Kashtanka
Каштанка (рассказ)
Headnote
Chekhov wrote "Kashtanka" in 1887, the year his work turned decisively serious, and published it in Suvorin’s Novoye Vremya in the Christmas number of 25 December under the title "In Learned Society." He revised it for the separate illustrated book edition that followed, and it is that later text – seven titled chapters, the dog’s name on the cover – that has been standard ever since. His letters from the production show him fussing over the pictures with unusual attention, approving the illustrator Stepanov as "a passionate huntsman" who knew what a dog actually looks like. The illustrated format has kept the story shelved with children’s books for more than a century. It is not one, and Chekhov never called it one.
The formal experiment is the whole story. The narration is held, without a single lapse, inside what a dog can register: smell, cold, hunger, the timbre of a voice, the fact of a blow. Everything the reader understands has to be converted out of evidence the narrator does not understand. Kashtanka divides humanity into masters and customers – the first have the right to beat her, the second she has the right to bite – and that taxonomy is offered without comment, as her working model of the world. The circus, when it finally arrives, is a room full of monsters with faces where a face has no business being; the clown’s paint is terrifying not because it is ugly but because it smells like her master and does not look like him. Chekhov never once steps outside to explain the joke, and the restraint is what makes the book cruel rather than charming.
Watch what he does with the death of the goose. Ivan Ivanych dies overnight of an injury nobody thinks to mention until it is too late, and the entire chapter is filtered through an animal who has no concept of death and only knows that something invisible has come into the room and cannot be bitten. The master weeps; what Auntie sees is bright little drops, "the kind that appear on windows in the rain." That is the signature method at full strength – the feeling delivered as an optical fact, with the word for it withheld. The old cat, who has despised everything for years, comes to her in the dark for the first time in their acquaintance, and neither of them knows why.
The ending refuses the shape the material is begging for. A whistle from the gallery, two remembered faces, and Kashtanka goes back – back to Fedyushka, who used to feed her meat on a string and pull it up out of her stomach for the laugh. Chekhov does not tell us she has been rescued, and does not tell us she has been robbed of a career and a warm room; he gives her the gladness "that her life had not broken off for a single minute," and lets the month with the stranger recede into "a long, tangled, oppressive dream." Whether that is a homecoming or an amputation is the question the story declines to close.
Chapter One Bad Behavior
Глава первая Дурное поведение
A young reddish dog – a cross between a dachshund and a mongrel – with a muzzle very like a fox’s, was running back and forth along the pavement and looking anxiously about her. Now and then she stopped and, whimpering, lifting first one chilled paw and then the other, tried to work out for herself how it could have happened that she was lost.
Молодая рыжая собака — помесь такса с дворняжкой — очень похожая мордой на лисицу, бегала взад и вперёд по тротуару и беспокойно оглядывалась по сторонам. Изредка она останавливалась и, плача, приподнимая то одну озябшую лапу, то другую, старалась дать себе отчёт: как это могло случиться, что она заблудилась?
She remembered perfectly well how she had spent the day and how in the end she had come to be on this unfamiliar pavement.
Она отлично помнила, как она провела день и как в конце концов попала на этот незнакомый тротуар.
The day had begun with her master, the cabinetmaker Luka Alexandrych, putting on his cap, taking under his arm some wooden thing wrapped in a red kerchief, and calling out:
День начался с того, что её хозяин, столяр Лука Александрыч, надел шапку, взял под мышку какую-то деревянную штуку, завёрнутую в красный платок, и крикнул:
Hearing her name, the dachshund-mongrel cross came out from under the workbench, where she slept on the shavings, stretched sweetly, and ran after her master. Luka Alexandrych’s customers lived terribly far off, so that before he reached each of them the cabinetmaker had to stop several times at a tavern and fortify himself. Kashtanka remembered that on the way she had behaved extremely improperly. In her joy at being taken out, she jumped about, threw herself barking at the horse-tram cars, ran into courtyards and chased other dogs. The cabinetmaker was forever losing sight of her, stopping and shouting at her angrily. Once he even took her fox ear in his fist, with an expression of greed on his face, shook it, and said with pauses between the words:
Услыхав своё имя, помесь таксы с дворняжкой вышла из-под верстака, где она спала на стружках, сладко потянулась и побежала за хозяином. Заказчики Луки Александрыча жили ужасно далеко, так что, прежде чем дойти до каждого из них, столяр должен был по нескольку раз заходить в трактир и подкрепляться. Каштанка помнила, что по дороге она вела себя крайне неприлично. От радости, что её взяли гулять, она прыгала, бросалась с лаем на вагоны конно-железки, забегала во дворы и гонялась за собаками. Столяр то и дело терял её из виду, останавливался и сердито кричал на неё. Раз даже он с выражением алчности на лице забрал в кулак её лисье ухо, потрепал и проговорил с расстановкой:
"May... you... drop... dead, you plague!"
— Чтоб… ты… из… дох…ла, холера!
Having called on his customers, Luka Alexandrych looked in for a minute on his sister, at whose place he drank and ate; from his sister he went to an acquaintance who was a bookbinder, from the bookbinder to a tavern, from the tavern to his kum, and so on. In short, by the time Kashtanka found herself on the unfamiliar pavement, evening was coming on and the cabinetmaker was drunk as a cobbler. He waved his arms about and, sighing deeply, muttered:
Побывав у заказчиков, Лука Александрыч зашёл на минутку к сестре, у которой пил и закусывал; от сестры пошёл он к знакомому переплётчику, от переплётчика в трактир, из трактира к куму и т. д. Одним словом, когда Каштанка попала на незнакомый тротуар, то уже вечерело и столяр был пьян, как сапожник. Он размахивал руками и, глубоко вздыхая, бормотал:
"In sin did my mother bear me in my womb! Oh, the sins, the sins! Here we are now, walking down the street and looking at the little lanterns, and when we die we shall burn in the fiery Gehenna..."
— Во гресех роди мя мати во утробе моей! Ох, грехи, грехи! Теперь вот мы по улице идём и на фонарики глядим, а как помрём — в гиене огненной гореть будем…
Or else he would fall into a good-natured tone, call Kashtanka over to him and say to her:
Или же он впадал в добродушный тон, подзывал к себе Каштанку и говорил ей:
"You, Kashtanka, are an insect creature and nothing more. Set against a man, you are the same as a carpenter set against a cabinetmaker..."
— Ты, Каштанка, насекомое существо и больше ничего. Супротив человека ты всё равно, что плотник супротив столяра…
While he was talking to her in this manner, music suddenly thundered out. Kashtanka looked around and saw a regiment of soldiers coming down the street straight at her. Unable to bear music, which upset her nerves, she flung herself about and howled. To her great astonishment, the cabinetmaker, instead of taking fright, squealing and barking, gave a broad smile, drew himself up at attention and saluted with his whole five fingers. Seeing that her master did not protest, Kashtanka howled louder still and, beside herself, dashed across the road to the other pavement.
Когда он разговаривал с ней таким образом, вдруг загремела музыка. Каштанка оглянулась и увидела, что по улице прямо на неё шёл полк солдат. Не вынося музыки, которая расстраивала ей нервы, она заметалась и завыла. К великому её удивлению, столяр, вместо того, чтобы испугаться, завизжать и залаять, широко улыбнулся, вытянулся во фрунт и всей пятернёй сделал под козырёк. Видя, что хозяин не протестует, Каштанка ещё громче завыла и, не помня себя, бросилась через дорогу на другой тротуар.
When she came to herself, the music was no longer playing and the regiment was gone. She ran back across the road to the place where she had left her master, but alas! the cabinetmaker was no longer there. She rushed forward, then back, crossed the road once more, but the cabinetmaker had vanished as though into the earth... Kashtanka began sniffing the pavement, hoping to find her master by the smell of his tracks, but some scoundrel had passed by earlier in new rubber galoshes, and now all the fine smells were mixed with a sharp rubber stench, so that nothing could be made out.
Когда она опомнилась, музыка уже не играла и полка не было. Она перебежала дорогу к тому месту, где оставила хозяина, но, увы! столяра уже там не было. Она бросилась вперёд, потом назад, ещё раз перебежала дорогу, но столяр точно сквозь землю провалился… Каштанка стала обнюхивать тротуар, надеясь найти хозяина по запаху его следов, но раньше какой-то негодяй прошёл в новых резиновых калошах, и теперь все тонкие запахи мешались с острою каучуковою вонью, так что ничего нельзя было разобрать.
Kashtanka ran back and forth and did not find her master, and meanwhile it was growing dark. Street lamps were lit on both sides of the street and lights appeared in the windows of the houses. Large, downy snow was falling and painting white the roadway, the horses’ backs, the cabmen’s caps, and the darker the air grew, the whiter things became. Unfamiliar customers passed ceaselessly back and forth in front of Kashtanka, blocking her field of vision and shoving her with their feet. (Kashtanka divided the whole of humanity into two very unequal parts: masters and customers; between the one and the other there was an essential difference: the first had the right to beat her, and the second she herself had the right to seize by the calves.) The customers were hurrying off somewhere and paid her no attention at all.
Каштанка бегала взад и вперёд и не находила хозяина, а между тем становилось темно. По обе стороны улицы зажглись фонари и в окнах домов показались огни. Шёл крупный, пушистый снег и красил в белое мостовую, лошадиные спины, шапки извозчиков, и чем больше темнел воздух, тем белее становились предметы. Мимо Каштанки, заслоняя ей поле зрения и толкая её ногами, безостановочно взад и вперёд проходили незнакомые заказчики. (Всё человечество Каштанка делила на две очень неравные части: на хозяев и на заказчиков; между теми и другими была существенная разница: первые имели право бить её, а вторых она сама имела право хватать за икры.) Заказчики куда-то спешили и не обращали на неё никакого внимания.
