The Crooked Mirror
Кривое зеркало (святочный рассказ)
Headnote
1 The Crooked Mirror (Кривое зеркало), subtitled “A Christmas story” in the original, appeared in 1880 as one of Chekhov’s earliest published pieces, written while he was a twenty-year-old medical student in Moscow signing his comic sketches “Antosha Chekhonte.” It belongs to the svyatochny rasskaz tradition – the Russian Yuletide tale, printed in the humor weeklies around Christmas and New Year, conventionally furnished with a haunted house, an ancestral portrait gallery, and some brush with the supernatural. Chekhov takes the furniture of the genre and empties it of its scares.
The setup promises a ghost story: a narrator and his wife enter a long-shuttered ancestral house, rats scatter, the wind moans in the chimney, portraits of stern forebears glare from the walls. At its center is a cursed object, a bronze-framed mirror that supposedly destroyed the narrator’s great-grandmother, who could not stop looking into it. But the mirror’s “curse” turns out to be nothing occult – it is simply warped, distorting whatever face is held up to it. The narrator’s own reflection comes out grotesque, nose displaced onto his cheek, chin split and sliding sideways. His wife’s reflection, by the same mechanical accident of bad glass, comes out beautiful: two wrongs of proportion cancelling into a right one, as the narrator puts it with a joke lifted straight out of arithmetic – minus times minus makes a plus.
What follows is less ghost story than case study in vanity and the ease of self-deception. The wife, who is plain, becomes addicted to the false mirror, refusing food, sleep, and eventually her own sanity until it is returned to her; a decade later she and the narrator are still seated before it, unable to look away, he laughing at his own disfigured face, she whispering rapturously at her invented beauty. Chekhov does not moralize the ending or supply the reader a verdict on either of them – the story simply stops on her line of self-admiration, the two of them locked into a private hallucination they have chosen over the truth. It is a slight piece, fast and broad in the manner of the very earliest Chekhonte sketches, but the mechanism at its heart – a comfortable distortion preferred to an uncomfortable clarity – recurs, in far weightier forms, throughout the mature work.
My wife and I went into the drawing room. It smelled of moss and damp. A million rats and mice bolted for the walls when we lit up the room, which had not seen light in the whole of a century. When we shut the door behind us, a gust of wind stirred the paper lying in heaps in the corners. The light fell on it, and we saw ancient script and medieval pictures. On the walls, gone green with age, hung the portraits of ancestors. The ancestors looked down haughty and stern, as if they wanted to say:
Я и жена вошли в гостиную. Там пахло мохом и сыростью. Миллионы крыс и мышей бросились в стороны, когда мы осветили стены, не видавшие света в продолжение целого столетия. Когда мы затворили за собой дверь, пахнул ветер и зашевелил бумагу, стопами лежавшую в углах. Свет упал на эту бумагу, и мы увидели старинные письмена и средневековые изображения. На позеленевших от времени стенах висели портреты предков. Предки глядели надменно, сурово, как будто хотели сказать:
“A good flogging is what you need, my boy!”
– Выпороть бы тебя, братец!
Our footsteps rang through the whole house. My cough was answered by an echo – the very echo that once answered my ancestors...
Шаги наши раздавались по всему дому. Моему кашлю отвечало эхо, то самое эхо, которое когда-то отвечало моим предкам...
And the wind howled and moaned. In the chimney flue someone was weeping, and in that weeping you could hear despair. Fat drops of rain beat against the dark, dull windows, and their knocking brought on a melancholy.
А ветер выл и стонал. В каминной трубе кто-то плакал, и в этом плаче слышалось отчаяние. Крупные капли дождя стучали в темные, тусклые окна, и их стук наводил тоску.
“Oh, ancestors, ancestors!” I said, sighing meaningfully. “If I were a writer, looking at these portraits, I would write a long novel. After all, every one of these old men was young once, and every one of them, man or woman, had a romance... and what a romance! Look, for instance, at that old woman there, my great-grandmother. That plain, misshapen woman has a story of her own, a most interesting one. Do you see,” I asked my wife, “do you see the mirror hanging over there in the corner?”
