The Cossack
Казак
Headnote
1 The Cossack (Казак) was first published in 1887, during the period when Chekhov, already established under his own name, was writing the steppe-and-village stories that grew out of his 1887 journey home to the Don and Azov region. It is set in the borderland world of that trip – a rented farmstead near Berdyansk, the open steppe, a Cossack riding home on furlough – and unfolds across a single Easter morning and the day that follows it.
2 A newly married farmer and his young wife, driving home from the Easter service with their blessed kulich, come upon a sick Cossack resting by the road, too weak to continue on to his village. He asks only for a piece of the blessed bread to break his Lenten fast. The wife refuses to let the loaf be cut before it reaches home, citing propriety and the sanctity of the paska; the husband defers to her, and they drive on. What follows is not a scene of confrontation but of slow interior reckoning: the husband cannot shake the memory of the stranger, sends food after him too late, and the refused kindness – small, almost reasonable in the moment – metastasizes into the first quarrel of the marriage, then into drink, then into the ruin of the household. Chekhov gives the story a folk-religious frame (the suspicion that the Cossack might have been an angel or a saint in disguise, sent to test them) without ever confirming or denying it; the damage the refusal does is moral and psychological, not supernatural, and lands entirely within the marriage.
Maxim Gorchakov, a tenant of the Nizy farmstead and a burgher of Berdyansk, was driving home from church with his young wife, carrying a kulich that had just been blessed. The sun had not yet risen, but the east was already flushing pink, turning gold. It was quiet... A quail cried out its "wet my lips! wet my lips!"The traditional rendering of the Russian quail’s cry, "pit’ poydyom, pit’ poydyom" – "let’s go drink, let’s go drink" – a folk-onomatopoeic phrase for its call., and far off, over a low burial mound, a kite hung in the air, and beyond that not a single living thing could be seen anywhere across the steppe.
Арендатор хутора Низы Максим Горчаков, бердянский мещанин, ехал со своей молодой женой из церкви и вез только что освященный кулич. Солнце еще не всходило, но восток уже румянился, золотился. Было тихо... Перепел кричал свои: "пить пойдем! пить пойдем!", да далеко над курганчиком носился коршун, а больше во всей степи не было заметно ни одного живого существа.
Gorchakov drove on and thought that there was no better, merrier feast than Christ’s Resurrection. He had been married only recently and was now keeping his first Easter with his wife. Whatever he looked at, whatever he thought of, everything seemed to him bright, joyful, and happy. He thought of his farm and found that everything about it was in good order, the household so well furnished that nothing more could be wished for, there was plenty of everything and all was well; he looked at his wife – and she seemed to him beautiful, kind, and gentle. The glow in the east delighted him, and the young grass, and his jolting, creaking cart, and he was even pleased by the kite, heavily flapping its wings. And when, along the way, he had ducked into the tavern for a smoke and downed a little glass, he felt merrier still...
Горчаков ехал и думал о том, что нет лучше и веселее праздника, как Христово воскресенье. Женат он был недавно и теперь справлял с женой первую Пасху. На что бы он ни взглянул, о чем бы ни подумал, всё представлялось ему светлым, радостным и счастливым. Думал он о своем хозяйстве и находил, что всё у него исправно, домашнее убранство такое, что лучше и не надо, всего довольно и всё хорошо; глядел он на жену – и она казалась ему красивой, доброй и кроткой. Радовала его и заря на востоке, и молодая травка, и его тряская визгливая бричка, нравился даже коршун, тяжело взмахивавший крыльями. А когда он по пути забежал в кабак закурить папиросу и выпил стаканчик, ему стало еще веселее...
"They say it right, a great day!" he was saying. "And a great day it is! Wait, Liza, the sun will start to play soon. It plays every Easter! It rejoices too, just like people!"
– Сказано, велик день! – говорил он. – Вот и велик! Погоди, Лиза, сейчас солнце начнет играть. Оно каждую Пасху играет! И оно тоже радуется, как люди!
"It isn’t alive," his wife remarked.
– Оно не живое, – заметила жена.
"But there are people on it!" cried Gorchakov. "By God, there are! Ivan Stepanych told me – there are people on every planet, on the sun and on the moon! It’s true... Though maybe the learned men are lying, the devil only knows! Wait, isn’t that a horse standing there! So it is!"