When it grew quite dark, Kashtanka was overcome by despair and horror. She pressed herself against some doorway and began to weep bitterly. The whole day’s traveling with Luka Alexandrych had worn her out, her ears and paws were chilled, and on top of that she was terribly hungry. In the whole day she had had occasion to chew something only twice: she had eaten a little paste at the bookbinder’s, and in one of the taverns, near the counter, she had found a bit of sausage skin – and that was all. If she had been a human being, she would surely have thought:
Когда стало совсем темно, Каштанкою овладели отчаяние и ужас. Она прижалась к какому-то подъезду и стала горько плакать. Целодневное путешествие с Лукой Александрычем утомило её, уши и лапы её озябли, и к тому же ещё она была ужасно голодна. За весь день ей приходилось жевать только два раза: покушала у переплётчика немножко клейстеру да в одном из трактиров около прилавка нашла колбасную кожицу — вот и всё. Если бы она была человеком, то наверное подумала бы:
"No, it is impossible to live like this! One must shoot oneself!"
«Нет, так жить невозможно! Нужно застрелиться!»
Chapter Two The Mysterious Stranger
Глава вторая Таинственный незнакомец
But she thought of nothing and only wept. When the soft, downy snow had covered her back and head completely and she had sunk from exhaustion into a heavy doze, the door of the entrance suddenly clicked, squeaked, and struck her in the side. She jumped up. Out of the opened door came a man belonging to the class of customers. Since Kashtanka gave a yelp and got under his feet, he could not help noticing her. He bent down to her and asked:
Но она ни о чём не думала и только плакала. Когда мягкий, пушистый снег совсем облепил её спину и голову и она от изнеможения погрузилась в тяжёлую дремоту, вдруг подъездная дверь щёлкнула, запищала и ударила её по боку. Она вскочила. Из отворённой двери вышел какой-то человек, принадлежащий к разряду заказчиков. Так как Каштанка взвизгнула и попала ему под ноги, то он не мог не обратить на неё внимания. Он нагнулся к ней и спросил:
"Doggie, where have you come from? Did I hurt you? Oh, you poor thing, poor thing... Well, don’t be angry, don’t be angry... My fault."
— Псина, ты откуда? Я тебя ушиб? О, бедная, бедная… Ну, не сердись, не сердись… Виноват.
Kashtanka looked at the stranger through the snowflakes hanging on her lashes and saw before her a short, plump little man with a shaved, puffy face, in a top hat and a fur coat hanging open.
Каштанка поглядела на незнакомца сквозь снежинки, нависшие на ресницы, и увидела перед собой коротенького и толстенького человечка с бритым пухлым лицом, в цилиндре и в шубе нараспашку.
"What are you whining about?" he went on, brushing the snow off her back with his finger. "Where is your master? You must have got lost? Ah, poor little dog! What are we to do now?"
— Что же ты скулишь? — продолжал он, сбивая пальцем с её спины снег. — Где твой хозяин? Должно быть, ты потерялась? Ах, бедный пёсик! Что же мы теперь будем делать?
Catching a warm, heartfelt note in the stranger’s voice, Kashtanka licked his hand and whined still more pitifully.
Уловив в голосе незнакомца тёплую, душевную нотку, Каштанка лизнула ему руку и заскулила ещё жалостнее.
"And you’re a good one, a funny one!" said the stranger. "A regular fox! Well, there’s nothing for it, come along with me! Perhaps you’ll be good for something... Well – phweet!"
— А ты хорошая, смешная! — сказал незнакомец. — Совсем лисица! Ну, что ж, делать нечего, пойдём со мной! Может быть, ты и сгодишься на что-нибудь… Ну, фюйть!
He smacked his lips and made a sign to Kashtanka with his hand that could mean only one thing: "Come!" Kashtanka went.
Он чмокнул губами и сделал Каштанке знак рукой, который мог означать только одно: «Пойдём!» Каштанка пошла.
Not more than half an hour later she was already sitting on the floor in a large, bright room and, with her head tilted to one side, looking with tenderness and curiosity at the stranger, who sat at the table having his dinner. He ate and threw her scraps... First he gave her bread and a green crust of cheese, then a piece of meat, half a pie, some chicken bones, and in her hunger she ate it all so fast that she had no time to make out the taste. And the more she ate, the stronger her hunger felt.
Не больше как через полчаса она уже сидела на полу в большой, светлой комнате и, склонив голову набок, с умилением и с любопытством глядела на незнакомца, который сидел за столом и обедал. Он ел и бросал ей кусочки… Сначала он дал ей хлеба и зелёную корочку сыра, потом кусочек мяса, полпирожка, куриных костей, а она с голодухи всё это съела так быстро, что не успела разобрать вкуса. И чем больше она ела, тем сильнее чувствовался голод.
"Your masters feed you badly, though!" said the stranger, watching the ferocious greed with which she swallowed the unchewed pieces. "And how thin you are! Skin and bone..."
— Однако, плохо же кормят тебя твои хозяева! — говорил незнакомец, глядя, с какою свирепою жадностью она глотала неразжеванные куски. — И какая ты тощая! Кожа да кости…
Kashtanka ate a great deal but did not eat her fill; she was merely drunk with food. After dinner she stretched out in the middle of the room, extended her legs and, feeling a pleasant languor through her whole body, wagged her tail. While her new master, sprawling in an armchair, smoked a cigar, she wagged her tail and settled the question: which was better – at the stranger’s or at the cabinetmaker’s? At the stranger’s the furnishings were poor and ugly; apart from the armchairs, the sofa, the lamp and the rugs he had nothing, and the room seemed empty; at the cabinetmaker’s, on the other hand, the whole flat was crammed with things; he had a table, a workbench, a heap of shavings, planes, chisels, saws, a cage with a siskin, a washtub... At the stranger’s there was no smell of anything, while in the cabinetmaker’s flat there was always a fog and a magnificent smell of glue, varnish and shavings. On the other hand the stranger had one very important advantage – he gave her a great deal to eat, and, to do him full justice, when Kashtanka sat in front of the table and gazed at him beseechingly, he did not once strike her, or stamp his feet, or once shout: "Ge-et out, you cursed thing!"
Каштанка съела много, но не наелась, а только опьянела от еды. После обеда она разлеглась среди комнаты, протянула ноги и, чувствуя во всём теле приятную истому, завиляла хвостом. Пока её новый хозяин, развалившись в кресле, курил сигару, она виляла хвостом и решала вопрос: где лучше — у незнакомца или у столяра? У незнакомца обстановка бедная и некрасивая; кроме кресел, дивана, лампы и ковров, у него нет ничего, и комната кажется пустою; у столяра же вся квартира битком набита вещами; у него есть стол, верстак, куча стружек, рубанки, стамески, пилы, клетка с чижиком, лохань… У незнакомца не пахнет ничем, у столяра же в квартире всегда стоит туман и великолепно пахнет клеем, лаком и стружками. Зато у незнакомца есть одно очень важное преимущество — он даёт много есть и, надо отдать ему полную справедливость, когда Каштанка сидела перед столом и умильно глядела на него, он ни разу не ударил её, не затопал ногами и ни разу не крикнул: «По-ошла вон, треклятая!»
Having smoked his cigar, her new master went out and came back a minute later holding a little mattress.
Выкурив сигару, новый хозяин вышел и через минуту вернулся, держа в руках маленький матрасик.
"Hey, you, dog, come here!" he said, laying the mattress in the corner near the sofa. "Lie down here. Sleep!"
— Эй ты, пёс, поди сюда! — сказал он, кладя матрасик в углу около дивана. — Ложись здесь. Спи!
Then he put out the lamp and went out. Kashtanka stretched out on the mattress and closed her eyes; barking was heard from the street, and she wanted to answer it, but suddenly and unexpectedly she was overcome by sadness. She remembered Luka Alexandrych, his son Fedyushka, the cozy place under the workbench... She remembered that on long winter evenings, when the cabinetmaker was planing or reading the newspaper aloud, Fedyushka would usually play with her... He would drag her out from under the workbench by her hind legs and perform such tricks with her that everything went green in her eyes and every joint in her ached. He made her walk on her hind legs, made a bell of her – that is, pulled her hard by the tail, at which she squealed and barked – gave her snuff to sniff... One trick in particular was agonizing: Fedyushka would tie a piece of meat to a thread and give it to Kashtanka, and then, when she had swallowed it, would pull it back out of her stomach with a loud laugh. And the more vivid the memories, the louder and more mournfully Kashtanka whined.
Затем он потушил лампу и вышел. Каштанка разлеглась на матрасике и закрыла глаза; с улицы послышался лай, и она хотела ответить на него, но вдруг неожиданно ею овладела грусть. Она вспомнила Луку Александрыча, его сына Федюшку, уютное местечко под верстаком… Вспомнила она, что в длинные зимние вечера, когда столяр строгал или читал вслух газету, Федюшка обыкновенно играл с нею… Он вытаскивал её за задние лапы из-под верстака и выделывал с нею такие фокусы, что у неё зеленело в глазах и болело во всех суставах. Он заставлял её ходить на задних лапах, изображал из неё колокол, то есть сильно дёргал её за хвост, отчего она визжала и лаяла, давал ей нюхать табаку… Особенно мучителен был следующий фокус: Федюшка привязывал на ниточку кусочек мяса и давал его Каштанке, потом же, когда она проглатывала, он с громким смехом вытаскивал его обратно из её желудка. И чем ярче были воспоминания, тем громче и тоскливее скулила Каштанка.
But weariness and warmth soon got the better of her sadness... She began to fall asleep. Dogs went running through her imagination; among others there ran past a shaggy old poodle she had seen that day in the street, with a film over one eye and tufts of hair around its nose. Fedyushka, chisel in hand, chased after the poodle, then suddenly grew covered in shaggy hair himself, barked merrily and found himself beside Kashtanka. Kashtanka and he good-naturedly sniffed each other’s noses and ran off into the street...