– О, предки, предки! – сказал я, вздыхая значительно. – Если бы я был писателем, то, глядя на портреты, написал бы длинный роман. Ведь каждый из этих старцев был когда-то молод и у каждого или у каждой был роман... и какой роман! Взгляни, например, на эту старушку, мою прабабушку. Эта некрасивая, уродливая женщина имеет свою, в высшей степени интересную повесть. Видишь ли ты, – спросил я у жены, – видишь ли зеркало, которое висит там в углу?
And I pointed my wife to a large mirror in a black bronze frame, hanging in the corner by the portrait of my great-grandmother.
И я указал жене на большое зеркало в черной бронзовой оправе, висевшее в углу около портрета моей прабабушки.
“That mirror has magical properties: it destroyed my great-grandmother. She paid an enormous sum for it and never parted with it until her death. She looked into it day and night without stopping, looked into it even while eating and drinking. Going to bed, she laid it beside her every single time, and dying, she asked to have it laid with her in the coffin. Her wish was not carried out only because the mirror would not fit in the coffin.”
– Это зеркало обладает волшебными свойствами: оно погубило мою прабабушку. Она заплатила за него громадные деньги и не расставалась с ним до самой смерти. Она смотрелась в него дни и ночи, не переставая, смотрелась даже, когда пила и ела. Ложась спать, она всякий раз клала его с собой в постель и, умирая, просила положить его с ней вместе в гроб. Не исполнили ее желания только потому, что зеркало не влезло в гроб.
“Was she a coquette?” my wife asked.
– Она была кокетка? – спросила жена.
“Suppose she was. But didn’t she have other mirrors? Why did she fall in love with this particular mirror, and no other? And didn’t she have finer mirrors than this? No, my dear, there is some dreadful secret buried here. There must be. Tradition has it that a devil sits inside the mirror, and that my great-grandmother had a weakness for devils. That’s nonsense, of course, but it’s beyond doubt that the mirror in the bronze frame has some mysterious power.”
– Положим. Но разве у нее не было других зеркал? Почему она так полюбила именно это зеркало, а не другое какое-нибудь? И разве у нее не было зеркал получше? Нет, тут, милая, кроется какая-то ужасная тайна. Не иначе. Предание говорит, что в зеркале сидит чёрт и что у прабабушки-де была слабость к чертям. Конечно, это вздор, но несомненно, что зеркало в бронзовой оправе обладает таинственной силой.
I wiped the dust off the mirror, looked into it, and burst out laughing. My laughter was answered dully by the echo. The mirror was crooked, and it twisted my face every which way: my nose ended up on my left cheek, and my chin split in two and crawled off to one side.
Я смахнул с зеркала пыль, поглядел в него и захохотал. Хохоту моему глухо ответило эхо. Зеркало было криво и физиономию мою скривило во все стороны: нос очутился на левой щеке, а подбородок раздвоился и полез в сторону.
“My great-grandmother had strange taste!” I said.
– Странный вкус у моей прабабушки! – сказал я.
My wife came up to the mirror hesitantly, glanced into it too – and at once something terrible happened. She turned pale, shook in every limb, and cried out. The candlestick fell from her hands, rolled across the floor, and the candle went out. Darkness enveloped us. At once I heard something heavy fall to the floor: it was my wife, fainted.
Жена нерешительно подошла к зеркалу, тоже взглянула в него – и тотчас же произошло нечто ужасное. Она побледнела, затряслась всеми членами и вскрикнула. Подсвечник выпал у нее из рук, покатился по полу, и свеча потухла. Нас окутал мрак. Тотчас же я услышал падение на пол чего-то тяжелого: то упала без чувств моя жена.
The wind moaned more plaintively still, the rats scurried, the mice rustled in the papers. My hair stood on end and stirred when a shutter tore loose from the window and went flying down. The moon showed itself in the window...
Ветер застонал еще жалобней, забегали крысы, в бумагах зашуршали мыши. Волосы мои стали дыбом и зашевелились, когда с окна сорвалась ставня и полетела вниз. В окне показалась луна...
