The Double Bass and the Flute
Контрабас и флейта. (сценка)
Headnote
1 "The Double Bass and the Flute" ("Контрабас и флейта") appeared in 1885, during Chekhov’s early period of rapid-fire comic sketches for the popular press. Subtitled simply "a sketch" ("сценка"), it belongs to the vein of orchestra-pit and backstage miniatures he mined often in these years, built less on plot than on the friction of two sharply drawn types thrown together by circumstance. Here the types are literalized in the instruments the two musicians play: the double-bassist Pyotr Petrovich is large, loud, and self-satisfied, while the flutist Ivan Matveich is small, fastidious, and easily wounded – an opposition Chekhov states outright in the story’s central set piece before letting the pair’s cohabitation play it out scene by scene, from squabbles over tea and toothbrushes to a running comic argument about Turgenev.
The humor turns on Ivan Matveich’s inability to simply leave. Too conflict-averse to give a reason for moving out, he endures escalating domestic torments – rank ointment, gymnastics, smacking lips, a kerosene stove, snatched books – through three successive lodgings, while quietly nursing the urge to strike his roommate’s "big cropped head." The final turn, in which the double bass himself begs to be rid of a tenant he assumes must be perfectly content, is the joke’s real payoff: two men each too timid, in his own way, to end a friendship neither wants.
(A SKETCH)
(СЦЕНКА)
At one of the rehearsals the flutist Ivan Matveich wandered among the music stands, sighing and complaining:
В одну из репетиций флейтист Иван Матвеич слонялся между пюпитров, вздыхал и жаловался:
"It’s simply a misfortune! I can’t for the life of me find a suitable lodging! I can’t live in furnished rooms, because they’re expensive, and families and private lodgings won’t take in musicians."
– Просто несчастье! Никак не найду себе подходящей квартиры! В номерах мне жить нельзя, потому что дорого, в семействах же и частных квартирах не пускают музыкантов.
"Move in with me!" the double bass unexpectedly proposed. "I pay twelve roubles for my room, but if we live together it’ll come to six apiece."
– Перебирайтесь ко мне! – неожиданно предложил ему контрабас. – Я плачу за комнату двенадцать рублей, а если вместе жить будем, то по шести придется.
Ivan Matveich seized on this proposal with both hands. He had never lived with anyone before, had no experience in the matter, but reasoned a priori that living together had a great many charms and conveniences: firstly, there would be someone to exchange a word with and share impressions with; secondly, everything would be split in half – tea, sugar, the maid’s wages. With the double-bassist Pyotr Petrovich he was on the friendliest of terms, knew him for a modest, sober, and honest man, and was himself no less peaceable, sober, and honest – so they were, as they say, two of a kind. The friends shook on it, and that very day the flute’s bed already stood beside the double bass’s.
Иван Матвеич ухватился за это предложение обеими руками. Совместно он никогда ни с кем не жил, опыта на этот счет не имел, но рассудил a priori, что совместное житье имеет очень много прелестей и удобств: во-первых, есть с кем слово вымолвить и впечатлениями поделиться, во-вторых, всё пополам: чай, сахар, плата прислуге. С контрабасистом Петром Петровичем он был в самых приятельских отношениях, знал его за человека скромного, трезвого и честного, сам он был тоже не буен, трезв и честен – стало быть, пятак пара. Приятели ударили по рукам, и в тот же день кровать флейты уже стояла рядом с кроватью контрабаса.
But not three days had passed before Ivan Matveich had to admit that for living together, friendly relations alone are not enough, nor are such "common virtues" as sobriety, honesty, and a peaceable temper.
Но не прошло и трех дней, как Иван Матвеич должен был убедиться, что для совместного житья недостаточно одних только приятельских отношений и таких "общих мест", как трезвость, честность и не буйный характер.