Но скоро утомление и теплота взяли верх над грустью… Она стала засыпать. В её воображении забегали собаки; пробежал, между прочим, и мохнатый старый пудель, которого она видела сегодня на улице, с бельмом на глазу и с клочьями шерсти около носа. Федюшка, с долотом в руке, погнался за пуделем, потом вдруг сам покрылся мохнатой шерстью, весело залаял и очутился около Каштанки. Каштанка и он добродушно понюхали друг другу носы и побежали на улицу…
Chapter Three A New, Very Pleasant Acquaintance
Глава третья Новое, очень приятное знакомство
When Kashtanka woke it was already light, and from the street came the kind of noise that happens only in the daytime. There was not a soul in the room. Kashtanka stretched, yawned and, cross and sullen, walked about the room. She sniffed the corners and the furniture, looked into the front hall and found nothing of interest. Besides the door that led into the hall there was one other door. After some thought, Kashtanka scratched at it with both paws, opened it and went into the next room. There, on the bed, covered with a flannelette blanket, slept a customer in whom she recognized yesterday’s stranger.
Когда Каштанка проснулась, было уже светло и с улицы доносился шум, какой бывает только днём. В комнате не было ни души. Каштанка потянулась, зевнула и, сердитая, угрюмая, прошлась по комнате. Она обнюхала углы и мебель, заглянула в переднюю и не нашла ничего интересного. Кроме двери, которая вела в переднюю, была ещё одна дверь. Подумав, Каштанка поцарапала её обеими лапами, отворила и вошла в следующую комнату. Тут на кровати, укрывшись байковым одеялом, спал заказчик, в котором она узнала вчерашнего незнакомца.
"Grrr..." she growled, but, remembering yesterday’s dinner, she wagged her tail and began to sniff.
— Рррр… — заворчала она, но, вспомнив про вчерашний обед, завиляла хвостом и стала нюхать.
She sniffed the stranger’s clothes and boots and found that they smelled strongly of horse. Another door led out of the bedroom somewhere, also closed. Kashtanka scratched at this door, leaned her chest against it, opened it and at once caught a strange, very suspicious smell. Expecting an unpleasant encounter, growling and looking about her, Kashtanka went into a little room with dirty wallpaper and backed away in fright. She saw something unexpected and terrible. Bending its neck and head to the ground, spreading its wings and hissing, a gray goose was coming straight at her. A little to one side of it, on a mattress, lay a white cat; seeing Kashtanka, it jumped up, arched its back, stuck its tail in the air, bristled its fur and hissed too. The dog took fright in earnest, but, not wishing to betray her fear, barked loudly and threw herself at the cat... The cat arched its back still more, hissed, and struck Kashtanka on the head with its paw. Kashtanka sprang back, crouched on all four paws and, stretching her muzzle toward the cat, broke into loud, shrill barking; at that moment the goose came up from behind and gave her a painful jab in the back with its beak. Kashtanka jumped up and threw herself at the goose...
Она понюхала одежду и сапоги незнакомца и нашла, что они очень пахнут лошадью. Из спальни вела куда-то ещё одна дверь, тоже затворённая. Каштанка поцарапала эту дверь, налегла на неё грудью, отворила и тотчас же почувствовала странный, очень подозрительный запах. Предчувствуя неприятную встречу, ворча и оглядываясь, Каштанка вошла в маленькую комнатку с грязными обоями и в страхе попятилась назад. Она увидела нечто неожиданное и страшное. Пригнув к земле шею и голову, растопырив крылья и шипя, прямо на неё шёл серый гусь. Несколько в стороне от него, на матрасике, лежал белый кот; увидев Каштанку, он вскочил, выгнул спину в дугу, задрал хвост, взъерошил шерсть и тоже зашипел. Собака испугалась не на шутку, но, не желая выдавать своего страха, громко залаяла и бросилась к коту… Кот ещё сильнее выгнул спину, зашипел и ударил Каштанку лапой по голове. Каштанка отскочила, присела на все четыре лапы и, протягивая к коту морду, залилась громким, визгливым лаем; в это время гусь подошёл сзади и больно долбанул её клювом в спину. Каштанка вскочила и бросилась на гуся…
"What’s this?" came a loud, angry voice, and the stranger came into the room in his dressing gown with a cigar in his teeth. "What does this mean? To your places!"
— Это что такое? — послышался громкий, сердитый голос, и в комнату вошёл незнакомец в халате и с сигарой в зубах. — Что это значит? На место!
He went up to the cat, flicked it on its arched back and said:
Он подошёл к коту, щёлкнул его по выгнутой спине и сказал:
"Fyodor Timofeyich, what does this mean? Starting a fight? Ah, you old rascal! Lie down!"
— Фёдор Тимофеич, это что значит? Драку подняли? Ах ты, старая каналья! Ложись!
And, turning to the goose, he shouted:
И, обратившись к гусю, он крикнул:
"Ivan Ivanych, to your place!"
— Иван Иваныч, на место!
The cat lay down obediently on his mattress and closed his eyes. Judging by the expression of his face and whiskers, he was himself displeased at having lost his temper and gone into a fight. Kashtanka whined in her hurt, and the goose stretched out his neck and began saying something rapidly, hotly and distinctly, but altogether unintelligibly.
Кот покорно лёг на свой матрасик и закрыл глаза. Судя по выражению его морды и усов, он сам был недоволен, что погорячился и вступил в драку. Каштанка обиженно заскулила, а гусь вытянул шею и заговорил о чём-то быстро, горячо и отчётливо, но крайне непонятно.
"All right, all right!" said the master, yawning. "We must live in peace and friendship." He stroked Kashtanka and went on: "And you, ginger, don’t be afraid... This is good company, they won’t hurt you. Wait, though – what are we going to call you? You can’t be without a name, brother."
— Ладно, ладно! — сказал хозяин, зевая. — Надо жить мирно и дружно. — Он погладил Каштанку и продолжал: — А ты, рыжик, не бойся… Это хорошая публика, не обидит. Постой, как же мы тебя звать будем? Без имени нельзя, брат.
The stranger thought and said:
Незнакомец подумал и сказал:
"Here’s what... You shall be – Auntie... Do you understand? Auntie!"
— Вот что… Ты будешь — Тётка… Понимаешь? Тётка!
And, having repeated the word "Auntie" several times, he went out. Kashtanka sat down and began to watch. The cat sat motionless on his mattress and pretended to be asleep. The goose, stretching out his neck and stamping in one place, went on saying something rapidly and hotly. Apparently he was a very intelligent goose; after each long tirade he backed away every time in astonishment and made a show of admiring his own speech... Having listened to him and answered him with a "grrr...," Kashtanka set about sniffing the corners. In one of the corners stood a little trough in which she saw soaked peas and sodden rye crusts. She tried the peas – not tasty; she tried the crusts – and began to eat. The goose was not in the least offended that an unknown dog was eating his food; on the contrary, he began talking still more hotly and, to show his trust, went up to the trough himself and ate a few peas.
И, повторив несколько раз слово «Тётка», он вышел. Каштанка села и стала наблюдать. Кот неподвижно сидел на матрасике и делал вид, что спит. Гусь, вытягивая шею и топчась на одном месте, продолжал говорить о чём-то быстро и горячо. По-видимому, это был очень умный гусь; после каждой длинной тирады он всякий раз удивлённо пятился назад и делал вид, что восхищается своею речью… Послушав его и ответив ему «рррр…», Каштанка принялась обнюхивать углы. В одном из углов стояло маленькое корытце, в котором она увидела мочёный горох и размокшие ржаные корки. Она попробовала горох — невкусно, попробовала корки — и стала есть. Гусь нисколько не обиделся, что незнакомая собака поедает его корм, а, напротив, заговорил ещё горячее и, чтобы показать своё доверие, сам подошёл к корытцу и съел несколько горошинок.
Chapter Four Wonders in a Sieve
Глава четвёртая Чудеса в решете
A little later the stranger came in again and brought with him some strange object resembling a gate, or the letter Pi. On the crosspiece of this wooden, roughly knocked-together Pi hung a bell, and a pistol was tied to it; cords ran down from the tongue of the bell and from the trigger of the pistol. The stranger set the Pi in the middle of the room, spent a long time untying and tying something, then looked at the goose and said:
Немного погодя опять вошёл незнакомец и принёс с собой какую-то странную вещь, похожую на ворота и на букву П. На перекладине этого деревянного, грубо сколоченного П висел колокол и был привязан пистолет; от языка колокола и от курка пистолета тянулись верёвочки. Незнакомец поставил П посреди комнаты, долго что-то развязывал и завязывал, потом посмотрел на гуся и сказал:
"Ivan Ivanych, if you please!"
— Иван Иваныч, пожалуйте!
The goose went up to him and stopped in an expectant pose.
Гусь подошёл к нему и остановился в ожидательной позе.
"Well now," said the stranger, "let us begin from the very beginning. First of all, bow and make a curtsy! Look lively!"
— Ну-с, — сказал незнакомец, — начнём с самого начала. Прежде всего поклонись и сделай реверанс! Живо!
Ivan Ivanych stretched out his neck, nodded in all directions and scraped with his foot.
Иван Иваныч вытянул шею, закивал во все стороны и шаркнул лапкой.
"Good, well done... Now die!"
— Так, молодец… Теперь умри!
The goose lay down on his back and stuck his legs up in the air. When he had performed several more such unimportant tricks, the stranger suddenly clutched his head, put a look of horror on his face and shouted:
Гусь лёг на спину и задрал вверх лапы. Проделав ещё несколько подобных неважных фокусов, незнакомец вдруг схватил себя за голову, изобразил на своём лице ужас и закричал:
"Help! Fire! We’re burning!"
— Караул! Пожар! Горим!
Ivan Ivanych ran to the Pi, took the cord in his beak and rang the bell.
Иван Иваныч подбежал к П, взял в клюв верёвку и зазвонил в колокол.
The stranger was very pleased. He stroked the goose’s neck and said:
Незнакомец остался очень доволен. Он погладил гуся по шее и сказал:
"Well done, Ivan Ivanych! Now imagine that you are a jeweler and deal in gold and diamonds. Imagine now that you come to your shop and find thieves in it. How would you act in that case?"
