The Cook Gets Married
Кухарка женится
Headnote
1 The Cook Gets Married (“Kukharka zhenitsya” in the original) was published in 1885, one of the many short sketches Chekhov turned out at speed for the Petersburg and Moscow comic weeklies in the first half of that decade. Its method is characteristic of the period: the entire action is filtered through the eyes of a seven-year-old boy, Grisha, who watches the household’s cook, Pelageya, being married off to a cab driver she has never met and does not want, and who understands almost nothing of what he sees except that it is somehow shameful and somehow sad. The comic surface – a child’s solemn, mistaken theories about why people marry, his father’s exasperated aside that everyone should be left to marry as they please, the farcical wedding crowded with servants, policemen, and a scrubbed-up errand boy holding an icon – sits over a much harder subject: a domestic servant with no real power to refuse being pressured into marriage by her mistress, her mistress’s mother, and the old nanny who has already struck the bargain on her behalf, while Pelageya’s own protests ("I swear to God, I won’t marry him!") are answered with mockery and ultimatums rather than being taken seriously. Chekhov gives Pelageya no interior voice beyond her outbursts; the reader is left, like Grisha, to infer her misery from her reddening face, her dropped plates, and her sobbing behind the curtain at night, and it is Grisha’s own naive verdict – that she is "a victim of human violence" and that his parents ought to intervene and do not – that names the story’s real subject before the narration moves past it. This is not a comedy at Pelageya’s expense; it is a story about the coercion of a servant into an unwanted marriage, narrated through a child’s incomprehension in a way that lets the surrounding adults’ cruelty and indifference show through without editorial comment.
No ethnic or racial slurs occur in the source text.
THE COOK GETS MARRIED
КУХАРКА ЖЕНИТСЯ
Grisha, a small, seven-year-old chub of a boy, stood by the kitchen door, listening and peeping through the keyhole. In the kitchen something was going on that struck him as extraordinary, never before seen. At the kitchen table, on which meat was usually chopped and onions minced, sat a large, thickset peasant in a cabman’s coat, red-haired, bearded, with a big drop of sweat on his nose. He held a saucer balanced on the five fingers of his right hand and drank his tea, biting his sugar so loudly that it sent a chill down Grisha’s spine. Across from him, on a grimy stool, sat the old nanny Aksinya Stepanovna, also drinking tea. The nanny’s face was serious and at the same time shone with a kind of triumph. The cook Pelageya was bustling about by the stove, plainly trying to hide her face somewhere out of sight. But on that face Grisha saw a whole illumination: it burned and shifted through every color, beginning with crimson-purple and ending in a deathly pallor. Without stopping she kept snatching with trembling hands at knives, forks, firewood, rags, moving, muttering, banging things down, but in fact doing nothing at all. At the table where they were drinking tea she never once glanced, and to the questions the nanny put to her she answered curtly, sternly, without turning her face.
Гриша, маленький, семилетний карапузик, стоял около кухонной двери, подслушивал и заглядывал в замочную скважину. В кухне происходило нечто, по его мнению, необыкновенное, доселе невиданное. За кухонным столом, на котором обыкновенно рубят мясо и крошат лук, сидел большой, плотный мужик в извозчичьем кафтане, рыжий, бородатый, с большой каплей пота на носу. Он держал на пяти пальцах правой руки блюдечко и пил чай, причем так громко кусал сахар, что Гришину спину подирал мороз. Против него на грязном табурете сидела старуха нянька Аксинья Степановна и тоже пила чай. Лицо у няньки было серьезно и в то же время сияло каким-то торжеством. Кухарка Пелагея возилась около печки и, видимо, старалась спрятать куда-нибудь подальше свое лицо. А на ее лице Гриша видел целую иллюминацию: оно горело и переливало всеми цветами, начиная с красно-багрового и кончая смертельно-бледным. Она, не переставая, хваталась дрожащими руками за ножи, вилки, дрова, тряпки, двигалась, ворчала, стучала, но в сущности ничего не делала. На стол, за которым пили чай, она ни разу не взглянула, а на вопросы, задаваемые нянькой, отвечала отрывисто, сурово, не поворачивая лица.
"Do have some more, Danilo Semyonych!" the nanny pressed the cabman. "What’s all this tea, tea, tea? You ought to have a little vodka!"