I caught up my wife, took her in my arms, and carried her out of the dwelling of my ancestors. She did not come to herself until the following evening.
Я схватил жену, обнял и вынес ее из жилища предков. Очнулась она только на другой день вечером.
“The mirror! Give me the mirror!” she said, coming to. “Where is the mirror?”
– Зеркало! Дайте мне зеркало! – сказала она, приходя в себя. – Где зеркало?
For a whole week after that she did not eat, did not drink, did not sleep, and kept begging that the mirror be brought to her. She sobbed, tore at her hair, thrashed about, and finally, when the doctor declared that she might die of exhaustion and that her condition was in the highest degree dangerous, I, mastering my own fear, went back down again and brought her the great-grandmother’s mirror from below. Seeing it, she burst out laughing from happiness, then seized it, kissed it, and fastened her eyes on it.
Целую неделю потом она не пила, не ела, не спала, а всё просила, чтобы ей принесли зеркало. Она рыдала, рвала волосы на голове, металась, и наконец, когда доктор объявил, что она может умереть от истощения и что положение ее в высшей степени опасно, я, пересиливая свой страх, опять спустился вниз и принес ей оттуда прабабушкино зеркало. Увидев его, она захохотала от счастья, потом схватила его, поцеловала и впилась в него глазами.
And now more than ten years have gone by, and she still gazes into the mirror and does not tear herself away for a single moment.
И вот прошло уже более десяти лет, а она всё еще глядится в зеркало и не отрывается ни на одно мгновение.
“Can this really be me?” she whispers, and over her face, together with a blush, flashes an expression of bliss and rapture. “Yes, it is I! Everything lies, except this mirror! People lie, my husband lies! Oh, if I had seen myself sooner, if I had known what I really look like, I would never have married this man! He is not worthy of me! At my feet should lie the handsomest, the noblest of knights!...”
– Неужели это я? – шепчет она, и на лице ее вместе с румянцем вспыхивает выражение блаженства и восторга. – Да, это я! Всё лжет, кроме этого зеркала! Лгут люди, лжет муж! О, если бы я раньше увидела себя, если бы я знала, какая я на самом деле, то не вышла бы за этого человека! Он не достоин меня! У ног моих должны лежать самые прекрасные, самые благородные рыцари!..
One day, standing behind my wife, I chanced to glance into the mirror – and discovered a terrible secret. In the mirror I saw a woman of dazzling beauty, such as I had never encountered in my life. It was a marvel of nature, a harmony of beauty, grace, and love. But what was the matter? What had happened? Why did my plain, clumsy wife appear so lovely in the mirror? Why?
Однажды, стоя позади жены, я нечаянно поглядел в зеркало и – открыл страшную тайну. В зеркале я увидел женщину ослепительной красоты, какой я не встречал никогда в жизни. Это было чудо природы, гармония красоты, изящества и любви. Но в чем же дело? Что случилось? Отчего моя некрасивая, неуклюжая жена в зеркале казалась такою прекрасной? Отчего?
And it was because the crooked mirror had twisted my wife’s plain face in every direction, and from that displacement of her features it had, by chance, become beautiful. Minus times minus made a plus.
А оттого, что кривое зеркало покривило некрасивое лицо моей жены во все стороны, и от такого перемещения его черт оно стало случайно прекрасным. Минус на минус дало плюс.
And now the two of us, my wife and I, sit before the mirror and, without tearing ourselves away for a single minute, gaze into it: my nose crawls onto my left cheek, my chin has split in two and shifted to one side, but my wife’s face is enchanting – and a wild, mad passion takes hold of me.
И теперь мы оба, я и жена, сидим перед зеркалом и, не отрываясь ни на одну минуту, смотрим в него: нос мой лезет на левую щеку, подбородок раздвоился и сдвинулся в сторону, но лицо жены очаровательно – и бешеная, безумная страсть овладевает мною.
“Ha-ha-ha!” I laugh wildly.
– Ха-ха-ха! – дико хохочу я.
And my wife whispers, barely audible:
А жена шепчет едва слышно:
“How beautiful I am!”
– Как я прекрасна!