The Critic
Критик
Headnote
1 The Critic (“Kritik” in the original) was published in 1887, by which point Chekhov had largely left behind the “Antosha Chekhonte” persona of his earliest sketches and was writing under his own name for the major papers. Like several of his 1880s pieces, it draws on the world he knew intimately from the inside – provincial and private-theater backstage life, its actors, its journalists, its buffet-counter gossip – and it is told almost entirely in dialogue, with only the barest narrative framing.
2 An aging character actor of the “noble father” type (a stock line of roles for elderly gentlemen) meets an old journalist friend at a theater buffet and, over a long series of half-price drinks, demolishes the reputation of nearly every prominent actor and actress of the contemporary Russian stage – figures the original readers would have recognized as real performers of the day. Each fresh name draws the same contempt, while the actor exempts only himself and a vanished golden age he claims to have belonged to. The comedy lies in the mechanism Chekhov exposes: a string of free drinks steadily loosening a critic whose judgments were never really about the actors at all, but about his own bitterness at being eclipsed and forgotten. The piece is built on repetition – another round, another demolished reputation, another “shall we have one more?” – until the old man’s self-regard curdles into a maudlin fantasy of running the theater himself.
An old, stooped “noble father,” with a crooked chin and a raspberry-red nose, runs into an old friend of his, a journalist, at the buffet of one of the private theaters. After the usual greetings, questions, and sighs, the noble father invites the journalist to have a little drink.
Старый и сгорбленный "благородный отец", с кривым подбородком и малиновым носом, встречается в буфете одного из частных театров со своим старинным приятелем-газетчиком. После обычных приветствий, расспросов и вздохов благородный отец предлагает газетчику выпить по маленькой.
“Is it worth it?” The journalist wrinkles his face.
– Стоит ли? – морщится газетчик.
“Never mind, let’s go have one. I don’t drink myself, brother, but our kind, us actors, get a discount, almost half price – you don’t want to, but you’ll drink it anyway. Let’s go!”
– Ничего, пойдем выпьем. Я и сам, брат, не пью, да тут нашему брату актеру скидка, почти полцены – не хочешь, так выпьешь. Пойдем!
The two friends go up to the buffet and drink.
Приятели подходят к буфету и выпивают.
“I’ve had my fill of looking at your theaters. Fine ones, I must say,” the noble father grumbles, smiling sardonically. “Merci, I didn’t expect it. And a capital city too, a center of art! It’s shameful to look at.”
– Нагляделся я на ваши театры. Хороши, нечего сказать, – ворчит благородный отец, сардонически улыбаясь. – Мерси, не ожидал. А еще тоже столица, центр искусства! Глядеть стыдно.
“Were you at the Alexandrinsky?” the journalist asks.
– В Александринке был? – спрашивает газетчик.
The noble father waves his hand contemptuously and smirks. His raspberry nose wrinkles and makes a laughing sound.
Благородный отец презрительно машет рукой и ухмыляется. Малиновый нос его морщится и издает смеющийся звук.
“I was!” he answers, as if reluctantly.
– Был! – отвечает он как бы нехотя.
“Well? Did you like it?”
– Что ж? Нравится?
“Yes, I liked the building. The theater’s handsome on the outside, I won’t argue with that, but as for the actors themselves – forgive me. Maybe they’re good people, geniuses, Diderots, but from my point of view they are murderers of art and nothing more. If it were up to me, I’d have them deported from Petersburg. Who’s in charge of them there?”
– Да, постройка нравится. Снаружи хорош театр, но стану спорить, но насчет самих артистов – извини. Может быть, они и хорошие люди, гении, Дидероты, но с моей точки зрения они для искусства убийцы и больше ничего. Ежели б в моей власти, я бы их из Петербурга выслал. Кто над ними у вас главный?
“Hm... Potekhin. What kind of manager is he? No figure, no appearance, no voice. A manager or a director, a real one, ought to have presence, weight, gravity, so the whole company feels it! You have to keep the company on a tight leash, like this!”
– Гм... Потехин. Какой же он антрепренер? Ни фигуры, ни вида наружности, ни голоса. Антрепренер или директор, который настоящий, должен иметь вид, солидность, внушительность, чтоб вся труппа чувствовала! Труппу надо держать в ежовых, во как!
The noble father thrusts out a clenched fist and makes a sizzling sound with his lips, like butter on a frying pan.
Благородный отец протягивает вперед сжатый кулак и издает губами звук, всхлипывающий, как масло на сковороде.