– Кушайте, Данило Семеныч! – угощала нянька извозчика. – Да что вы всё чай да чай? Вы бы водочки выкушали!
And the nanny pushed a small bottle and a glass toward the guest, her face taking on its most spiteful expression.
И нянька придвигала к гостю сороковушку и рюмку, причем лицо ее принимало ехиднейшее выражение.
"I don’t indulge, ma’am... no, ma’am..." the cabman demurred. "Don’t press me, Aksinya Stepanovna."
– Не потребляю-с... нет-с... – отнекивался извозчик. – Не невольте, Аксинья Степановна.
"What sort of man are you... Cabmen, and you don’t drink... A bachelor oughtn’t to go without it. Have some!"
– Какой же вы... Извозчики, а не пьете... Холостому человеку невозможно, чтоб не пить. Выкушайте!
The cabman glanced sidelong at the vodka, then at the nanny’s spiteful face, and his own face took on an expression no less spiteful: no, you won’t catch me, you old witch!
Извозчик косился на водку, потом на ехидное лицо няньки, и лицо его самого принимало не менее ехидное выражение: нет, мол, не поймаешь, старая ведьма!
"I don’t drink, ma’am, spare me... In our line of work that sort of weakness won’t do. A tradesman can drink, because he sits in one place, but our sort is always out in public. Isn’t that so, ma’am? You go into a tavern, and meanwhile your horse wanders off; and if you do get drunk, it’s worse still: before you know it you’ve fallen asleep, or tumbled off the box. That’s how it is."
– Не пью-с, увольте-с... При нашем деле не годится это малодушество. Мастеровой человек может пить, по тому он на одном месте сидит, наш же брат завсегда на виду в публике. Не так ли-с? Пойдешь в кабак, а тут лошадь ушла; напьешься ежели – еще хуже: того и гляди, уснешь или с козел свалишься. Дело такое.
"And how much do you make in a day, Danilo Semyonych?"
– А вы сколько в день выручаете, Данило Семеныч?
"Depends on the day. Some days you drive out a good greenback’s worth, and other times you go home to your yard without a kopeck."
– Какой день. В иной день на зелененькую выездишь, а в другой раз так и без гроша ко двору поедешь.
"Days differ, ma’am. Nowadays our trade isn’t worth much at all. Cabmen, as you know yourself, are two a penny, hay is dear, and the fare is a trifling sort who tries to ride the horse-tram every time. But still, thank God, there’s nothing to complain of."
Дни разные бывают-с. Нониче наше дело совсем ничего не стоит. Извозчиков, сами знаете, хоть пруд пруди, сено дорогое, а седок пустяковый, норовит всё на конке проехать. А всё ж, благодарить бога, не на что жалиться.
"We’re fed, and clothed, and... we can even make someone else happy..." (the cabman glanced sidelong at Pelageya) "... if it’s to their liking."
И сыты, и одеты, и... можем даже другого кого осчастливить... (извозчик покосился на Пелагею)... ежели им по сердцу.
What was said after that, Grisha did not hear. His mother came up to the door and sent him off to the nursery to study.
Что дальше говорилось, Гриша не слышал. Подошла к двери мамаша и послала его в детскую учиться.
"Go and study. It’s none of your business listening here!"
– Ступай учиться. Не твое дело тут слушать!
Once in the nursery, Grisha set his primer down in front of him, but he could not read. Everything he had just seen and heard raised a great many questions in his head.
Придя к себе в детскую, Гриша положил перед собой "Родное слово", но ему не читалось. Всё только что виденное и слышанное вызвало в его голове массу вопросов.
"The cook is getting married..." he thought. "Strange. I don’t understand why she should get married at all. Mama married Papa, cousin Verochka married Pavel Andreich. But Papa and Pavel Andreich – well, it’s all right to marry them: they have gold watch chains, fine suits, their boots are always polished; but to marry that dreadful cabman with the red nose, in felt boots... phoo! And why does the nanny want poor Pelageya to get married at all?"
"Кухарка женится... – думал он. – Странно. Не понимаю, зачем это жениться? Мамаша женилась на папаше, кузина Верочка – на Павле Андреиче. Но на папе и Павле Андреиче, так и быть уж, можно жениться: у них есть золотые цепочки, хорошие костюмы, у них всегда сапоги вычищенные; но жениться на этом страшном извозчике с красным носом, в валенках... фи! И почему это няньке хочется, чтоб бедная Пелагея женилась?"