— Молодец, Иван Иваныч! Теперь представь, что ты ювелир и торгуешь золотом и брильянтами. Представь теперь, что ты приходишь к себе в магазин и застаёшь в нём воров. Как бы ты поступил в данном случае?
The goose took the other cord in his beak and pulled, at which a deafening shot rang out at once. Kashtanka liked the ringing very much, and the shot threw her into such rapture that she ran around the Pi and barked.
Гусь взял в клюв другую верёвочку и потянул, отчего тотчас же раздался оглушительный выстрел. Каштанке очень понравился звон, а от выстрела она пришла в такой восторг, что забегала вокруг П и залаяла.
"Auntie, to your place!" the stranger shouted at her. "Quiet!"
— Тётка, на место! — крикнул ей незнакомец. — Молчать!
Ivan Ivanych’s work did not end with the shooting. For a whole hour afterward the stranger drove him around himself on a lunge line and cracked a whip, and the goose had to jump over a barrier and through a hoop, and to rear up – that is, to sit on his tail and wave his feet. Kashtanka did not take her eyes off Ivan Ivanych, howled with delight, and several times set off running after him with ringing barks. Having worn out the goose and himself, the stranger wiped the sweat from his forehead and shouted:
Работа Ивана Иваныча не кончилась стрельбой. Целый час потом незнакомец гонял его вокруг себя на корде и хлопал бичом, причём гусь должен был прыгать через барьер и сквозь обруч, становиться на дыбы, то есть садиться на хвост и махать лапками. Каштанка не отрывала глаз от Ивана Иваныча, завывала от восторга и несколько раз принималась бегать за ним со звонким лаем. Утомив гуся и себя, незнакомец вытер со лба пот и крикнул:
"Marya, call Khavronya Ivanovna in here!"
— Марья, позови-ка сюда Хавронью Ивановну!
A minute later a grunting was heard... Kashtanka growled, put on a very brave air and, to be on the safe side, moved closer to the stranger. The door opened, an old woman looked into the room and, saying something, let in a black and very ugly pig. Paying no attention whatever to Kashtanka’s growling, the pig lifted her snout and grunted merrily. Apparently she was very glad to see her master, the cat and Ivan Ivanych. When she went up to the cat and gave him a light shove under the belly with her snout, and then said something to the goose, there was a great deal of good nature in her movements, in her voice and in the quivering of her little tail. Kashtanka understood at once that growling and barking at such subjects was useless.
Через минуту послышалось хрюканье… Каштанка заворчала, приняла очень храбрый вид и на всякий случай подошла поближе к незнакомцу. Отворилась дверь, в комнату поглядела какая-то старуха и, сказав что-то, впустила чёрную, очень некрасивую свинью. Не обращая никакого внимания на ворчанье Каштанки, свинья подняла вверх свой пятачок и весело захрюкала. По-видимому, ей было очень приятно видеть своего хозяина, кота и Ивана Иваныча. Когда она подошла к коту и слегка толкнула его под живот своим пятачком и потом о чём-то заговорила с гусем, в её движениях, в голосе и в дрожании хвостика чувствовалось много добродушия. Каштанка сразу поняла, что ворчать и лаять на таких субъектов — бесполезно.
The master cleared away the Pi and shouted:
Хозяин убрал П и крикнул:
"Fyodor Timofeyich, if you please!"
— Фёдор Тимофеич, пожалуйте!
The cat got up, stretched lazily and, reluctantly, as though doing a favor, went over to the pig.
Кот поднялся, лениво потянулся и нехотя, точно делая одолжение, подошёл к свинье.
"Well now, let us begin with the Egyptian pyramid," the master began.
— Ну-с, начнём с египетской пирамиды, — начал хозяин.
He spent a long time explaining something, then commanded: "One... two... three!" At the word "three" Ivan Ivanych flapped his wings and jumped onto the pig’s back... When, balancing with his wings and his neck, he had got a firm footing on the bristly back, Fyodor Timofeyich, limp and lazy, with obvious disdain and with the air of one who despises his art and does not value it a farthing, climbed onto the pig’s back, then reluctantly clambered onto the goose and stood up on his hind legs. The result was what the stranger called the Egyptian pyramid. Kashtanka squealed with delight, but at that moment the old cat yawned and, losing his balance, tumbled off the goose. Ivan Ivanych swayed and fell off too. The stranger shouted, waved his arms and began explaining something again. Having spent a whole hour struggling with the pyramid, the tireless master set about teaching Ivan Ivanych to ride on the cat, then began teaching the cat to smoke, and so on.
Он долго объяснял что-то, потом скомандовал: «Раз… два… три!» Иван Иваныч при слове «три» взмахнул крыльями и вскочил на спину свиньи… Когда он, балансируя крыльями и шеей, укрепился на щетинистой спине, Фёдор Тимофеич вяло и лениво, с явным пренебрежением и с таким видом, как будто он презирает и ставит ни в грош своё искусство, полез на спину свиньи, потом нехотя взобрался на гуся и стал на задние лапы. Получилось то, что незнакомец называл египетской пирамидой. Каштанка взвизгнула от восторга, но в это время старик кот зевнул и, потеряв равновесие, свалился с гуся. Иван Иваныч пошатнулся и тоже свалился. Незнакомец закричал, замахал руками и стал опять что-то объяснять. Провозившись целый час с пирамидой, неутомимый хозяин принялся учить Ивана Иваныча ездить верхом на коте, потом стал учить кота курить и т. п.
The lesson ended with the stranger wiping the sweat from his forehead and going out. Fyodor Timofeyich snorted fastidiously, lay down on his mattress and closed his eyes, Ivan Ivanych made for the trough, and the pig was led away by the old woman. Thanks to the mass of new impressions, the day passed for Kashtanka unnoticed, and in the evening she and her mattress were installed in the little room with the dirty wallpaper, and she spent the night in the society of Fyodor Timofeyich and the goose.
Ученье кончилось тем, что незнакомец вытер со лба пот и вышел. Фёдор Тимофеич брезгливо фыркнул, лёг на матрасик и закрыл глаза, Иван Иваныч направился к корытцу, а свинья была уведена старухой. Благодаря массе новых впечатлений день прошёл для Каштанки незаметно, а вечером она со своим матрасиком была уже водворена в комнатке с грязными обоями и ночевала в обществе Фёдора Тимофеича и гуся.
Chapter Five Talent! Talent!
Глава пятая Талант! Талант!
A month went by.
Прошёл месяц.
Auntie had already grown used to being given a tasty dinner every evening and to being called Auntie. She had grown used to the stranger too, and to her new housemates. Life went along smoothly.
Каштанка уже привыкла к тому, что её каждый вечер кормили вкусным обедом и звали Тёткой. Привыкла она и к незнакомцу, и к своим новым сожителям. Жизнь потекла как по маслу.
All the days began the same way. Usually Ivan Ivanych woke before anyone else and went at once to Auntie or to the cat, arched his neck and began saying something hotly and persuasively, but as unintelligibly as before. Sometimes he would raise his head and deliver long monologues. In the first days of their acquaintance Kashtanka had thought he talked so much because he was very intelligent, but a little time passed and she lost all respect for him; when he came up to her with his long speeches she no longer wagged her tail, but treated him as a tiresome babbler who would not let anyone sleep, and answered him without the slightest ceremony: "grrr..."
Все дни начинались одинаково. Обыкновенно раньше всех просыпался Иван Иваныч и тотчас же подходил к Тётке или к коту, выгибал шею и начинал говорить о чём-то горячо и убедительно, но по-прежнему непонятно. Иной раз он поднимал вверх голову и произносил длинные монологи. В первые дни знакомства Каштанка думала, что он говорит много потому, что очень умён, но прошло немного времени, и она потеряла к нему всякое уважение; когда он подходил к ней со своими длинными речами, она уж не виляла хвостом, а третировала его, как надоедливого болтуна, который не даёт никому спать, и без всякой церемонии отвечала ему: «рррр»…
Fyodor Timofeyich was a gentleman of another sort. On waking, he made no sound at all, did not stir, and did not even open his eyes. He would gladly not have woken at all, because, as could be seen, he had little liking for life. Nothing interested him, he took everything limply and carelessly, he despised everything, and even as he ate his tasty dinner he snorted fastidiously.
Фёдор же Тимофеич был иного рода господин. Этот, проснувшись, не издавал никакого звука, не шевелился и даже не открывал глаз. Он охотно бы не просыпался, потому что, как видно было, он недолюбливал жизни. Ничто его не интересовало, ко всему он относился вяло и небрежно, всё презирал и даже, поедая свой вкусный обед, брезгливо фыркал.
On waking, Auntie would begin walking through the rooms and sniffing the corners. Only she and the cat were allowed to go about the whole flat; the goose had no right to cross the threshold of the little room with the dirty wallpaper, and Khavronya Ivanovna lived somewhere out in the yard in a shed and appeared only during lessons. The master woke late and, having drunk his tea, set about his tricks at once. Every day the Pi, the whip and the hoops were carried into the little room, and every day almost exactly the same things were gone through. The lesson went on for three or four hours, so that sometimes Fyodor Timofeyich staggered from exhaustion like a drunk, Ivan Ivanych opened his beak and breathed heavily, and the master turned red and could not wipe the sweat from his forehead however he tried.
Проснувшись, Каштанка начинала ходить по комнатам и обнюхивать углы. Только ей и коту позволялось ходить по всей квартире; гусь же не имел права переступать порог комнатки с грязными обоями, а Хавронья Ивановна жила где-то на дворе в сарайчике и появлялась только во время ученья. Хозяин просыпался поздно и, напившись чаю, тотчас же принимался за свои фокусы. Каждый день в комнатку вносились П, бич, обручи, и каждый день проделывалось почти одно и то же. Ученье продолжалось часа три-четыре, так что иной раз Фёдор Тимофеич от утомления пошатывался, как пьяный, Иван Иваныч раскрывал клюв и тяжело дышал, а хозяин становился красным и никак не мог стереть со лба пот.
