putting on their shoes. Much more of this sort of thing happened, which I shall not venture to relate.
Многие дачницы, даже молодые и красивые, разбуженные шумом, выскочили на улицу, не надев башмаков. Произошло еще много такого, чего я не решусь рассказать.
"Ah, how frightening!" shriek the parti-colored young ladies. "Ah! It is terrible!"
– Ах, как страшно! – визжат разноцветные девицы. – Ах! Это ужасно!
"Mesdames, observe!" I shout at them. "Time is precious!"
– Mesdames, наблюдайте! – кричу я им. – Время дорого!
As for myself, I hurry, I measure the diameter... I remember the corona and look about for the wounded officer. He is standing there doing nothing.
А сам я тороплюсь, измеряю диаметр... Вспоминаю о короне и ищу глазами раненого офицера. Он стоит и ничего не делает.
"What are you about?" I shout. "And the corona?"
– Что же вы? – кричу я. – А корона?
He shrugs and helplessly points his eyes at his hands. The poor fellow has a parti-colored young lady hanging on each arm, pressing against him in fright and preventing him from working. I take up a pencil and note the time to the second. This is important. I record the geographical position of the observation point. This too is important. I mean to determine the diameter, but at that moment Mashenka takes my hand and says:
Он пожимает плечами и беспомощно указывает мне глазами на свои руки. У бедняги на обе руки нависли разноцветные девицы, жмутся к нему от страха и мешают работать. Беру карандаш и записываю время с секундами. Это важно. Записываю географическое положение наблюдательного пункта. Это тоже важно. Хочу определить диаметр, но в это время Машенька берет меня за руку и говорит:
"Don’t forget, then – today at eleven o’clock!"
– Не забудьте же, сегодня в одиннадцать часов!
I withdraw my hand and, treasuring every second, mean to go on with my observations, but Varenka convulsively takes my arm and presses herself to my side. Pencil, glass, diagrams – all of it goes tumbling into the grass. The devil knows what! It is high time this girl understood that I am hot-tempered, that once I lose my temper I become furious and then cannot answer for myself!
Я отнимаю свою руку и, дорожа каждой секундой, хочу продолжать наблюдения, но Варенька судорожно берет меня под руку и прижимается к моему боку. Карандаш, стекла, чертежи – всё это валится на траву. Чёрт знает что! Пора же, наконец, понять этой девушке, что я вспыльчив, что я, вспылив, становлюсь бешеным и тогда не могу за себя ручаться!
I mean to go on, but the eclipse is already over!
Хочу я продолжать, но затмение уже кончилось!
"Look at me!" she whispers tenderly.
– Взгляните на меня! – шепчет она нежно.
Oh, this is the very height of mockery! You will agree that such a trial of human patience can only end badly. Do not blame me, then, if something terrible happens! I will let no one jest with me or mock me, and, devil take it, when I am enraged I advise no one to come near me, devil take it altogether! I am ready for anything!
О, это уже верх издевательства! Согласитесь, что такая игра человеческим терпением может кончиться только худом. Не обвиняйте же меня, если случится что-нибудь ужасное! Я никому не позволю шутить, издеваться надо мною и, чёрт подери, когда я взбешен, никому не советую близко подходить ко мне, чёрт возьми совсем! Я готов на всё!
One of the young ladies, evidently noticing by my face that I am enraged, says, evidently with the aim of calming me:
Одна из девиц, вероятно, заметив по моему лицу, что я взбешен, говорит, очевидно, с той целью, чтобы успокоить меня:
"And I, Nikolai Andreevich, have carried out your assignment. I observed the mammals. I saw how, just before the eclipse, a gray dog chased after a cat and afterward wagged its tail for a long time."
– А я, Николай Андреевич, исполнила ваше поручение. Я наблюдала млекопитающих. Я видела, как перед затмением серая собака погналась за кошкой и потом долго виляла хвостом.