When the guest had left the kitchen, Pelageya came into the rooms and set about tidying up. Her agitation had not yet left her. Her face was red and seemed frightened. She barely touched the floor with her broom and swept each corner five times over. For a long while she would not leave the room where her mistress was sitting. Solitude was clearly weighing on her, and she wanted to speak out, to share her impressions with someone, to pour out her soul.
Когда из кухни ушел гость, Пелагея явилась в комнаты и занялась уборкой. Волнение еще не оставило ее. Лицо ее было красно и словно испуганно. Она едва касалась веником пола и по пяти раз мела каждый угол. Долго она не выходила из той комнаты, где сидела мамаша. Ее, очевидно, тяготило одиночество и ей хотелось высказаться, поделиться с кем-нибудь впечатлениями, излить душу.
"He’s gone!" she muttered, seeing that her mistress was not starting the conversation.
– Ушел! – проворчала она, видя, что мамаша не начинает разговора.
"He seems a good man," said her mistress, not lifting her eyes from her embroidery. "So sober, so steady."
– А он, заметно, хороший человек, – сказала мамаша, не отрывая глаз от вышиванья. – Трезвый такой, степенный.
"I swear to God, mistress, I won’t marry him!" Pelageya suddenly cried, flaring up all over. "I swear to God, I won’t!"
– Ей-богу, барыня, не выйду! – крикнула вдруг Пелагея, вся вспыхнув. – Ей-богу, не выйду!
"Don’t be silly, you’re not a little girl. This is a serious step, you must think it over properly, and not go shouting for nothing. Do you like him?"
– Ты не дури, не маленькая. Это шаг серьезный, нужно обдумать хорошенько, а так, зря, нечего кричать. Он тебе нравится?
"The things you say, mistress!" Pelageya said, growing bashful. "The things people will say, that... I swear to God..."
– Выдумываете, барыня! – застыдилась Пелагея. – Такое скажут, что... ей-богу...
"She should just say: I don’t like him!" thought Grisha.
"Сказала бы: не нравится!" – подумал Гриша.
"What an affected creature you are, though... Do you like him?"
– Какая ты, однако, ломака... Нравится?
"But mistress, he’s old! Heh!"
– Да он, барыня, старый! Гы-ы!
"Don’t make things up!" the nanny snapped at Pelageya from the other room. "He isn’t forty yet. And what would you want with a young one? A pretty face won’t feed you, you fool... Marry him, and that’s all there is to it!"
– Выдумывай еще! – окрысилась на Пелагею из другой комнаты нянька. – Сорока годов еще не исполнилось. Да на что тебе молодой? С лица, дура, воды не пить... Выходи, вот и всё!
"I swear to God, I won’t marry him!" Pelageya shrieked.
– Ей-богу, не выйду! – взвизгнула Пелагея.
"You’re being contrary! What the devil more do you want? Another girl would bow at his feet, and you say – I won’t! You’d rather go on trading winks with the postmen and the tutors! The tutor comes to see Grishenka, ma’am, and she’s worn her great eyes out ogling him. Ugh, the shameless thing!"
– Блажишь! Какого лешего тебе еще нужно? Другая бы в ножки поклонилась, а ты – не выйду! Тебе бы всё с почтальонами да лепетиторами перемигиваться! К Гришеньке лепетитор ходит, барыня, так она об него все свои глазищи обмозолила. У, бесстыжая!
"Had you seen this Danilo before?" the mistress asked Pelageya.
– Ты этого Данилу раньше видала? – спросила барыня Пелагею.
"Where would I have seen him? Today’s the first time in my life. Aksinya brought him from somewhere... the accursed devil... And where did he ever spring from, to plague me so!"
– Где мне его видеть? Первый раз сегодня вижу. Аксинья откуда-то привела... чёрта окаянного... И откуда он взялся на мою голову!
At dinner, as Pelageya served the dishes, everyone at the table peered into her face and teased her about the cabman. She blushed terribly and gave a forced little giggle.
За обедом, когда Пелагея подавала кушанья, все обедающие засматривали ей в лицо и дразнили ее извозчиком. Она страшно краснела и принужденно хихикала.