The lessons and the dinner made the days very interesting, but the evenings passed rather drearily. In the evenings the master usually drove off somewhere and took the goose and the cat with him. Left alone, Auntie would lie down on her mattress and begin to feel sad... Sadness crept up on her somehow unnoticed and took possession of her by degrees, as darkness takes possession of a room. It began with the dog losing all desire to bark, to eat, to run through the rooms, even to look at anything; then two indistinct figures appeared in her imagination, not quite dogs, not quite people, with faces that were likable and dear but unintelligible; when they appeared Auntie wagged her tail, and it seemed to her that she had seen them somewhere sometime and had loved them... And as she fell asleep she felt every time that these little figures smelled of glue, shavings and varnish.
Ученье и обед делали дни очень интересными, вечера же проходили скучновато. Обыкновенно вечерами хозяин уезжал куда-то и увозил с собою гуся и кота. Оставшись одна, Тётка ложилась на матрасик и начинала грустить… Грусть подкрадывалась к ней как-то незаметно и овладевала ею постепенно, как потёмки комнатой. Начиналось с того, что у собаки пропадала всякая охота лаять, есть, бегать по комнатам и даже глядеть, затем в воображении её появлялись какие-то две неясные фигуры, не то собаки, не то люди, с физиономиями симпатичными, милыми, но непонятными; при появлении их Тётка виляла хвостом, и ей казалось, что она их где-то когда-то видела и любила… А засыпая, она всякий раз чувствовала, что от этих фигурок пахнет клеем, стружками и лаком.
When she had grown quite used to her new life and had turned from a thin, bony mongrel into a well-fed, well-groomed dog, the master stroked her one day before the lesson and said:
Когда она совсем уже свыклась с новой жизнью и из тощей, костлявой дворняжки обратилась в сытого, выхоленного пса, однажды перед ученьем хозяин погладил её и сказал:
"It’s time, Auntie, that we got down to business. You’ve idled long enough. I want to make an artiste of you... Do you want to be an artiste?"
— Пора нам, Тётка, делом заняться. Довольно тебе бить баклуши. Я хочу из тебя артистку сделать… Ты хочешь быть артисткой?
And he began to teach her various sciences. In the first lesson she learned to stand and to walk on her hind legs, which she liked terribly. In the second lesson she had to jump on her hind legs and snatch the sugar her teacher held high above her head. Then in the lessons that followed she danced, ran on a lunge line, howled to music, rang the bell and fired the pistol, and within a month she could successfully take Fyodor Timofeyich’s place in the "Egyptian pyramid." She learned very willingly and was pleased with her progress; running on the lunge line with her tongue hanging out, jumping through the hoop and riding on old Fyodor Timofeyich gave her the greatest delight. Every trick that came off she accompanied with ringing, rapturous barking, and her teacher marveled, and was delighted too, and rubbed his hands.
И он стал учить её разным наукам. В первый урок она училась стоять и ходить на задних лапах, что ей ужасно нравилось. Во второй урок она должна была прыгать на задних лапах и хватать сахар, который высоко над её головой держал учитель. Затем в следующие уроки она плясала, бегала на корде, выла под музыку, звонила и стреляла, а через месяц уже могла с успехом заменять Фёдора Тимофеича в «египетской пирамиде». Училась она очень охотно и была довольна своими успехами; беганье с высунутым языком на корде, прыганье в обруч и езда верхом на старом Фёдоре Тимофеиче доставляли ей величайшее наслаждение. Всякий удавшийся фокус она сопровождала звонким, восторженным лаем, а учитель удивлялся, приходил тоже в восторг и потирал руки.
"Talent! Talent!" he said. "Unquestionable talent! You will positively have a success!"
— Талант! Талант! — говорил он. — Несомненный талант! Ты положительно будешь иметь успех!
And Auntie grew so used to the word "talent" that every time the master pronounced it she jumped up and looked around, as though it were her name.
И Тётка так привыкла к слову «талант», что всякий раз, когда хозяин произносил его, вскакивала и оглядывалась, как будто оно было её кличкой.
Chapter Six A Restless Night
Глава шестая Беспокойная ночь
Auntie had a dog’s dream, that a caretaker was chasing her with a broom, and she woke in fright.
Тётке приснился собачий сон, будто за нею гонится дворник с метлой, и она проснулась от страха.
In the little room it was quiet, dark and very stuffy. The fleas were biting. Auntie had never been afraid of the dark before, but now for some reason she felt uncanny and wanted to bark. In the next room the master sighed loudly, then, a little later, the pig grunted in her shed, and then everything was silent again. When you think about food your heart grows lighter, and Auntie began thinking about how that day she had stolen a chicken leg from Fyodor Timofeyich and hidden it in the drawing room between the cupboard and the wall, where there was a great deal of cobweb and dust. It would not be a bad thing to go now and look: was the leg still there or not? It was quite possible that the master had found it and eaten it. But before morning she must not leave the little room – that was the rule. Auntie closed her eyes so as to fall asleep sooner, since she knew from experience that the sooner you fall asleep, the sooner morning comes. But suddenly, not far from her, a strange cry rang out that made her shudder and spring onto all four paws. It was Ivan Ivanych who had cried out, and his cry was not talkative and persuasive as usual, but somehow wild, piercing and unnatural, like the creak of a gate being opened. Making out nothing in the dark and understanding nothing, Auntie felt still greater fear and growled:
В комнатке было тихо, темно и очень душно. Кусались блохи. Тётка раньше никогда не боялась потёмок, но теперь почему-то ей стало жутко и захотелось лаять. В соседней комнате громко вздохнул хозяин, потом, немного погодя, в своём сарайчике хрюкнула свинья, и опять всё смолкло. Когда думаешь об еде, то на душе становится легче, и Тётка стала думать о том, как она сегодня украла у Фёдора Тимофеича куриную лапку и спрятала её в гостиной между шкапом и стеной, где очень много паутины и пыли. Не мешало бы теперь пойти и посмотреть: цела эта лапка или нет? Очень может быть, что хозяин нашёл её и скушал. Но раньше утра нельзя выходить из комнатки — такое правило. Тётка закрыла глаза, чтобы поскорее уснуть, так как она знала по опыту, что чем скорее уснёшь, тем скорее наступит утро. Но вдруг недалеко от неё раздался странный крик, который заставил её вздрогнуть и вскочить на все четыре лапы. Это крикнул Иван Иваныч, и крик его был не болтливый и убедительный, как обыкновенно, а какой-то дикий, пронзительный и неестественный, похожий на скрип отворяемых ворот. Ничего не разглядев в потёмках и не поняв, Тётка почувствовала ещё больший страх и проворчала:
"Grrrrr..."
— Ррррр…
A little time passed, as much as it takes to gnaw a good bone; the cry was not repeated. Auntie gradually calmed down and dozed off. She dreamed of two big black dogs with tufts of last year’s hair on their haunches and sides; they were greedily eating swill out of a big tub, and white steam and a very tasty smell rose from it; now and then they looked around at Auntie, bared their teeth and growled: "And we won’t give you any!" But a peasant in a sheepskin coat ran out of the house and drove them off with a whip; then Auntie went up to the tub and began to eat, but as soon as the peasant had gone out through the gate, both black dogs threw themselves at her with a roar, and suddenly the piercing cry rang out again.
Прошло немного времени, сколько его требуется на то, чтобы обглодать хорошую кость; крик не повторялся. Тётка мало-помалу успокоилась и задремала. Ей приснились две большие чёрные собаки с клочьями прошлогодней шерсти на бёдрах и на боках; они из большой лохани с жадностью ели помои, от которых шёл белый пар и очень вкусный запах; изредка они оглядывались на Тётку, скалили зубы и ворчали: «А тебе мы не дадим!» Но из дому выбежал мужик в шубе и прогнал их кнутом; тогда Тётка подошла к лохани и стала кушать, но, как только мужик ушёл за ворота, обе чёрные собаки с рёвом бросились на неё, и вдруг опять раздался пронзительный крик.
"K-gah! K-gah-gah!" cried Ivan Ivanych.
— К-ге! К-ге-ге! — крикнул Иван Иваныч.
Auntie woke, jumped up and, without leaving her mattress, broke into a howling bark. It seemed to her now that it was not Ivan Ivanych crying out but someone else, a stranger. And for some reason the pig grunted again in her shed.
Тётка проснулась, вскочила и, не сходя с матрасика, залилась воющим лаем. Ей уже казалось, что кричит не Иван Иваныч, а кто-то другой, посторонний. И почему-то в сарайчике опять хрюкнула свинья.
But then there was a shuffle of slippers, and the master came into the little room in his dressing gown with a candle. The flickering light leaped over the dirty wallpaper and the ceiling and drove the darkness away. Auntie saw that there was no stranger in the little room. Ivan Ivanych was sitting on the floor and was not asleep. His wings were spread and his beak open, and altogether he had the look of one who was very tired and wanted to drink. Old Fyodor Timofeyich was not asleep either. He too must have been woken by the cry.
Но вот послышалось шарканье туфель, и в комнатку вошёл хозяин в халате и со свечой. Мелькающий свет запрыгал по грязным обоям и по потолку и прогнал потёмки. Тётка увидела, что в комнатке нет никого постороннего. Иван Иваныч сидел на полу и не спал. Крылья у него были растопырены и клюв раскрыт, и вообще он имел такой вид, как будто очень утомился и хотел пить. Старый Фёдор Тимофеич тоже не спал. Должно быть, и он был разбужен криком.
"Ivan Ivanych, what is the matter with you?" the master asked the goose. "What are you crying about? Are you ill?"
— Иван Иваныч, что с тобой? — спросил хозяин у гуся. — Что ты кричишь! Ты болен?
The goose was silent. The master touched his neck, stroked his back and said:
Гусь молчал. Хозяин потрогал его за шею, погладил по спине и сказал:
"You’re an odd one. You don’t sleep yourself and you don’t let others sleep."