– Да на нем люди есть! – воскликнул Горчаков. – Ей-богу, есть! Мне Иван Степаныч рассказывал – на всех планетах есть люди, на солнце и на месяце! Право... А может, ученые и брешут, нечистый их знает! Постой, никак лошадь стоит! Так и есть!
Halfway home, at Krivaya Balochka, Gorchakov and his wife saw a saddled horse standing motionless, sniffing at the ground. Right by the road, on a hillock, sat a red-haired Cossack, bent over, staring down at his feet.
На полдороге к дому, у Кривой Балочки, Горчаков и его жена увидели оседланную лошадь, которая стояла неподвижно и нюхала землю. У самой дороги на кочке сидел рыжий казак и, согнувшись, глядел себе в ноги.
"Christ is risen!" Maxim shouted to him.
– Христос воскрес! – крикнул ему Максим.
"Indeed He is risen," the Cossack answered, without raising his head.
– Воистину воскрес, – ответил казак, не поднимая головы.
"Where are you headed?"
– Куда едешь?
"Home, on furlough."
– Домой, на льготу.
"Then why are you sitting here?"
– Зачем же тут сидишь?
"Just... taken ill... No strength to ride."
– Да так... захворал... Нет мочи ехать.
"What ails you, then?"
– Что ж у тебя болит?
"All of me aches."
– Весь болю.
"Hm... what a misfortune! Everyone else keeping the feast, and you fall sick! You ought to ride on to the village, or to an inn – why sit here like this?"
– Гм... вот напасть! У людей праздник, а ты хвораешь! Да ты бы в деревню или на постоялый ехал, а что так сидеть?
The Cossack raised his head and passed his weary, sick eyes over Maxim, his wife, the horse.
Казак поднял голову и обвел утомленными больными глазами Максима, его жену, лошадь.
"You’re coming from church?" he asked.
– Вы это из церкви? – спросил он.
"From church."
– Из церкви.
"And the feast caught me on the road. God didn’t grant me to get there. If only I could sit up and ride, but there’s no strength... Would you, Orthodox folk, give a traveler a bit of the blessed paskaIn the south, the kulich is called “paskha” or “paska.” to break my fast!"
– А меня праздник в дороге застал. Не привел бог доехать. Сейчас сесть бы да ехать, а мочи нет... Вы бы, православные, дали мне, проезжему, свяченой пасочки На юге кулич называют "пасхой" или "паской". разговеться!
"A bit of paska?" asked Gorchakov. "That can be done, that’s all right... Wait, just a moment..."
– Пасочки? – спросил Горчаков. – Оно можно, ничего... Постой, сейчас...
Maxim quickly patted at his pockets, glanced at his wife, and said:
Максим быстро пошарил у себя в карманах, взглянул на жену и сказал:
"I’ve no knife on me, nothing to cut it with. And breaking it by hand isn’t right – you’ll ruin the whole paska. Here’s a problem! Have a look, do you have a knife?"
– Нету у меня ножика, отрезать нечем. А ломать-то – не рука, всю паску испортишь. Вот задача! Поищи-ка, нет ли у тебя ножика?
The Cossack rose with an effort and went to his saddle for a knife.
Казак через силу поднялся и пошел к своему седлу за ножом.
"Now what’s this idea!" Gorchakov’s wife said angrily. "I won’t have you hacking up the paska! What face would I show, bringing it home all cut up? And whoever heard of such a thing – breaking one’s fast out on the steppe! Ride on to the village, to the peasants, and break your fast there!"
– Вот еще что выдумали! – сердито сказала жена Горчакова. – Не дам я тебе паску кромсать! С какими глазами я ее домой порезанную повезу? И видано ль дело – в степи разговляться! Поезжай на деревню к мужикам да там и разговляйся!
The wife took the kulich, wrapped in a white napkin, from her husband’s hands, and said:
Жена взяла из рук мужа кулич, завернутый в белую салфетку, и сказала:
"I won’t give it! One must know how things are done. This isn’t a bun, it’s a blessed paska, and it’s a sin to hack it up for nothing."
– Не дам! Надо порядок знать. Это не булка, а свяченая паска, и грех ее без толку кромсать.