"It must be shameful to get married..." Grisha thought. "Terribly shameful!"
"Должно быть, совестно жениться... – думал Гриша. – Ужасно совестно!"
All the dishes were oversalted, blood oozed from the underdone chickens, and, to crown it all, plates and knives kept slipping from Pelageya’s hands throughout the meal, as if from a tilted shelf, but no one said a word of reproach to her, since everyone understood the state of her mind. Only once did her master fling down his napkin in irritation and say to his wife:
Все кушанья были пересолены, из недожаренных цыплят сочилась кровь и, в довершение всего, во время обеда из рук Пелагеи сыпались тарелки и ножи, как с похилившейся полки, но никто не сказал ей ни слова упрека, так как все понимали состояние ее духа. Раз только папаша с сердцем швырнул салфетку и сказал мамаше:
"What is this passion of yours for marrying everyone off, matching this one and that one! What business is it of yours? Let them marry as they please, on their own."
– Что у тебя за охота всех женить да замуж выдавать! Какое тебе дело? Пусть сами женятся, как хотят.
After dinner the neighboring cooks and maids began flitting through the kitchen, and until well into the evening there was a steady whispering to be heard. How they had got wind of the courtship, God only knows. Waking at midnight, Grisha heard the nanny and the cook whispering behind the curtain in the nursery. The nanny was persuading her, while the cook now sobbed, now giggled. Falling asleep after that, Grisha dreamed of Pelageya being carried off by Chernomor and a witch...
После обеда в кухне замелькали соседские кухарки и горничные, и до самого вечера слышалось шушуканье. Откуда они пронюхали о сватовстве – бог весть. Проснувшись в полночь, Гриша слышал, как в детской за занавеской шушукались нянька и кухарка. Нянька убеждала, а кухарка то всхлипывала, то хихикала. Заснувши после этого, Гриша видел во сне похищение Пелагеи Черномором и ведьмой...
The next day a lull set in. Life in the kitchen went on as before, as though the cabman had never existed in the world at all. Only now and then the nanny would put on her good shawl, assume a solemn, stern expression, and go off somewhere for an hour or two, evidently to negotiate... Pelageya did not see the cabman, and whenever he was mentioned to her she would flare up and cry:
С другого дня наступило затишье. Кухонная жизнь пошла своим чередом, словно извозчика и на свете не было. Изредка только нянька одевалась в новую шаль, принимала торжественно-суровое выражение и уходила куда-то часа на два, очевидно, для переговоров... Пелагея с извозчиком не видалась, и когда ей напоминали о нем, она вспыхивала и кричала:
"Curse him three times over, that I should think of him! Ugh!"
– Да будь он трижды проклят, чтоб я о нем думала! Тьфу!
One evening, while Pelageya and the nanny were in the kitchen busily cutting out some cloth, her mistress came in and said:
Однажды вечером в кухню, когда там Пелагея и нянька что-то усердно кроили, вошла мамаша и сказала:
"You may marry him, of course, that’s your own affair, but understand, Pelageya, that he cannot live here... You know I don’t like anyone sitting about in the kitchen. Mind you remember that... And I shan’t be letting you out for the night either."
– Выходить за него ты, конечно, можешь, твое это дело, но, Пелагея, знай, что он не может здесь жить... Ты знаешь, я не люблю, если кто в кухне сидит. Смотри же, помни... И тебя я не буду отпускать на ночь.
"And God knows what you’re imagining, mistress!" the cook shrieked. "Why do you keep throwing him up to me? Let him go to blazes! As if he weren’t enough of a burden round my neck as it is, curse him..."
– И бог знает что выдумываете, барыня! – взвизгнула кухарка. – Да что вы меня им попрекаете? Пущай он сбесится! Вот еще навязался на мою голову, чтоб ему...
Glancing into the kitchen one Sunday morning, Grisha froze in astonishment. The kitchen was packed full of people. There were cooks from the whole yard, the porter, two policemen, a sergeant with stripes, the boy Filka... This Filka usually hung about the laundry and played with the dogs, but now he was combed, washed, and holding an icon in a foil case. In the middle of the kitchen stood Pelageya in a new cotton print dress, with a flower in her hair. Beside her stood the cabman. Both the bride and groom were red, sweaty, and blinking hard.