— Ты чудак. И сам не спишь, и другим не даёшь.
When the master went out and took the light with him, the darkness came back again. Auntie was frightened. The goose was not crying out, but again it began to seem to her that someone strange was standing in the dark. Most frightening of all was that this stranger could not be bitten, since he was invisible and had no shape. And for some reason she thought that something very bad was bound to happen that night. Fyodor Timofeyich was uneasy too. Auntie could hear him fidgeting on his mattress, yawning and shaking his head.
Когда хозяин вышел и унёс с собою свет, опять наступили потёмки. Тётке было страшно. Гусь не кричал, но ей опять стало чудиться, что в потёмках стоит кто-то чужой. Страшнее всего было то, что этого чужого нельзя было укусить, так как он был невидим и не имел формы. И почему-то она думала, что в эту ночь должно непременно произойти что-то очень худое. Фёдор Тимофеич тоже был непокоен. Тётка слышала, как он возился на своём матрасике, зевал и встряхивал головой.
Somewhere out in the street there was a knocking at a gate, and in the shed the pig grunted. Auntie whined, stretched out her front paws and laid her head on them. In the knocking at the gate, in the grunting of the pig, who for some reason was not asleep, in the darkness and the silence, she felt something as anguished and frightening as in Ivan Ivanych’s cry. Everything was in alarm and unease, but why? Who was this stranger, who could not be seen? Now, for a moment, two dim green sparks flared up beside Auntie. It was Fyodor Timofeyich, coming to her for the first time in all their acquaintance. What did he want? Auntie licked his paw and, without asking why he had come, howled softly and in various voices.
Где-то на улице застучали в ворота, и в сарайчике хрюкнула свинья. Тётка заскулила, протянула передние лапы и положила на них голову. В стуке ворот, в хрюканье не спавшей почему-то свиньи, в потёмках и в тишине почудилось ей что-то такое же тоскливое и страшное, как в крике Ивана Иваныча. Всё было в тревоге и в беспокойстве, но отчего? Кто этот чужой, которого не было видно? Вот около Тётки на мгновение вспыхнули две тусклые зелёные искорки. Это в первый раз за всё время знакомства подошёл к ней Фёдор Тимофеич. Что ему нужно было? Тётка лизнула ему лапу и, не спрашивая, зачем он пришёл, завыла тихо и на разные голоса.
"K-gah!" cried Ivan Ivanych. "K-gah-gah!"
— К-ге! — крикнул Иван Иваныч. — К-ге-ге!
The door opened again and the master came in with the candle. The goose was sitting in his former pose, with his beak gaping and his wings spread. His eyes were closed.
Опять отворилась дверь, и вошёл хозяин со свечой. Гусь сидел в прежней позе, с разинутым клювом и растопырив крылья. Глаза у него были закрыты.
"Ivan Ivanych!" the master called.
— Иван Иваныч! — позвал хозяин.
The goose did not stir. The master sat down on the floor in front of him, looked at him a minute in silence and said:
Гусь не шевельнулся. Хозяин сел перед ним на полу, минуту глядел на него молча и сказал:
"Ivan Ivanych! What is this? Are you dying, then? Ah, now I remember, I remember!" he cried out, and clutched his head. "I know what it’s from! It’s because a horse trod on you today! My God, my God!"
— Иван Иваныч! Что же это такое? Умираешь ты, что ли? Ах, я теперь вспомнил, вспомнил! — вскрикнул он и схватил себя за голову. — Я знаю, отчего это! Это оттого, что сегодня на тебя наступила лошадь! Боже мой, боже мой!
Auntie did not understand what the master was saying, but she could see from his face that he too was expecting something terrible. She stretched her muzzle toward the dark window, through which it seemed to her that someone strange was looking in, and howled.
Тётка не понимала, что говорит хозяин, но по его лицу видела, что и он ждёт чего-то ужасного. Она протянула морду к тёмному окну, в которое, как казалось ей, глядел кто-то чужой, и завыла.
"He is dying, Auntie!" said the master, and threw up his hands. "Yes, yes, he is dying! Death has come into your room. What are we to do?"
— Он умирает, Тётка! — сказал хозяин и всплеснул руками. — Да, да, умирает! К вам в комнату пришла смерть. Что нам делать?
Pale and alarmed, sighing and shaking his head, the master went back to his bedroom. Auntie found it uncanny to stay in the dark and went after him. He sat down on the bed and repeated several times:
Бледный, встревоженный хозяин, вздыхая и покачивая головой, вернулся к себе в спальню. Тётке жутко было оставаться в потёмках, и она пошла за ним. Он сел на кровать и несколько раз повторил:
"My God, what is to be done?"
— Боже мой, что же делать?
Auntie walked about by his leg, not understanding why she felt such anguish and why they were all so uneasy, and, trying to understand, she followed his every movement. Fyodor Timofeyich, who rarely left his mattress, came into the master’s bedroom too and began rubbing against his legs. He shook his head as though he wanted to shake heavy thoughts out of it, and looked suspiciously under the bed.
Тётка ходила около его ноги, не понимая, отчего это у неё такая тоска и отчего все так беспокоятся, и стараясь понять, следила за каждым его движением. Фёдор Тимофеич, редко покидавший свой матрасик, тоже вошёл в спальню хозяина и стал тереться около его ног. Он встряхивал головой, как будто хотел вытряхнуть из неё тяжёлые мысли, и подозрительно заглядывал под кровать.
The master took a saucer, poured water into it from the washstand and went to the goose again.
Хозяин взял блюдечко, налил в него из рукомойника воды и опять пошёл к гусю.
"Drink, Ivan Ivanych!" he said tenderly, setting the saucer down before him. "Drink, my dear."
— Пей, Иван Иваныч! — сказал он нежно, ставя перед ним блюдечко. — Пей, голубчик.
But Ivan Ivanych did not stir and did not open his eyes. The master bent his head down to the saucer and dipped his beak in the water, but the goose did not drink; he spread his wings wider still, and his head simply stayed lying in the saucer.
Но Иван Иваныч не шевелился и не открывал глаз. Хозяин пригнул его голову к блюдечку и окунул клюв в воду, но гусь не пил, ещё шире растопырил крылья, и голова его так и осталась лежать в блюдечке.
"No, there is nothing more to be done!" the master sighed. "It’s all over. Ivan Ivanych is gone!"
— Нет, ничего уже нельзя сделать! — вздохнул хозяин. — Всё кончено. Пропал Иван Иваныч!
And down his cheeks crept bright little drops, the kind that appear on windows in the rain. Not understanding what the matter was, Auntie and Fyodor Timofeyich pressed close against him and looked at the goose in horror.
И по его щёкам поползли вниз блестящие капельки, какие бывают на окнах во время дождя. Не понимая, в чём дело, Тётка и Фёдор Тимофеич жались к нему и с ужасом смотрели на гуся.
"Poor Ivan Ivanych!" the master said, sighing sadly. "And I had dreamed that in the spring I would take you to the country and walk with you on the green grass. Dear animal, my good comrade, you are gone! How am I to manage now without you?"
— Бедный Иван Иваныч! — говорил хозяин, печально вздыхая. — А я-то мечтал, что весной повезу тебя на дачу и буду гулять с тобой по зелёной травке. Милое животное, хороший мой товарищ, тебя уже нет! Как же я теперь буду обходиться без тебя?
It seemed to Auntie that the same thing would happen to her, that she too would just so, for no known reason, close her eyes, stretch out her paws, bare her teeth, and everyone would look at her in horror. Apparently the same sort of thoughts were wandering through Fyodor Timofeyich’s head as well. Never before had the old cat been so sullen and gloomy as now.
Тётке казалось, что и с нею случится то же самое, то есть что и она тоже вот так, неизвестно отчего, закроет глаза, протянет лапы, оскалит рот, и все на неё будут смотреть с ужасом. По-видимому, такие же мысли бродили и в голове Фёдора Тимофеича. Никогда раньше старый кот не был так угрюм и мрачен, как теперь.
Dawn was beginning, and the invisible stranger who had frightened Auntie so was no longer in the little room. When it was fully light, the caretaker came, took the goose by the legs and carried him off somewhere. And a little later the old woman appeared and took away the trough.
Начинался рассвет, и в комнатке уже не было того невидимого чужого, который пугал так Тётку. Когда совсем рассвело, пришёл дворник, взял гуся за лапы и унёс его куда-то. А немного погодя явилась старуха и вынесла корытце.
Auntie went into the drawing room and looked behind the cupboard: the master had not eaten the chicken leg, it was lying in its place, in the dust and the cobweb. But Auntie was bored and sad and wanted to weep. She did not even sniff the leg; she went under the sofa, sat down there and began to whine softly, in a thin little voice:
Тётка пошла в гостиную и посмотрела за шкап: хозяин не скушал куриной лапки, она лежала на своём месте, в пыли и паутине. Но Тётке было скучно, грустно и хотелось плакать. Она даже не понюхала лапки, а пошла под диван, села там и начала скулить тихо, тонким голоском:
"Eee-eee-eee..."
— Ску-ску-ску…
Chapter Seven An Unsuccessful Debut
Глава седьмая Неудачный дебют
One fine evening the master came into the little room with the dirty wallpaper and, rubbing his hands, said:
В один прекрасный вечер хозяин вошёл в комнатку с грязными обоями и, потирая руки, сказал:
"Well now..."
— Ну-с…
He wanted to say something more, but did not, and went out. Auntie, who had studied his face and his intonation thoroughly during the lessons, guessed that he was agitated, preoccupied and, it seemed, angry. A little later he came back and said:
Что-то он хотел ещё сказать, но не сказал и вышел. Тётка, отлично изучившая во время уроков его лицо и интонацию, догадалась, что он был взволнован, озабочен и, кажется, сердит. Немного погодя он вернулся и сказал:
"Today I am taking Auntie and Fyodor Timofeyich with me. In the Egyptian pyramid you, Auntie, will take the place today of the late Ivan Ivanych. The devil knows what! Nothing is ready, nothing has been learned, there were too few rehearsals! We shall disgrace ourselves, we shall fail!"