“Like this! And you thought how? Our kind, actors, especially the young ones, mustn’t be given free rein. He has to understand and feel what sort of man he is. If a manager starts saying ‘you’ to him politely and patting his head, he’ll ride the manager like a horse. The late Savva Trifonych, you may remember, would sometimes get chummy with you, as with an equal, but where art was concerned, he was thunder and lightning!! He’d fine you, disgrace you in front of the whole audience, or curse you out so badly that you’d be spitting for three days after. But can Potekhin do that? He has neither the strength nor a real voice. Not even a tragedian or a straight man, but the lowliest little squeaker in Fortinbras’s retinue wouldn’t be afraid of him. Shall we have another, eh?”
– Во как! А ты думал, как? Нашему брату актеру, особливо которому молодому, нельзя давать волю. Нужно, чтоб он понимал и чувствовал, какой он человек есть. Ежели антрепренер начнет ему "вы" говорить да по головке гладить, так он на антрепренера верхом сядет. Покойный Савва Трифоныч, может быть, помнишь, бывало, с тобой запанибрата, как с ровней, а где касалось искусства, там он – гром и молния!! Бывало, или оштрафует, осрамит при всей публике, или так тебя выругает, что потом три дня плюешь. А нешто Потехин может так? Ни силы у него, ни настоящего голоса. Не то что трагик или резонер, а самый последний пискун из свиты Фортинбраса его не испужается. Нешто еще по одной нам выпить, а?
“Is it worth it?” The journalist wrinkles his face.
– Стоит ли? – морщится газетчик.
“Well, drinking this close to night isn’t quite the thing... but our kind get a discount – it’d be a sin not to drink.”
– Оно, пожалуй, пить к ночи глядя не совсем того... но нашему брату скидка – грех не выпить.
The friends drink.
Приятели выпивают.
“Still, if you reason impartially, our company here is decent enough,” says the journalist, chasing his drink with red cabbage.
– Все-таки, если беспристрастно рассуждать, то труппа у нас приличная, – говорит газетчик, закусывая красной капустой.
“The company? Hm... Decent, I must say... No, brother, good actors have died out in Russia these days! Not one is left!”
– Труппа? Гм... Приличная, нечего сказать... Нет, брат, перевелись нынче в России хорошие актеры! Ни одного не осталось!
“Come now, not one at all! Not to speak of all Russia, but even here in Petersburg you’ll find good ones. Take Svobodin, for instance...”
– Ну, так уж и ни одного! Не то что во всей России, но даже у нас в Питере хорошие найдутся. Например, Свободин...
“Svo-bo-din?” says the noble father, recoiling in horror and throwing up his hands. “Is that supposed to be an actor? Fear God, man, are there really actors like that? He’s a dilettante!”
– Сво-бо-дин? – говорит благородный отец, в ужасе отступая назад и всплескивая руками. – Да нешто это актер? Побойся ты бога, нешто этакие актеры бывают? Это дилетант!
“But all the same...”
– Но все-таки...
“What all the same? If it were up to me, I’d have that Svobodin of yours deported from Petersburg! Is that any way to act, eh? Is it possible? Cold, dry, not a drop of feeling, monotonous, without a scrap of expression... No, let’s go drink some more! I can’t stand it! It’s stifling!”
– Что все-таки? Коли б моя власть, я б этого твоего Свободина из Петербурга выслал! Разве так можно играть, а? Разве можно? Холоден, сух, ни капли чувства, однообразен, без всякой экспрессии... Нет, пойдем еще выпьем! Не могу! Душно!
“No, brother, spare me... I can’t drink any more!”
– Нет, брат, избавь... не могу больше пить!
“I’m treating! Our kind get a discount – even a corpse would drink. People pay a ten-kopeck piece, and we pay a five-kopeck piece. Cheaper than mushrooms!”
– Я угощаю! Нашему брату скидка – мертвец и тот выпьет! Люди по гривеннику платят, а мы по пятаку. Дешевле грибов!
The friends drink, and the journalist shakes his head and grunts as resolutely as if he had decided to go and die for the truth.
Приятели выпивают, причем газетчик мотает головой и крякает так решительно, точно решил идти умереть за правду.