"Well, Cossack, don’t take offense!" said Gorchakov, and laughed. "My wife won’t allow it! Farewell, safe travels!"
– Ну, казак, не прогневайся! – сказал Горчаков и засмеялся. – Не велит жена! Прощай, путь-дорога!
Maxim flicked the reins, clicked his tongue, and the cart rolled noisily on its way. And his wife went on saying that cutting the kulich before reaching home was a sin and improper, that everything must have its proper place and time. In the east, tinting the fleecy clouds every color, the first rays of the sun blazed out; a lark’s song was heard. Now not one but three kites circled over the steppe, at a distance from one another. The sun grew a little warm, and in the young grass the grasshoppers began to chirr.
Максим тронул вожжи, чмокнул, и бричка с шумом покатила дальше. А жена всё еще говорила, что резать кулич, не доехав до дому, – грех и непорядок, что всё должно иметь свое место и время. На востоке, крася пушистые облака в разные цвета, засияли первые лучи солнца; послышалась песня жаворонка. Уж не один, три коршуна, в отдалении друг от друга, носились над степью. Солнце пригрело чуть-чуть, и в молодой траве затрещали кузнечики.
Having driven more than a verst, Gorchakov looked back and gazed intently into the distance.
Отъехав больше версты, Горчаков оглянулся и пристально поглядел вдаль.
"Can’t see the Cossack anymore..." he said. "Poor fellow, taking sick on the road like that! There’s no worse misfortune: you have to travel, and you’ve no strength for it... God forbid he dies on the road... We didn’t give him any paska, Lizaveta, and I dare say he needed it too. I dare say he wanted to break his fast as well."
– Не видать казака... – сказал он. – Экий сердяга, вздумал в дороге хворать! Нет хуже напасти: ехать надо, а мочи нет... Чего доброго, помрет в дороге... Не дали мы ему, Лизавета, паски, а небось и ему надо было дать. Небось и ему разговеться хочется.
The sun rose, but whether it played or not, Gorchakov did not see. The whole way home he was silent, thinking of something, his eyes fixed on the horse’s black tail. For some reason a heaviness came over him, and of the holiday joy in his breast nothing remained, as if it had never been there at all.
Солнце взошло, но играло оно или нет, Горчаков не видел. Всю дорогу до самого дома он молчал, о чем-то думал и не спускал глаз с черного хвоста лошади. Неизвестно отчего, им овладела скука, и от праздничной радости в груди не осталось ничего, как будто ее и не было.
They arrived home, exchanged Easter kisses with the farmhands; Gorchakov grew cheerful again and began to talk, but when they sat down to break their fast and everyone took a piece of the blessed kulich, he looked at his wife without joy and said:
Приехали домой, христосовались с работниками; Горчаков опять повеселел и стал разговаривать, но как сели разговляться и все взяли по куску свяченого кулича, он невесело поглядел на жену и сказал:
"It wasn’t right, Lizaveta, that we didn’t let that Cossack break his fast."
– А нехорошо, Лизавета, что мы не дали тому казаку разговеться.
"You’re a strange one, upon my word!" said Lizaveta, and shrugged her shoulders in surprise. "Where did you get such a notion, handing out blessed paska along the road? Is it some kind of bun? It’s cut now, it’s lying on the table, let whoever wants to eat it, even your Cossack, if he likes! Do you think I’d begrudge it?"
– Чудной ты, ей-богу! – сказала Лизавета и с удивлением пожала плечами. – Где ты взял такую моду, чтобы свяченую паску раздавать по дороге? Нешто это булка? Теперь она порезана, на столе лежит, пущай ест, кто хочет, хоть и казак твой! Разве мне жалко?
"That’s all as may be, but I feel sorry for the Cossack. Why, he’s worse off than a beggar or an orphan. On the road, far from home, and sick..."
– Так-то оно так, а жалко мне казака. Ведь он хуже нищего и сироты. В дороге, далеко от дому, хворый...
Gorchakov drank half a glass of tea and ate and drank nothing more. He had no appetite; the tea tasted flavorless, like grass, and once more he felt heavy at heart.
Горчаков выпил полстакана чаю и уж больше ничего не пил и не ел. Есть ему не хотелось, чай казался невкусным, как трава, и опять стало скучно.