— Сегодня я возьму с собой Тётку и Фёдора Тимофеича. В египетской пирамиде ты, Тётка, заменишь сегодня покойного Ивана Иваныча. Чёрт знает что! Ничего не готово, не выучено, репетиций было мало! Осрамимся, провалимся!
Then he went out again and a minute later came back in his fur coat and top hat. Going up to the cat, he took him by the front paws, lifted him and hid him on his chest under the coat, at which Fyodor Timofeyich appeared utterly indifferent and did not even trouble to open his eyes. To him, apparently, it was decidedly all the same: to lie there, or to be lifted by his legs, to sprawl on his mattress, or to repose on his master’s chest under a fur coat...
Затем он опять вышел и через минуту вернулся в шубе и в цилиндре. Подойдя к коту, он взял его за передние лапы, поднял и спрятал его на груди под шубу, причём Фёдор Тимофеич казался очень равнодушным и даже не потрудился открыть глаз. Для него, по-видимому, было решительно всё равно: лежать ли, или быть поднятым за ноги, валяться ли на матрасике, или покоиться на груди хозяина под шубой…
"Auntie, come along," said the master.
— Тётка, пойдём, — сказал хозяин.
Understanding nothing and wagging her tail, Auntie went after him. A minute later she was already sitting in a sleigh by her master’s feet, listening to him hunch himself against the cold and the agitation and mutter:
Ничего не понимая и виляя хвостом, Тётка пошла за ним. Через минуту она уже сидела в санях около ног хозяина и слушала, как он, пожимаясь от холода и волнения, бормотал:
"We shall disgrace ourselves! We shall fail!"
— Осрамимся! Провалимся!
The sleigh stopped by a large strange building that looked like an overturned soup tureen. The long entrance of this building, with its three glass doors, was lit by a dozen bright lamps. The doors swung open with a ringing sound and swallowed, like mouths, the people who were milling about at the entrance. There were a great many people, and horses often came running up to the entrance as well, but no dogs were to be seen.
Сани остановились около большого странного дома, похожего на опрокинутый супник. Длинный подъезд этого дома с тремя стеклянными дверями был освещён дюжиной ярких фонарей. Двери со звоном отворялись и, как рты, глотали людей, которые сновали у подъезда. Людей было много, часто к подъезду подбегали и лошади, но собак не было видно.
The master took Auntie in his arms and thrust her onto his chest, under the coat, where Fyodor Timofeyich was. It was dark and stuffy there, but warm. For a moment two dim green sparks flared up – it was the cat opening his eyes, disturbed by his neighbor’s cold, hard paws. Auntie licked his ear and, wanting to settle herself as comfortably as possible, shifted about restlessly, crushed him under her with her cold paws and accidentally stuck her head out from under the coat, but at once growled angrily and dived back under it. It seemed to her that she had seen an enormous, badly lit room full of monsters; out from behind the partitions and gratings that ran down both sides of the room peered terrible faces: horse faces, horned faces, long-eared faces, and one fat, enormous face with a tail instead of a nose and two long gnawed bones sticking out of its mouth.
Хозяин взял на руки Тётку и сунул её на грудь, под шубу, где находился Фёдор Тимофеич. Тут было темно и душно, но тепло. На мгновение вспыхнули две тусклые зелёные искорки — это открыл глаза кот, обеспокоенный холодными, жёсткими лапами соседки. Тётка лизнула его ухо и, желая усесться возможно удобнее, беспокойно задвигалась, смяла его под себя холодными лапами и нечаянно высунула из-под шубы голову, но тотчас же сердито заворчала и нырнула под шубу. Ей показалось, что она увидела громадную, плохо освещённую комнату, полную чудовищ; из-за перегородок и решёток, которые тянулись по обе стороны комнаты, выглядывали страшные рожи: лошадиные, рогатые, длинноухие, и какая-то одна толстая, громадная рожа с хвостом вместо носа и с двумя длинными обглоданными костями, торчащими изо рта.
The cat gave a hoarse meow under Auntie’s paws, but at that moment the coat flew open, the master said "hup!" and Fyodor Timofeyich and Auntie jumped down to the floor. They were now in a small room with gray plank walls; here, apart from a little table with a mirror, a stool, and rags hung about in the corners, there was no other furniture, and instead of a lamp or a candle there burned a bright fan-shaped flame fixed to a little pipe driven into the wall. Fyodor Timofeyich licked his coat, which Auntie had rumpled, went under the stool and lay down. The master, still agitated and rubbing his hands, began to undress... He undressed as he usually undressed at home, getting ready to lie down under his flannelette blanket – that is, he took off everything but his underclothes, then sat down on the stool and, looking into the mirror, began performing astonishing things upon himself. First of all he put on his head a wig with a parting and with two tufts like horns, then he smeared his face thickly with something white, and over the white paint drew eyebrows, a mustache and rouge besides. His inventions did not stop there. Having daubed his face and neck, he began to array himself in an extraordinary costume, out of keeping with anything on earth, such as Auntie had never seen before either in houses or in the street. Imagine the very widest trousers, sewn out of a cotton print with large flowers, the kind used in tradesmen’s houses for curtains and furniture covers – trousers that button right up under the armpits; one leg of them sewn out of brown print, the other out of pale yellow. Sunk in these, the master put on besides a cotton jacket with a big scalloped collar and a gold star on the back, particolored stockings and green shoes...
Кот сипло замяукал под лапами Тётки, но в это время шуба распахнулась, хозяин сказал «гоп!», и Фёдор Тимофеич с Тёткою прыгнули на пол. Они уже были в маленькой комнате с серыми дощатыми стенами; тут, кроме небольшого столика с зеркалом, табурета и тряпья, развешанного по углам, не было никакой другой мебели, и, вместо лампы или свечи, горел яркий веерообразный огонёк, приделанный к трубочке, вбитой в стену. Фёдор Тимофеич облизал свою шубу, помятую Тёткой, пошёл под табурет и лёг. Хозяин, всё ещё волнуясь и потирая руки, стал раздеваться… Он разделся так, как обыкновенно раздевался у себя дома, готовясь лечь под байковое одеяло, то есть снял всё, кроме белья, потом сел на табурет и, глядя в зеркало, начал выделывать над собой удивительные штуки. Прежде всего он надел на голову парик с пробором и с двумя вихрами, похожими на рога, потом густо намазал лицо чем-то белым и сверх белой краски нарисовал ещё брови, усы и румяны. Затеи его этим не кончились. Опачкавши лицо и шею, он стал облачаться в какой-то необыкновенный, ни с чем не сообразный костюм, какого Тётка никогда не видала раньше ни в домах, ни на улице. Представьте вы себе широчайшие панталоны, сшитые из ситца с крупными цветами, какой употребляется в мещанских домах для занавесок и обивки мебели, панталоны, которые застёгиваются у самых подмышек; одна панталона сшита из коричневого ситца, другая из светло-жёлтого. Утонувши в них, хозяин надел ещё ситцевую курточку с большим зубчатым воротником и с золотой звездой на спине, разноцветные чулки и зелёные башмаки…
Auntie’s eyes swam, and her soul swam with them. From the white-faced, baggy figure came her master’s smell, its voice too was the familiar one, her master’s, but there were moments when Auntie was tormented by doubts, and then she was ready to run from the motley figure and bark. The new place, the fan-shaped flame, the smell, the metamorphosis that had happened to her master – all of it instilled in her an indefinite fear and a presentiment that she was certain to meet with some horror of the order of the fat face with a tail instead of a nose. And on top of everything, somewhere far off behind the wall, the hateful music was playing, and from time to time an incomprehensible roar could be heard. Only one thing calmed her – Fyodor Timofeyich’s imperturbability. He dozed in perfect peace under the stool and did not open his eyes even when the stool was moved.
У Тётки запестрило в глазах и в душе. От белолицей мешковатой фигуры пахло хозяином, голос у неё был тоже знакомый, хозяйский, но бывали минуты, когда Тётку мучили сомнения, и тогда она готова была бежать от пёстрой фигуры и лаять. Новое место, веерообразный огонёк, запах, метаморфоза, случившаяся с хозяином, — всё это вселяло в неё неопределённый страх и предчувствие, что она непременно встретится с каким-нибудь ужасом вроде толстой рожи с хвостом вместо носа. А тут ещё где-то за стеной далеко играла ненавистная музыка и слышался временами непонятный рёв. Одно только и успокаивало её — это невозмутимость Фёдора Тимофеича. Он преспокойно дремал под табуретом и не открывал глаз, даже когда двигался табурет.
Some man in a tailcoat and a white waistcoat looked into the little room and said:
Какой-то человек во фраке и в белой жилетке заглянул в комнатку и сказал:
"Miss Arabella goes on now. After her – you."
— Сейчас выход мисс Арабеллы. После неё — вы.
The master made no answer. He pulled a small suitcase out from under the table, sat down and began to wait. By his lips and his hands it was plain that he was agitated, and Auntie could hear how his breathing trembled.
Хозяин ничего не ответил. Он вытащил из-под стола небольшой чемодан, сел и стал ждать. По губам и по рукам его было заметно, что он волновался, и Тётка слышала, как дрожало его дыхание.
"Mr. George, if you please!" someone shouted outside the door.
— M-r Жорж, пожалуйте! — крикнул кто-то за дверью.
The master got up, crossed himself three times, then took the cat out from under the stool and thrust him into the suitcase.
Хозяин встал и три раза перекрестился, потом достал из-под табурета кота и сунул его в чемодан.
"Come, Auntie!" he said quietly.
— Иди, Тётка! — сказал он тихо.
Auntie, understanding nothing, went up to his hands; he kissed her on the head and laid her down beside Fyodor Timofeyich. Then came darkness... Auntie trampled about on the cat, scratched at the walls of the suitcase, and out of terror could not utter a sound, while the suitcase swayed as though on waves and shook...