Ivan Matveich and Pyotr Petrovich resembled each other, on the outside, about as much as the instruments they played. Pyotr Petrovich was tall, long-legged, fair-haired, with a big cropped head, in an awkward, short-tailed frock coat. He spoke in a hollow bass; when he walked, he thumped; he sneezed and coughed so loudly that the windowpanes shook. Ivan Matveich, on the other hand, made himself out to be a small, scrawny little fellow. He walked only on tiptoe, spoke in a thin tenor, and in all his actions strove to show himself a refined, well-brought-up man. The friends diverged sharply in their habits, too. Thus, the double bass drank his tea with the sugar held in his teeth, while the flute dissolved his in the cup – which, given that the tea and sugar were held in common, could not fail to breed suspicion. The flute slept with a light burning; the double bass, without one. The former cleaned his teeth every morning and washed with scented glycerin soap; the latter not only disdained both practices but even winced whenever he heard the rustle of a toothbrush or saw a lathered face.
Иван. Матвеич и Петр Петрович с внешней стороны так же похожи друг на друга, как инструменты, на которых они играют. Петр Петрович – высокий, длинноногий блондин с большой стриженой головой, в неуклюжем, короткохвостом фраке. Говорит он глухим басом; когда ходит, то стучит; чихает и кашляет так громко, что дрожат стекла. Иван же Матвеич изображает из себя маленького, тощенького человечка. Ходит он только на цыпочках, говорит жидким тенорком и во всех своих поступках старается показать человека деликатного, воспитанного. Приятели сильно расходятся и в своих привычках. Так, контрабас пил чай вприкуску, а флейта внакладку, что при общинном владении чая и сахара не могло не породить сомнений. Флейта спала с огнем, контрабас без огня. Первая каждое утро чистила себе зубы и мылись душистым глицериновым мылом, второй же не только отрицал то и другое, но даже морщился, когда слышал шуршанье зубной щетки или видел намыленную физиономию.
"Oh, drop all that fiddle-faddle!" he would say. "It’s revolting to watch! Fussing about like a woman!"
– Да бросьте вы эту мантифолию! – говорил он. – Противно глядеть! Возится, как баба!
The tender, well-bred flute was chafed by all this from the very first days. What displeased him most was that the double bass, every evening on going to bed, smeared his stomach with some ointment that reeked till morning of rotten roast goose, and after the ointment spent a full half hour, huffing and puffing, doing gymnastics – that is, methodically flinging up first his arms, then his legs.
Нежную, воспитанную флейту стало коробить на первых же порах. Ей особенно не понравилось, что контрабас каждый вечер, ложась спать, мазал себе живот какою-то мазью, от которой пахло до самого утра протухлым жареным гусем, а после мази целых полчаса, пыхтя и сопя, занимался гимнастикой, т. е. методически задирал вверх то руки, то ноги.
"Whatever are you doing that for?" the flute asked, unable to bear the puffing.
– Для чего это вы делаете? – спрашивала флейта, не вынося сопенья.
"After the ointment it’s essential. You have to get the ointment worked in all over your body... It’s, my dear fellow, a mag-ni-fi-cent thing! No cold will ever stick to you. Try smearing some on yourself!"
– После мази это необходимо. Нужно, чтоб мазь по всему телу разошлась... Это, батенька, ве-ли-ко-лепная вещь! Никакая простуда не пристанет. Помажьте-ка себе!
"No, thank you."
– Нет, благодарю вас.
"Oh, go on and smear some on! God strike me, do it! You’ll see how good it is! Put that book down!"
– Да помажьте! Накажи меня бог, помажьте! Увидите, как это хорошо! Бросьте книгу!
"No, I’m used to reading before I go to sleep."
– Нет, я привык всегда перед сном читать.
"And what are you reading?"
– А что вы читаете?
"I know him... I’ve read him... He writes well! Very well! Only, you know, there’s something about him I don’t care for... what’s the word... I don’t care for how he uses so many foreign words. And then, once he gets going about nature, once he gets going, you just want to grab the book and throw it across the room! The sun... the moon... the birds singing... the devil knows what! He drags it out, drags it out..."