“He acts with his head, not with his heart!” the noble father goes on. “A real actor acts with his nerves and the backs of his knees, but this one lays it on you the way you’d recite grammar or a copybook exercise... And that’s why he’s monotonous. In every role he’s the same! However you serve up a pike, sauce or no sauce, it’s still a pike! That’s how it is, brother... Put him in a melodrama or a tragedy and you’ll see him shrivel up... Anyone can play a comedy, no, you try playing a melodrama or a tragedy! Why don’t you people put on melodramas? You’re afraid! There’s no one for it! Your actor doesn’t know how to dress, how to cry out, how to strike a pose.”
– Играет он не сердцем, а умом! – продолжает благородный отец. – Настоящий актер играет нервами и поджилками, а этот лупит тебе, точно по грамматике или прописи... А потому и однообразен. Во всех ролях он одинаков! Под какими ты соусами ни подавай щуку, а она всё щука! Так-то, брат... Пусти ты его в мелодраму или трагедию, так и увидишь, как он съежится... В комедии всякий сыграет, нет, ты в мелодраме или трагедии сыграй! Почему у вас мелодрам не ставят? Боятся! Людей нет! Ваш актер не умеет ни одеться, ни крикнуть, ни позу принять.
“Wait, I still find it strange... If Svobodin has no talent, then besides him we have Sazonov, Dalmatov, there was Petipa, and in Moscow there’s Kiselevsky, Gradov-Sokolov, in the provinces Andreyev-Burlak...”
– Постой, мне все-таки странно... Если Свободин не талант, то кроме его у нас есть Сазонов, Далматов, был Петипа, да в Москве есть Киселевский, Градов-Соколов, в провинции Андреев-Бурлак...
“Listen, I’m speaking to you seriously, and you’re cracking jokes,” the noble father says, taking offense. “If, in your opinion, all of these are artists, then I don’t know how to talk to you anymore. Are those actors? The most thoroughgoing mediocrities! Caricature, overacting, whining and nothing more! I’d never let them within cannon-shot of a theater, if it were up to me! They turn my stomach so much I’m ready to challenge them to a duel! For pity’s sake, are those actors? They’ll be dying on stage and pull such a grimace that everyone in the gallery will split their sides. The other day they offered to introduce me to Varlamov – not for anything!”
– Послушай, я с тобой серьезно говорю, а ты шутки шутишь, – обижается благородный отец. – Если, по-твоему, всё это артисты, то я не знаю, как и говорить с тобой. Разве это актеры? Самые настоящие посредственности! Шарж, утрировка, нытье и больше ничего! Я бы их всех, ежели бы моя власть, к театру на пушечный выстрел не подпускал! Так они мою душу воротят, что на дуэль готов их вызвать! Помилуй, разве это актеры? Они умирать на сцене будут, а такую гримасу скорчат, что в райке все животы порвут. Намедни предлагали познакомиться с Варламовым – ни за что!
The noble father glares furiously at the journalist, makes an indignant gesture, and says in the tone of a scornful tragedian:
Благородный отец злобно таращит глаза на газетчика, делает негодующий жест и говорит тоном презирающего трагика:
“Say what you like, but I’m having another!”
– Как хочешь, а я еще выпью!
“Ah... what for? You’ve had plenty already!”
– Ах... ну к чему? Уж довольно пил!
“What are you wrinkling your face for? It’s a discount, isn’t it! I don’t drink myself, but how can you not drink when...”
– Да что ты морщишься? Ведь скидка! Я сам не пью, да как не выпить, ежели...
The friends drink and stare dully at each other for a minute, trying to remember what they’d been talking about.
Приятели выпивают и минуту тупо глядят друг на друга, вспоминая тему разговора.
“Of course, everyone has his own view,” the journalist mutters, “but one would have to be very biased and prejudiced not to agree that, for instance, Goreva...”
– Конечно, у всякого свой взгляд, – бормочет газетчик, – но надо быть очень пристрастным и предубежденным, чтобы не согласиться, что, например, Горева...
“Overrated!” the noble father cuts in. “A block of ice! A talented fish! All frills and no substance! There’s a bit of talent, I won’t deny it, but there’s no fire, no strength, none of that, you understand, spice! What is her acting? A portion of pistachio ice cream! Lemonade water! When she acts, a good, discerning spectator gets frost on his mustache and beard! And in general there are no real actresses left in Russia... none! You couldn’t find one with a lantern in broad daylight... If there is a bit of talent here and there, it soon shrivels up and dies from the current trend... And there are no actors either... Take even your Pisarev, for instance... What is that?”