After breaking their fast they lay down to sleep. When Lizaveta woke some two hours later, he was standing at the window looking out into the yard.
После разговенья легли спать. Когда часа через два Лизавета проснулась, он стоял у окна и глядел во двор.
"You’re up already?" his wife asked.
– Ты уже встал? – спросила жена.
"Can’t sleep, somehow... Ah, Lizaveta," he sighed, "we did that Cossack wrong!"
– Не спится что-то... Эх, Лизавета, – вздохнул он, – обидели мы с тобой казака!
"You’re on about the Cossack again! You’ve taken a real fancy to that Cossack. God be with him."
– Ты опять с казаком! Дался тебе этот казак. Бог с ним.
"He served the Tsar, maybe shed his blood, and we treated him like a pig. We should have brought him home, sick as he was, fed him, and we didn’t even give him a scrap of bread."
– Он царю служил, может, кровь проливал, а мы с ним как с свиньей обошлись. Надо бы его, больного, домой привезть, покормить, а мы ему даже кусочка хлеба не дали.
"Oh yes, and I’m to let you go ruining the paska for that. And a blessed one too! You’d have hacked it to pieces with the Cossack, and I’d be left sitting at home blinking at an empty table? Just look at you!"
– Да, так и дам я тебе паску портить. Да еще свяченую! Ты бы ее с казаком искромсал, а я бы потом дома глазами лупала? Ишь ты какой!
Maxim, quietly, without his wife noticing, went into the kitchen, wrapped a piece of kulich and half a dozen eggs in a napkin, and went out to the farmhands in the shed.
Максим потихоньку от жены пошел в кухню, завернул в салфетку кусок кулича и пяток яиц и пошел в сарай к работникам.
"Kuzma, put down that accordion," he said, turning to one of them. "Saddle the bay, or Ivanchik, and ride quick to Krivaya Balochka. There’s a sick Cossack there with a horse – give him this. Maybe he hasn’t ridden off yet."
– Кузьма, брось гармонию, – обратился он к одному их них. – Седлай гнедого или Иванчика и езжай поживее к Кривой Балочке. Там больной казак с лошадью, так вот отдай ему это. Может, он еще не уехал.
Maxim grew cheerful again, but after waiting several hours for Kuzma, he could not bear it any longer, saddled a horse himself, and galloped out to meet him. He met him right at the Balochka.
Максим опять повеселел, но, прождав несколько часов Кузьму, не вытерпел, оседлал лошадь и поскакал к нему навстречу. Встретил он его у самой Балочки.
"Well? Did you see the Cossack?"
– Ну что? Видал казака?
"Nowhere to be found. He must have ridden off."
– Нигде нету. Должно, уехал.
"Hm... strange business!"
– Гм... история!
Gorchakov took the bundle back from Kuzma and rode on further. Reaching the village, he asked the peasants:
Горчаков взял у Кузьмы узелок и поскакал дальше. Доехав до деревни, он спросил у мужиков:
"Brothers, did you see a sick Cossack with a horse? Did he pass this way? Red-haired, thin, on a bay horse."
– Братцы, не видали ли вы больного казака с лошадью? Не проезжал ли тут? Из себя рыжий, худой, на гнедом коне.
The peasants looked at one another and said they had seen no Cossack.
Мужики поглядели друг на друга и сказали, что казака они не видели.
"The return mail coach went by, that’s certain, but as for a Cossack or anyone else – there was no such thing."
– Обратный почтовый ехал, это точно, а чтоб казак или кто другой – такого не было.
Maxim came home for dinner.
Вернулся Максим домой к обеду.
"That Cossack sits in my head and there’s no shaking him out!" he said to his wife. "He gives me no peace. I keep thinking: what if it was God testing us, and he sent us an angel, or some saint, in the shape of a Cossack? Such things happen. It wasn’t right, Lizaveta, we wronged that man!"
– Сидит у меня этот казак в голове и хоть ты что! – сказал он жене. – Не дает спокою. Я всё думаю: а что ежели это бог нас испытать хотел и ангела или святого какого в виде казака нам навстречу послал? Ведь бывает это. Нехорошо, Лизавета, обидели мы человека!