– Знаю... читал... Хорошо пишет! Очень хорошо! Только, знаете ли, не нравится мне в нем это... как его... не нравится, что он много иностранных слов употребляет. И потом, как запустится насчет природы, как запустится, так взял бы и бросил! Солнце... луна... птички поют... чёрт знает что! Тянет, тянет...
"He has some magnificent passages, though!"
– Великолепные у него есть места!..
"I should think so, he’s Turgenev after all! You and I couldn’t write like that. I remember reading A Nest of Gentlefolk... the laughs I got out of it! Do you remember, for instance, the place where Lavretsky declares his love to that... what’s her name?... to Liza... In the garden... remember? Ho-ho! He circles around her this way and that, with all sorts of little approaches, and she, the minx, puts on airs, plays coy, drags it out... it’s enough to make you want to strangle someone!"
– Еще бы, Тургенев ведь! Мы с вами так не напишем. Читал я, помню, "Дворянское гнездо"... Смеху этого – страсть! Помните, например, то место, где Лаврецкий объясняется в любви с этой... как ее?.. с Лизой... В саду... помните? Хо-хо! Он заходит около нее и так и этак... со всякими подходцами, а она, шельма, жеманится, кочевряжится, канителит... убить мало!
The flute would leap up from his bed and, his eyes flashing, straining his tenor voice, begin to argue, to prove, to explain...
Флейта вскакивала с постели и, сверкая глазами, надсаживая свой тенорок, начинала спорить, доказывать, объяснять...
"What are you telling me for?" the double bass would counter. "Don’t I know it myself? Look at the educated fellow we’ve got here! Turgenev, Turgenev... What’s Turgenev to me? He might as well never have existed at all."
– Да что вы мне говорите? – оппонировал контрабас. – Сам я не знаю, что ли? Какой образованный нашелся! Тургенев, Тургенев... Да что Тургенев? Хоть бы и вовсе его не было.
And Ivan Matveich, worn out but not defeated, fell silent. Trying not to argue, clenching his teeth, he would look at his companion, who by now had burrowed under the blanket, and at such moments the double bass’s big head seemed to him such a repulsive, stupid block of wood that he would have given a great deal for permission to give it just one good knock.
И Иван Матвеич, обессиленный, но не побежденный, умолкал. Стараясь не спорить, стиснув зубы, он глядел на своего укрывающегося одеялом сожителя, и в это время большая голова контрабаса казалась ему такой противной, глупой деревяшкой, что он дорого бы дал, если бы ему позволили стукнуть по ней хоть разик.
"You’re forever starting arguments!" the double bass would say, stretching his long body out on the short bed. "What a tem-per-a-ment! Well, good night. Put out the lamp!"
– Вечно вы спор поднимаете! – говорил контрабас, укладывая свое длинное тело на короткой кровати. – Ха-рак-тер! Ну, спокойной ночи. Тушите лампу!
"I still want to read a while..."
– Мне еще читать хочется...
"You want to read, and I want to sleep."
– Вам читать, а мне спать хочется.
"But surely one oughtn’t to cramp another’s freedom..."
– Но, я полагаю, не следует стеснять свободу друг друга...
"Well then, don’t cramp mine... Put it out!"
– Так вот и не стесняйте мою свободу... Тушите!
The flute would put out the lamp and lie awake a long time from hatred and from that sense of helplessness which everyone feels on running up against the stubbornness of an ignoramus. After his arguments with the double bass, Ivan Matveich trembled every time as if in a fever. In the morning the double bass usually woke early, at about six, while the flute liked to sleep till eleven. Pyotr Petrovich, on waking, would set about, for want of anything better to do, mending the case of his double bass.
Флейта тушила лампу и долго не могла уснуть от ненависти и сознания бессилия, которое чувствует всякий, сталкиваясь с упрямством невежды. Иван Матвеич после споров с контрабасом всякий раз дрожал, как в лихорадке. Утром контрабас просыпался обыкновенно рано, часов в шесть, флейта же любила спать до одиннадцати. Петр Петрович, проснувшись, принимался от нечего делать за починку футляра от своего контрабаса.