– Раздули! – перебивает благородный отец. – Кусок льда! Талантливая рыба! Цирлих-манирлих! Талантишка есть, не спорю, но нет огня, силы, нет этого, понимаешь ты, перцу! Что такое ее игра? Порция фисташкового мороженого! Лимонадная водица! Когда она играет, у хорошего, понимающего зрителя на усах и бороде изморозь садится! Да и вообще в России нет уж настоящих актрис... нет! Днем с огнем не найдешь... Ежели и бывают талантишки, то скоро мельчают и погибают от нынешнего направления... И актеров нет... Например, взять хоть вашего Писарева... Что это такое?
The noble father steps back and stares in astonishment.
Благородный отец отступает шаг назад и изумленно таращит глаза.
“What is that?! Is that supposed to be an actor? No, tell me honestly: is that an actor? Should he even be allowed on the stage? He shouts in some wild voice, stamps, waves his arms about every which way... He shouldn’t be playing people, but ichthyosaurs and antediluvian mammoths... Yes!”
– Что это такое?! Разве это актер? Нет, ты мне по совести скажи: разве это актер? Разве его можно пускать на сцену? Кричит каким-то диким голосом, стучит, руками без пути махает... Ему не людей играть, а ихтиозавров и мамонтов допотопных... Да!
The noble father pounds his fist on the table and shouts:
Благородный отец стучит кулаком по столу и кричит:
“Yes!”
– Да!
“Now, now... quiet!” the journalist calms him. “It’s awkward, people are looking...”
– Ну, ну... тише! – успокаивает его газетчик. – Неловко, публика глядит...
“That’s no way to behave, my dear fellow! This isn’t acting, it isn’t art! It means ruining, butchering art! Look at Savina... What is that?! Talent – God forbid, not a trace of it, only an assumed liveliness and playfulness, which shouldn’t be allowed on a serious stage! You look at her and simply, you understand, you’re horrified: where are we? where are we going? what are we striving for? Art has va-a-anished!”
– Так нельзя, братец ты мой! Это не игра, не искусство! Это значит губить, резать искусство! Погляди ты на Савину... Что это такое?! Таланта – ни боже мой, одна только напускная бойкость и игривость, которую нельзя допускать на серьезную сцену! Глядишь на нее и просто, понимаешь ли ты, ужасаешься: где мы? куда идем? к чему стремимся? Пра-а-пало искусство!
The friends, understanding each other in silence, no doubt by some kind of telepathy, go up to the buffet and drink.
Приятели молча, поняв друг друга, вероятно, бишопизмом, подходят к буфету и выпивают.
“You’re... you’re being awf... fully harsh,” the journalist stammers.
– Ты... ты уж очень стр... рого, – заикается газетчик.
“I c-can’t be otherwise! I’m a classicist, I’ve played Hamlet, and I demand that sacred art remain art... I’m an old man... Next to me they’re all just b-boys... Yes... They’ve ruined Russian art! Take, for instance, the Moscow actresses Fedotova or Yermolova... They celebrate their jubilees, but what have they actually done for art? What? They’ve only spoiled the public’s taste! Or, say, the much-praised Moscow actors Lensky and Ivanov-Kozelsky... What talent have they got? Put on... And how they understand it, God help us! For to act, it’s not enough to merely have... the wish, you need a gift too, a spark! Shall we have one more, the last one, eh?”
– Н-не могу иначе! Я классик, Гамлета играл и требую, чтоб святое искусство было искусством... Я старик... В сравнении со мной они все ма... мальчишки... Да... Погубили русское искусство! Например, московская Федотова или Ермолова... Юбилеи справляют, а что они путного сделали для искусства? Что? Вкус у публики испортили только! Или, положим, хваленые московский Ленский и Иванов-Козельский... Какие у них таланты? Напускное... И как они понимают, ей-богу! Ведь для того, чтоб играть, мало одного же... желания, тут нужен еще и дар, искра! Разве по последней выпить, а?
“But we just had a dr... drink!”
– Да ведь только что пи... пили!
“So what! It’s all the same... I’m treating... our kind get a discount, you won’t drink yourself into ruin.”
– Ну! Всё равно... я угощаю... Нашему брату скидка, не пропьешь много.
The friends drink again. They already feel that it’s much more comfortable to sit than to stand, and they sit down at a little table.
Приятели еще выпивают. Они уже чувствуют, что сидеть гораздо удобнее, чем стоять, и садятся за столик.