So nothing came of the eclipse. I go home. Owing to the rain I do not go out onto the balcony to work. The wounded officer risked going out onto his balcony and even wrote: "I was born in..." and now I see through the window how one of the parti-colored young ladies is dragging him off to her cottage. I cannot work, because I am still enraged and feel my heart pounding. I do not go to the summerhouse. It is impolite, but, you will agree, I cannot very well go out in the rain! At twelve o’clock I receive a letter from Mashenka; the letter contains reproaches, a request to come to the summerhouse, and the familiar "thou"... At one o’clock I receive another letter, at two – a third... I must go. But before going, I must think over what I shall say to her. I shall behave like a decent man. In the first place, I shall tell her that she is wrong to imagine that I love her. Though, one does not say such things to women. To say to a woman "I do not love you" is as indelicate as to say to a writer "you write badly." It would be best of all if I set forth to Varenka my views on marriage. I put on a warm overcoat, take an umbrella, and go to the summerhouse. Knowing my hot temper, I am afraid of saying something excessive. I shall try to restrain myself.
Так из затмения ничего не вышло. Иду домой. Благодаря дождю не выхожу на балкончик работать. Раненый офицер рискнул выйти на свой балкон и даже написал: "Я родился в...", и теперь я вижу в окно, как одна из разноцветных девиц тащит его к себе на дачу. Работать я не могу, потому что всё еще взбешен и чувствую сердцебиение. В беседку я не иду. Это невежливо, но, согласитесь, не могу же я идти по дождю! В 12 часов получаю письмо от Машеньки; в письме упреки, просьба прийти в беседку и обращение на "ты"... В час получаю другое письмо, в два – третье... Надо идти. Но прежде чем идти, я должен подумать, о чем буду говорить с ней. Поступлю, как порядочный человек. Во-первых, я скажу ей, что она напрасно воображает, что я ее люблю. Впрочем, таких вещей не говорят женщинам. Сказать женщине: "я вас не люблю" – так же неделикатно, как сказать писателю: "вы плохо пишете". Лучше всего я выскажу Вареньке свой взгляд на брак. Надеваю теплое пальто, беру зонтик и иду к беседке. Зная свой вспыльчивый характер, боюсь, как бы не сказать чего-нибудь лишнего. Постараюсь сдерживать себя.
I am awaited in the summerhouse. Nadenka is pale and tear-stained. Seeing me, she cries out joyfully, throws herself on my neck, and says:
В беседке меня ждут. Наденька бледна и заплакана. Увидев меня, она радостно вскрикивает, бросается ко мне на шею и говорит:
"At last! You are trying my patience. Listen, I have not slept all night... I have thought it all over. It seems to me that when I come to know you better, then... I shall love you..."
– Наконец-то! Ты играешь моим терпением. Послушай, я не спала всю ночь... Я всё думала. Мне кажется, что когда я узнаю тебя поближе, то... полюблю тебя...
I sit down and begin to expound my views on marriage. First, so as not to range too far, to be as brief as possible, I give a small historical survey. I speak of the marriage customs of the Hindus and the Egyptians, then pass to later times; a few thoughts from Schopenhauer. Mashenka listens attentively, but suddenly, by a strange inconsequence of ideas, finds it necessary to interrupt me.
Я сажусь и начинаю излагать свой взгляд на брак. Сначала, чтобы не заходить далеко, быть по возможности кратким, я делаю маленький исторический обзор. Говорю о браке индусов и египтян, затем перехожу к позднейшим временам; несколько мыслей из Шопенгауэра. Машенька слушает со вниманием, но вдруг, по странной непоследовательности идей, находит нужным прервать меня.
"Nicolas, kiss me!" she says.
– Nicolas, поцелуй меня! – говорит она.
I am confused and do not know what to say to her. She repeats her demand. There is nothing for it; I rise and press my lips to her long face, feeling, as I do, the very same thing I felt as a child when I was once made to kiss my dead grandmother at her requiem service. Not content with my kiss, Varenka jumps up and impulsively embraces me. At that moment Mashenka’s maman appears in the doorway of the summerhouse... She puts on a frightened face, says "shh!" to someone, and disappears like Mephistopheles through a trapdoor.