"Oh, why do you keep at me with this Cossack?" Lizaveta cried, losing her patience. "You stick to it like pitch!"
– Да что ты ко мне с казаком пристал? – крикнула Лизавета, выходя из терпения. – Пристал, как смола!
"You know, you’re not a kind woman..." said Maxim, and looked hard into her face.
– А ты, знаешь, недобрая... – сказал Максим и пристально поглядел ей в лицо.
And for the first time since his marriage he noticed that his wife was not kind.
И он впервые после женитьбы заметил, что его жена недобрая.
"So I’m not kind," she cried, and struck her spoon down angrily, "but I won’t be handing out blessed paska to every drunkard going!"
– Пущай я недобрая, – крикнула она и сердито стукнула ложкой, – а только не стану я всяким пьяницам свяченую паску раздавать!
"And was the Cossack drunk, then?"
– А нешто казак пьяный?
"Drunk!"
– Пьяный!
"How do you know that?"
– Почем ты знаешь?
"Drunk!"
– Пьяный!
"Well, you’re a fool!"
– Ну и дура!
Maxim, angered, got up from the table and began to reproach his young wife, saying that she was merciless and foolish. And she, angered in her turn, burst into tears and went off to the bedroom, and shouted from there:
Максим, рассердившись, встал из-за стола и начал укорять свою молодую жену, говорил, что она немилосердная и глупая. А она, тоже рассердившись, заплакала и ушла в спальню и крикнула оттуда:
"May he drop dead, that Cossack of yours! Leave me be, you plague, with your stinking Cossack, or I’ll go back to my father!"
– Чтоб он околел, твой казак! Отстань ты от меня, холера, со своим казаком вонючим, а то я к отцу уеду!
In all the time since the wedding this was the first quarrel Gorchakov had had with his wife. Until evening service he walked about his yard, thinking constantly of his wife, thinking with vexation, and now she seemed to him spiteful, unlovely. And as if on purpose, the Cossack would not leave his thoughts, and Maxim kept seeing before him now the man’s sick eyes, now his voice, now his gait...
За всё время после свадьбы у Горчакова это была первая ссора с женой. До самой вечерни он ходил у себя по двору, всё думал о жене, думал с досадой, и она казалась теперь злой, некрасивой. И как нарочно, казак всё не выходил из головы и Максиму мерещились то его больные глаза, то голос, то походка...
"Ah, we wronged that man!" he muttered. "Wronged him!"
– Эх, обидели мы человека! – бормотал он. – Обидели!
In the evening, when it grew dark, an unbearable heaviness came over him such as he had never known – fit to put a noose round his neck! Out of that heaviness, and out of vexation at his wife, he got drunk, as he used to get drunk in the old days, before he was married. In his cups he cursed foully and shouted at his wife that she had a spiteful, ugly face and that tomorrow he would send her packing to her father.
Вечером, когда стемнело, ему стало нестерпимо скучно, как никогда не было, – хоть в петлю полезай! От скуки и с досады на жену он напился, как напивался в прежнее время, когда был неженатым. В хмелю он бранился скверными словами и кричал жене, что у нее злое, некрасивое лицо и завтра же он прогонит ее к отцу.
The next morning, the second day of the feast, he wanted a hair of the dog and got drunk again.
Утром на другой день праздника он захотел опохмелиться и опять напился.
And so his ruin began.
С этого и началось расстройство.
Horses, cows, sheep, and beehives, little by little, one after another, began to vanish from the yard, debts grew, his wife became hateful to him... All these misfortunes, as Maxim said, came about because he had a spiteful, foolish wife, because God had grown angry with him and his wife... over the sick Cossack. He drank more and more often. When drunk, he sat at home and made noise; when sober, he wandered the steppe and waited, wondering if he might meet the Cossack again...
Лошади, коровы, овцы и ульи мало-помалу, друг за дружкой стали исчезать со двора, долги росли, жена становилась постылой... Все эти напасти, как говорил Максим, произошли оттого, что у него злая, глупая жена, что бог прогневался на него и на жену... за больного казака. Он всё чаще и чаще напивался. Когда был пьян, то сидел дома и шумел, а трезвый ходил по степи и ждал, не встретится ли ему казак...