“Or take all the rest of them...” the noble father mutters. “One great misfortune and shame upon the human race... Some of them aren’t even 20 years old yet, and already spoiled to the marrow of their bones... A young man, healthy, handsome, and he angles to play some Svistulkin or Pishchalochkin, something lighter that the gallery likes, but to take on a classical role – that never even crosses his mind. In our time, brother, every actor played Hamlet... I remember, in Smolensk the late prompter Vaska took on the role of the Duke of Richelieu when the actor fell ill... We looked at art seriously, not like the young people nowadays... We worked hard... On a holiday morning you’d rosin up for King Lear, and by evening you’d be tearing into Coverley, and doing it so well the theater shook with applause...”
– Или взять остальных прочих... – бормочет благородный отец. – Одно только несчастие и срам роду человеческому... Иному еще и 20 лет нет, а он уж испорчен до мозга костей... Человек молодой, здоровый, красивый, а норовит играть какого-нибудь Свистюлькина или Пищалочкина, что полегче и райку нравится, а чтоб за классические роли браться, того и в мечтах нет. В наше же, брат, время Гамлета всякий актер играл... Помню, в Смоленске покойник суфлер Васька по болезни актера взялся герцога Ришелье играть... Мы серьезно на искусство глядели, не то что нынешние... Трудились мы... Бывало, в праздники утром короля Лира канифолишь, а вечером Коверлея раздракониваешь, да так, что театр трещит от аплодисментов...
“Pssh... Well, all right... a useful actor... Only, brother, he has no training, no schooling... Put him with a good manager and give him a proper training – oof, what an actor he’d make! But as it is he’s colorless... neither one thing nor the other... It even seems to me he hasn’t got any talent at all. It’s all just been o... overrated, exaggerated. Waiter! Bring us two glasses of vodka here! Quick!”
– Пссс... Впрочем, ничего... полезный актер... Только, брат, выправки нет, школы... Его бы к хорошему антрепренеру, да пустить в настоящую выучку – ух, какой бы актер вышел! А теперь бесцветен... ни то ни се... Даже кажется мне, что и таланта-то у него нет. Так, ра... раздули, преувеличили. Че-эк! Дай-ка сюда две рюмки очищенной! Живо!
The noble father goes on muttering for a long while yet. He makes use of the buffet discount until the raspberry color spreads from his nose over his whole face, and until the journalist’s left eye closes of its own accord. His face remains as stern as before, locked in its sardonic smile, his voice hollow, like a voice from the grave, and his eyes look on with implacable malice. But suddenly the noble father’s face, neck, and even his fists are lit up by the most blissful and tender smile, soft as down. Winking mysteriously, he leans toward the journalist’s ear and whispers:
Долго еще бормочет благородный отец. Скидкой буфетной он пользуется до тех пор, пока малиновая краска не расплывается с его носа по всему лицу и пока у газетчика сам собою не закрывается левый глаз. Лицо его по-прежнему строго и сковано сардонической улыбкой, голос глух, как голос из могилы, и глаза глядят неумолимо злобно. Но вдруг лицо, шея и даже кулаки благородного отца озаряются блаженнейшей и нежнейшей, как пух, улыбкой. Таинственно подмигивая глазом, он нагибается к уху газетчика и шепчет:
“But now, if only one could smoke Potekhin out of your Alexandrinsky, and his whole company along with him – poof! And gather a new company, a real one, not spoiled, and go looking in Ryazan or Kazan for a manager who, you know, knows how to keep them on a tight leash.”
– А вот ежели бы выкурить из вашей Александринки Потехина, да всю бы его труппу – фюйть! Да набрать бы новую труппу, настоящую, неизбалованную, да поискать бы в Рязанях да Казанях этакого антрепренера, чтоб, знаешь, в ежах держать умел.
The noble father chokes with excitement and goes on, gazing dreamily at the journalist:
Благородный отец захлебывается и продолжает, мечтательно глядя на газетчика:
“And put on The Death of Ugolino and Belisarius, and give some damned Othello a good roasting, or tear into, you understand, The Robbed Mail Coach – then you’d see what kind of houses I’d draw! You’d see then what real acting and real talent mean!”
– Да поставить бы "Смерть Уголино" и "Велизария", да отжарить какого ни на есть разанафемского Отеллу или раздраконить, понимаешь ли ты, "Ограбленную почту", поглядел бы ты тогда, какие бы у меня сборы были! Увидал бы ты, что значит настоящая игра и таланты!