"You don’t happen to know where our hammer’s got to?" he would rouse the flute. "I say, you! Sleepyhead! Don’t you know where our hammer is?"
– Вы не знаете, где наш молоток? – будил он флейту. – Послушайте, вы! Соня! Не знаете, где наш молоток?
"Oh... I want to sleep!"
– Ах... Я спать хочу!
"Well, sleep then... Who’s stopping you? Give me the hammer and go back to sleep."
– Ну и спите... Кто вам мешает? Дайте молоток и спите.
But it was Saturdays above all that came hard for the flute. Every Saturday the double bass curled his hair, put on a bow tie, and went off somewhere to look over rich brides-to-be. He returned from these brides late at night, merry, excited, and somewhat the worse for drink.
Но особенно солоно приходились флейте субботы. Каждую субботу контрабас завивался, надевал галстух бантом и уходил куда-то глядеть богатых невест. Возвращался он от невест поздно ночью, веселый, возбужденный, в подпитии.
"Now then, my dear fellow, let me tell you!" he would begin to share his impressions, sitting his full weight down on the sleeping flute’s bed. "Never mind sleeping, you’ll get your fill of that! What a sleepyhead you are! Ho-ho-ho... I saw a bride today... You understand, a blonde, with such eyes... plump... not bad at all, quite the tasty little morsel. But the mother, the mother! A sly old crone! Diplomacy itself! She’ll outwit a lawyer if she takes a mind to! Promises six thousand and won’t give three, I swear to God! But she won’t fool me, oh no!"
– Вот, батенька, я вам скажу! – начинал он делиться впечатлениями, грузно садясь на кровать спящей флейты. – Да будет вам спать, успеете! Экий вы соня! Хо-хо-хо... Видал невесту... Понимаете, блондинка, с этакими глазами... толстенькая... Ничего себе, канашка. Но мать, мать! Жох старуха! Дипломатия! Без адвоката окрутит, коли захочет! Обещает шесть тысяч, а и трех не даст, ей-богу! Но меня не надуешь, не-ет!
"My dear fellow... I want to sleep..." the flute would mutter, burying his head under the blanket.
– Голубчик... спать хочу... – бормотала флейта, пряча голову под одеяло.
"No, you listen! What a pig you are, I swear to God! I’m asking your advice like a friend, and you turn your snout away... Listen to me!"
– Да вы слушайте! Какой вы свинья, ей-богу! Я у вас по-дружески совета прошу, а вы рожу воротите... Слушайте!
And the poor flute would have to listen until morning came and the double bass set about mending the case again.
И бедная флейта должна была слушать до тех пор, пока не наступало утро и контрабас не принимался за починку футляра.
"No, I can’t go on living with him!" the flute would complain at rehearsals. "Would you believe it? I’d sooner live in a garret window than with him... He’s worn me clean out!"
– Нет, не могу с ним жить! – жаловалась флейта на репетициях. – Верите ли? Лучше в слуховом окне жить, чем с ним... Совсем замучил!
"Then why don’t you leave him?"
– Отчего же вы от него не уйдете?
"It’s awkward, somehow... He’d take offense... What reason could I give for moving out? Tell me, what? I’ve thought it all over and over!"
– Неловко как-то... Обидится... Чем я могу мотивировать свой уход? Научите, чем? Уж я всё передумал!
Not a month of living together had passed before the flute began to waste away and bemoan his fate. But life became still more unbearable when the double bass suddenly, out of nowhere, proposed that the flute move with him to a new lodging.
Не прошло и месяца совместного жития, как флейта начала чахнуть и плакаться на судьбу. Но жизнь стала еще невыносимей, когда контрабас вдруг, ни с того ни с сего, предложил флейте перебираться с ним на новую квартиру.