Заглянув в одно воскресное утро в кухню, Гриша замер от удивления. Кухня битком была набита народом. Тут были кухарки со всего двора, дворник, два городовых, унтер с нашивками, мальчик Филька... Этот Филька обыкновенно трется около прачешной и играет с собаками, теперь же он был причесан, умыт и держал икону в фольговой ризе. Посреди кухни стояла Пелагея в новом ситцевом платье и с цветком на голове. Рядом с нею стоял извозчик. Оба молодые были красны, потны и усиленно моргали глазами.
"Well now... seems it’s time..." the sergeant began, after a long silence.
– Ну-с... кажись, время... – начал унтер после долгого молчания.
Pelageya’s whole face began to blink and she burst into tears... The sergeant took a large loaf of bread from the table, stood beside the nanny, and began to give the blessing. The cabman went up to the sergeant, made a low bow before him, and kissed his hand. He did the same before Aksinya. Pelageya followed after him mechanically and made low bows too. At last the outer door was opened, a white mist breathed into the kitchen, and the whole company moved out of the kitchen into the yard with a great noise.
Пелагея заморгала всем лицом и заревела... Унтер взял со стола большой хлеб, стал рядом с нянькой и начал благословлять. Извозчик подошел к унтеру, бухнул перед ним поклон и чмокнул его в руку. То же самое сделал он и перед Аксиньей. Пелагея машинально следовала за ним и тоже бухала поклоны. Наконец отворилась наружная дверь, в кухню пахнул белый туман, и вся публика с шумом двинулась из кухни на двор.
"Poor thing, poor thing!" thought Grisha, listening to the cook’s sobs. "Where are they taking her? Why don’t Papa and Mama stand up for her?"
"Бедная, бедная! – думал Гриша, прислушиваясь к рыданьям кухарки. – Куда ее повели? Отчего папа и мама не заступятся?"
After the wedding there was singing and accordion-playing in the laundry until well into the evening. Her mistress was cross the whole time, because the nanny smelled of vodka and because, on account of all these weddings, there was no one to see to the samovar. When Grisha went to bed, Pelageya had still not come back.
После венца до самого вечера в прачешной пели и играли на гармонике. Мамаша всё время сердилась, что от няньки пахнет водкой и что из-за этих свадеб некому поставить самовар. Когда Гриша ложился спать, Пелагея еще не возвращалась.
"Poor thing, crying somewhere in the dark by now!" he thought. "And the cabman just hushing her: quiet, quiet!"
"Бедная, плачет теперь где-нибудь в потемках! – думал он. – А извозчик на нее: цыц! цыц!"
The next morning the cook was already back in the kitchen. The cabman stopped by for a moment. He thanked her mistress and, glancing sternly at Pelageya, said:
На другой день утром кухарка была уже в кухне. Заходил на минуту извозчик. Он поблагодарил мамашу и, взглянув сурово на Пелагею, сказал:
"You keep an eye on her, ma’am, if you please. Be a father and mother to her. And you too, Aksinya Stepanovna, don’t neglect her, keep watch, so that everything’s respectable... no mischief... And also, ma’am, would you allow some five rubles against her wages. I need to buy a new horse collar."
– Вы же, барыня, поглядывайте за ней. Будьте заместо отца-матери. И вы тоже, Аксинья Степанна, не оставьте, посматривайте, чтоб всё благородно... без шалостев... А также, барыня, дозвольте рубликов пять в счет ейного жалованья. Хомут надо купить новый.
Once again a puzzle for Grisha: Pelageya had lived free, as she pleased, answerable to no one, and then, all of a sudden, out of nowhere, some stranger had appeared who from somewhere had acquired rights over her conduct and her property! Grisha felt bitter. He longed, passionately, almost to tears, to comfort this creature whom he thought of as a victim of human violence. Choosing the biggest apple in the pantry, he crept into the kitchen, thrust it into Pelageya’s hand, and dashed headlong back again.
Опять задача для Гриши: жила Пелагея на воле, как хотела, не отдавая никому отчета, и вдруг ни с того ни с сего явился какой-то чужой, который откуда-то получил право на ее поведение и собственность! Грише стало горько. Ему страстно, до слез захотелось приласкать эту, как он думал, жертву человеческого насилия. Выбрав в кладовой самое большое яблоко, он прокрался па кухню, сунул его в руку Пелагее и опрометью бросился назад.