Я смущен и не знаю, что сказать ей. Она повторяет свое требование. Делать нечего, я поднимаюсь и прикладываюсь к ее длинному лицу, причем ощущаю то же самое, что чувствовал в детстве, когда меня заставили однажды поцеловать на панихиде мою умершую бабушку. Не довольствуясь моим поцелуем, Варенька вскакивает и порывисто обнимает меня. В это время в дверях беседки показывается Машенькина maman... Она делает испуганное лицо, говорит кому-то "тссс!" и исчезает, как Мефистофель в трюме.
Confused and enraged, I return to my cottage. At home I find Varenka’s maman, who, with tears in her eyes, is embracing my maman, while my maman weeps and says:
Смущенный и взбешенный, я возвращаюсь к себе на дачу. Дома я застаю Варенькину maman, которая со слезами на глазах обнимает мою maman, а моя maman плачет и говорит:
"I wanted this myself!"
– Я сама этого желала!
Then – how do you like this? – Nadenka’s maman comes up to me, embraces me, and says:
Затем – как вам это нравится? – Наденькина maman подходит ко мне, обнимает меня и говорит:
"God bless you! Only see that you love her... Remember that she is making a sacrifice for your sake..."
– Бог вас благословит! Ты же смотри, люби ее... Помни, что для тебя она приносит жертву...
And now they are marrying me off. Even as I write these lines, the best men are standing over my soul, hurrying me along. These people plainly do not know my character! Why, I am hot-tempered and cannot answer for myself! Devil take it, you shall see what happens next! To lead a hot-tempered, enraged man to the altar is, in my opinion, as unwise as thrusting one’s hand into a cage to an enraged tiger. We shall see, we shall see what happens!
И теперь меня женят. В то время как я пишу эти строки, над моей душой стоят шафера и торопят меня. Эти люди положительно не знают моего характера! Ведь я вспыльчив и не могу за себя ручаться! Чёрт возьми, вы увидите, что будет дальше! Везти под венец вспыльчивого, взбешенного человека – это, по-моему, так же неумно, как просовывать руку в клетку к разъяренному тигру. Увидим, увидим, что будет!
..................................
..................................
And so, I am married. Everyone congratulates me, and Varenka keeps pressing herself to me and saying:
Итак, я женат. Все меня поздравляют, и Варенька всё жмется ко мне и говорит:
"Understand, then, that you are now mine, mine! Tell me, then, that you love me! Tell me!"
– Пойми же, что ты теперь мой, мой! Скажи же, что ты меня любишь! Скажи!
And at this her nose swells.
И при этом у нее пухнет нос.
I have learned from the best men that the wounded officer, by a clever trick, escaped Hymen. He presented to the parti-colored young lady a medical certificate stating that, owing to the wound in his temple, he is mentally abnormal and therefore, by law, has no right to marry. An idea! I too might present a certificate. One of my uncles drank himself into binges; another uncle was very absent-minded (he once put a lady’s muff on his head instead of his cap); an aunt of mine played a great deal on the piano and stuck out her tongue at men whenever she met them. What is more, my own exceedingly hot temper is a highly suspicious symptom. But why do good ideas always come so late? Why?
Узнал от шаферов, что раненый офицер ловким манером избежал Гименея. Он представил разноцветной девице медицинское свидетельство, что благодаря ране в висок он умственно ненормален, а потому по закону не имеет права жениться. Идея! Я тоже мог бы представить свидетельство. Мой дядя пил запоем, другой дядя был очень рассеян (однажды вместо шапки надел себе на голову дамскую муфту), тетка много играла на рояли и при встрече с мужчинами показывала им язык. К тому же еще мой в высшей степени вспыльчивый характер – очень подозрительный симптом. Но почему хорошие идеи приходят так поздно? Почему?