"This one won’t do... Pack up! No use whimpering. It’s a bit farther from the new lodging to the eating-house where you take your dinners, but never mind, plenty of walking is good for you."
– Эта не годится... Укладывайтесь! Нечего хныкать! От новой квартиры до кухмистерской, где вы обедаете, немножко далеко, но это ничего, много ходить полезно.
The new lodging proved damp and dark, but the poor flute would have made his peace even with the damp and the dark, had the double bass not devised new torments to mark the housewarming. For the sake of economy he set up a kerosene stove and took to cooking his own dinners on it, so that the room was now in a permanent haze. The morning case-mending he replaced with rasping away at the double bass.
Новая квартира оказалась сырой и темной, но бедная флейта помирилась бы и с сыростью и с темнотой, если бы контрабас не изобрел на новоселье новых мук. Он в видах экономии завел у себя керосиновую кухню и стал готовить на ней себе обеды, отчего в комнате был постоянный туман. Починку футляра по утрам заменил он хрипеньем на контрабасе.
"Don’t smack your lips!" he would set upon Ivan Matveich whenever the latter ate anything. "I can’t bear it when someone smacks their lips in my ear! Go smack them in the corridor!"
– Не чавкайте! – нападал он на Ивана Матвеича, когда тот ел что-нибудь. – Терпеть не могу, если кто чавкает над ухом! Идите в коридор да там и чавкайте!
Another month passed, and the double bass proposed moving to a third lodging. Here he took to wearing great tarred boots that reeked of pitch, and in their literary quarrels adopted a new tactic: he would snatch the book straight out of the flute’s hands and put out the lamp himself. The flute suffered, pined with the urge to knock that big cropped head, ached in body and in soul, but stood on ceremony and held his tongue.
Прошел еще месяц, и контрабас предложил перебираться на третью квартиру. Здесь он завел себе большие сапоги, от которых воняло дегтем, и в литературных спорах стал употреблять новый прием: вырывал из рук флейты книгу и сам тушил лампу. Флейта страдала, изнывала от желания стукнуть по большой стриженой голове, болела телом и душой, но церемонилась и деликатничала.
"If I tell him I don’t want to live with him, he’ll take offense! It wouldn’t be comradely! I’ll just go on bearing it!"
– Скажешь ему, что я не хочу с ним жить, а он и обидится! Не по-товарищески! Уж буду терпеть!
But so unnatural a life could not drag on forever. It ended, for the flute, in the strangest possible way. One day, as the friends were walking home from the theater, the double bass took the flute by the arm and said:
Но такая ненормальная жизнь не могла долго тянуться. Кончилась она для флейты престранным образом. Однажды, когда приятели возвращались из театра, контрабас взял под руку флейту и сказал:
"You’ll forgive me, Ivan Matveich, but I must finally tell you... ask you, that is... Tell me, what is it you find so pleasant about living with me? I don’t understand it! Our characters don’t suit each other, we’re forever quarreling, we’ve grown thoroughly sick of one another... I don’t know about you, but I’ve quite lost my mind over it... I’ve tried this and I’ve tried that... I’ve moved from lodging to lodging just so you’d leave me, I’ve even taken to rasping on the double bass in the mornings, and still you won’t go! Leave me, my dear fellow! Do me that kindness! You’ll forgive me, but I can’t bear it any longer."
– Вы извините меня, Иван Матвеич, но я наконец должен вам сказать... спросить то есть... Скажите, что это вам так нравится жить со мной? Не понимаю! Характерами мы не сошлись, вечно ссоримся, опротивели друг другу... Не знаю, как вы, но я совсем очумел... Уж я и так и этак... и на квартиры перебирался, чтоб вы от меня ушли, и на контрабасе по утрам играл, а вы всё не уходите! Уйдите, голубчик! Сделайте такую милость! Вы извините меня, но долее терпеть я не в состоянии.
This was all the flute had been waiting to hear.
Флейте этого только и нужно было.
Notes
Примечания