Тётка, ничего не понимая, подошла к его рукам; он поцеловал её в голову и положил рядом с Фёдором Тимофеичем. Засим наступили потёмки… Тётка топталась по коту, царапала стенки чемодана и от ужаса не могла произнести ни звука, а чемодан покачивался, как на волнах, и дрожал…
"And here I am!" the master shouted loudly. "And here I am!"
— А вот и я! — громко крикнул хозяин. — А вот и я!
Auntie felt that after this shout the suitcase struck something hard and stopped swaying. There was a loud, thick roar: someone was being applauded, and this someone, probably the face with a tail instead of a nose, was roaring and guffawing so loudly that the little locks on the suitcase shook. In answer to the roar came the master’s shrill, squealing laugh, such as he never laughed at home.
Тётка почувствовала, что после этого крика чемодан ударился о что-то твёрдое и перестал качаться. Послышался громкий густой рёв: по ком-то хлопали, и этот кто-то, вероятно рожа с хвостом вместо носа, ревел и хохотал так громко, что задрожали замочки у чемодана. В ответ на рёв раздался пронзительный, визгливый смех хозяина, каким он никогда не смеялся дома.
"Ha!" he shouted, trying to shout over the roar. "Most honorable public! I have only just come from the station! My grandmother has croaked and left me an inheritance! There is something very heavy in the suitcase – gold, obviously... Ha-a! And suddenly there is a million in here! Let us open it now and have a look..."
— Га! — крикнул он, стараясь перекричать рёв. — Почтеннейшая публика! Я сейчас только с вокзала! У меня издохла бабушка и оставила мне наследство! В чемодане что-то очень тяжёлое — очевидно, золото… Га-а! И вдруг здесь миллион! Сейчас мы откроем и посмотрим…
The lock clicked on the suitcase. A bright light struck Auntie in the eyes; she leaped out of the suitcase and, deafened by the roar, ran at full speed round and round her master and broke into ringing barks.
В чемодане щёлкнул замок. Яркий свет ударил Тётку по глазам; она прыгнула вон из чемодана и, оглушённая рёвом, быстро, во всю прыть забегала вокруг своего хозяина и залилась звонким лаем.
"Ha!" the master shouted. "Uncle Fyodor Timofeyich! Dear Auntie! Sweet relations, the devil take you!"
— Га! — закричал хозяин. — Дядюшка Фёдор Тимофеич! Дорогая тётушка! Милые родственники, чёрт бы вас взял!
He fell belly down on the sand, seized the cat and Auntie and began embracing them. While he squeezed her in his arms, Auntie took a fleeting look at the world into which fate had carried her and, struck by its grandeur, froze for a moment in astonishment and rapture, then tore herself out of her master’s embrace and, from the sharpness of the impression, spun on one spot like a top. The new world was large and full of bright light; wherever you looked, everywhere, from floor to ceiling, there was nothing to be seen but faces, faces, faces.
Он упал животом на песок, схватил кота и Тётку и принялся обнимать их. Тётка, пока он тискал её в своих объятиях, мельком оглядела тот мир, в который занесла её судьба, и, поражённая его грандиозностью, на минуту застыла от удивления и восторга, потом вырвалась из объятий хозяина и от остроты впечатления, как волчок, закружилась на одном месте. Новый мир был велик и полон яркого света; куда ни взглянешь, всюду, от пола до потолка, видны были одни только лица, лица, лица и больше ничего.
"Auntie, be so good as to sit down!" shouted the master.
— Тётушка, прошу вас сесть! — крикнул хозяин.
Remembering what that meant, Auntie jumped onto a chair and sat. She looked at her master. His eyes, as always, looked serious and kind, but his face, and the mouth and teeth in particular, were disfigured by a broad, motionless grin. He himself was guffawing, jumping, twitching his shoulders and making a show of being very merry in the presence of thousands of faces. Auntie believed in his merriment, felt suddenly with her whole body that those thousands of faces were looking at her, lifted her fox muzzle and howled with joy.
Помня, что это значит, Тётка вскочила на стул и села. Она поглядела на хозяина. Глаза его, как всегда, глядели серьёзно и ласково, но лицо, в особенности рот и зубы, были изуродованы широкой неподвижной улыбкой. Сам он хохотал, прыгал, подёргивал плечами и делал вид, что ему очень весело в присутствии тысячей лиц. Тётка поверила его весёлости, вдруг почувствовала всем своим телом, что на неё смотрят эти тысячи лиц, подняла вверх свою лисью морду и радостно завыла.
"You sit there, Auntie," the master said to her, "while Uncle and I dance the kamarinsky."
— Вы, Тётушка, посидите, — сказал ей хозяин, — а мы с дядюшкой попляшем камаринского.
Fyodor Timofeyich stood waiting to be made to do something stupid and looked about him indifferently. He danced limply, carelessly, sullenly, and it could be seen from his movements, from his tail and from his whiskers that he deeply despised the crowd, and the bright light, and his master, and himself... Having danced his portion, he yawned and sat down.
Фёдор Тимофеич в ожидании, когда его заставят делать глупости, стоял и равнодушно поглядывал по сторонам. Плясал он вяло, небрежно, угрюмо, и видно было по его движениям, по хвосту и по усам, что он глубоко презирал и толпу, и яркий свет, и хозяина, и себя… Протанцевав свою порцию, он зевнул и сел.
"Well now, Auntie," said the master, "first you and I will sing, and then we shall dance. Agreed?"
— Ну-с, Тётушка, — сказал хозяин, — сначала мы с вами споём, а потом попляшем. Хорошо?
He took a little pipe out of his pocket and began to play. Auntie, unable to bear music, shifted uneasily on her chair and howled. From all sides came a roar and applause. The master bowed and, when everything had quieted down, went on playing... During one very high note, somewhere up above among the audience, someone gasped aloud.
Он вынул из кармана дудочку и заиграл. Тётка, не вынося музыки, беспокойно задвигалась на стуле и завыла. Со всех сторон послышались рёв и аплодисменты. Хозяин поклонился и, когда всё стихло, продолжал играть… Во время исполнения одной очень высокой ноты где-то наверху среди публики кто-то громко ахнул.
"Pa!" cried a child’s voice. "Why, that’s Kashtanka!"
— Тятька! — крикнул детский голос. — А ведь это Каштанка!
"Kashtanka it is!" a tipsy, quavering little tenor confirmed. "Kashtanka! Fedyushka, God strike me, it’s Kashtanka! Phweet!"
— Каштанка и есть! — подтвердил пьяненький дребезжащий тенорок. — Каштанка! Федюшка, это, накажи бог, Каштанка! Фюйть!
Someone in the gallery whistled, and two voices, one a child’s, the other a man’s, called loudly:
Кто-то на галерее свистнул, и два голоса, один — детский, другой — мужской, громко позвали:
"Kashtanka! Kashtanka!"
— Каштанка! Каштанка!
Auntie shuddered and looked toward where the shouting came from. Two faces – one hairy, drunken and grinning, the other plump, red-cheeked and frightened – struck her eyes as the bright light had struck them before... She remembered, fell off the chair and thrashed on the sand, then jumped up and with a joyful squeal threw herself toward those faces. There was a deafening roar, pierced through with whistles and a shrill child’s cry:
Тётка вздрогнула и посмотрела туда, где кричали. Два лица: одно волосатое, пьяное и ухмыляющееся, другое — пухлое, краснощёкое и испуганное — ударили её по глазам, как раньше ударил яркий свет… Она вспомнила, упала со стула и забилась на песке, потом вскочила и с радостным визгом бросилась к этим лицам. Раздался оглушительный рёв, пронизанный насквозь свистками и пронзительным детским криком:
"Kashtanka! Kashtanka!"
— Каштанка! Каштанка!
Auntie jumped over the barrier, then over somebody’s shoulder, and found herself in a box; to get to the next tier she had to leap a high wall; Auntie jumped, but did not jump high enough and slid back down the wall. Then she passed from hand to hand, licked people’s hands and faces, moved higher and higher, and at last reached the gallery...
Тётка прыгнула через барьер, потом через чьё-то плечо, очутилась в ложе; чтобы попасть в следующий ярус, нужно было перескочить высокую стену; Тётка прыгнула, но не допрыгнула и поползла назад по стене. Затем она переходила с рук на руки, лизала чьи-то руки и лица, подвигалась всё выше и выше и наконец попала на галёрку…
* * *
* * *
Half an hour later Kashtanka was already walking along the street behind people who smelled of glue and varnish. Luka Alexandrych swayed and, instinctively, taught by experience, tried to keep as far as possible from the gutter.
Спустя полчаса Каштанка шла уже по улице за людьми, от которых пахло клеем и лаком. Лука Александрыч покачивался и инстинктивно, наученный опытом, старался держаться подальше от канавы.
"In the abyss of sin I wallow in my womb..." he muttered. "And you, Kashtanka, are a bewilderment. Set against a man, you are the same as a carpenter set against a cabinetmaker."
— В бездне греховней валяюся во утробе моей… — бормотал он. — А ты, Каштанка, — недоумение. Супротив человека ты всё равно, что плотник супротив столяра.
Beside him walked Fedyushka in his father’s cap. Kashtanka looked at both their backs, and it seemed to her that she had been walking behind them for a long time already, and she was glad that her life had not broken off for a single minute.
Рядом с ним шагал Федюшка в отцовском картузе. Каштанка глядела им обоим в спины, и ей казалось, что она давно уже идёт за ними и радуется, что жизнь её не обрывалась ни на минуту.
She remembered the little room with the dirty wallpaper, the goose, Fyodor Timofeyich, the tasty dinners, the lessons, the circus, but all of it seemed to her now like a long, tangled, oppressive dream...
Вспоминала она комнатку с грязными обоями, гуся, Фёдора Тимофеича, вкусные обеды, ученье, цирк, но всё это представлялось ей теперь, как длинный, перепутанный, тяжёлый сон…