Which of the Three?
Который из трех? (старая, но вечно новая история)
Headnote
1 "Which of the Three? (An Old but Ever-New Story)" appeared in 1880, when Chekhov was twenty and signing his comic pieces "Antosha Chekhonte." It belongs to the first wave of sketches he sent to the humor weeklies while still a medical student, supporting his family on space-rates paid by the line. The title’s parenthetical is the joke’s whole engine: a plot so familiar – a suitor proposes, the girl stalls, and the reader learns she is juggling two other men behind his back – that Chekhov announces its staleness before the curtain even rises.
2 The story is built as a triptych of proposals played almost as a stage farce. On the moonlit terrace, Nadya accepts the earnest, tongue-tied merchant’s son Ivan Gavrilovich in the high style of a sentimental novel, complete with nightingales and trembling hands – a scene Chekhov’s narrator pointedly refuses to render with any real lyricism ("Were I a master of describing nature..."), undercutting the romance before Nadya herself does. She then slips away to the clearing to beg her indifferent baron to marry her, and finally pays a late-night visit to the violinist under her window to renounce him nobly, in the same breath as she confesses she is marrying for money. Three men, three registers of speech, one calculating young woman moving briskly between them.
3 What keeps this early piece from being mere anecdote is Chekhov’s already sure hand with voice: each suitor is given a distinct idiom – the merchant son’s tradesman’s hesitations and stray "-s" particles, the baron’s brisk, career-minded French-inflected cynicism, the violinist’s baffled silence – and Nadya shifts her own register to match each one in turn. The final image, of the parents rejoicing over their son’s engagement while fretting that the bride’s surname sounds German, closes the story on exactly the note of comfortable self-deception the whole plot has been built to expose.
(An old but ever-new story)
(Старая, но вечно новая история)
On the terrace of the sumptuous old dacha belonging to the state councillor’s wife Marya Ivanovna Langer stood Marya Ivanovna’s daughter – Nadya – and the son of a well-known Moscow merchant, Ivan Gavrilovich.
На террасе роскошной старинной дачи статской советницы Марьи Ивановны Лангер стояли дочь Марьи Ивановны – Надя и сынок известного московского коммерсанта Иван Гаврилович.
The evening was magnificent. Were I a master of describing nature, I would describe the moon, which peered tenderly out from behind little clouds and poured its good light over the forest, the dacha, Nadya’s little face... I would describe the quiet whispering of the trees, and the songs of the nightingale, and the barely audible splash of the little fountain... Nadya stood with her knee braced against the edge of a chair, holding the railing with one hand. Her eyes, languid, velvety, deep, gazed motionless into the dark green thicket... Dark shadows played across her pale, moonlit little face – little spots: that was her blush... Ivan Gavrilovich stood behind her, nervously plucking at his thin little beard with a trembling hand. When he tired of plucking his beard, he began with his other hand to stroke and tug at his tall, unattractive jabot. Ivan Gavrilovich is unattractive. He resembles his mama, who herself resembles a village cook. His forehead is small, narrow, as if flattened; his nose upturned, blunt, with a noticeable dip where the bridge should be, his hair bristling. His eyes, small, narrow, just like a young kitten’s, gazed questioningly at Nadya.
Вечер был великолепный. Будь я мастер описывать природу, я описал бы и луну, которая ласково глядела из-за тучек и обливала своим хорошим светом лес, дачу, Надино личико... Описал бы и тихий шёпот деревьев, и песни соловья, и чуть слышный плеск фонтанчика... Надя стояла, опершись коленом о край кресла и держась рукой за перила. Глаза ее, томные, бархатные, глубокие, глядели неподвижно в темную зеленую чащу... На бледном, освещенном луной личике играли темные тени – пятнышки: это румянец... Иван Гаврилович стоял позади нее и нервно, дрожащей рукой пощипывал свою жидкую бородку. Когда ему надоедало щипать бородку, он начинал поглаживать и трепать другой рукой свое высокое, некрасивое жабо. Иван Гаврилович некрасив. Он похож на свою маменьку, напоминающую собой деревенскую кухарку. Лоб у него маленький, узенький, точно приплюснутый; нос вздернутый, тупой, с заметной выемкой вместо горбины, волос щетиной. Глаза его, маленькие, узкие, точно у молодого котенка, вопросительно глядели на Надю.
"You’ll forgive me," he was saying, stammering, sighing convulsively and repeating himself, "forgive me for telling you... about my feelings... But I have come to love you so much that I don’t even know whether I’m in my right mind or not... In my breast such feelings for you that it’s simply impossible to express! I, Nadezhda Petrovna, the moment I laid eyes on you, I fell – fell in love, that is. You’ll forgive me, of course, but... after all... (A pause.) Pleasant weather we’re having!"
– Вы извините меня, – говорил он, заикаясь, судорожно вздыхая и повторяясь, – извините меня, что я рассказываю вам... про свои чувства... Но я вас так полюбил, что даже не знаю, в своем ли я уме нахожусь, или нет... В груди моей такие чувства к вам, что и выразить этого невозможно! Я, Надежда Петровна, как только вас увидал, так сразу и втюрился, полюбил то есть. Вы извините меня, конечно, но... ведь... (Пауза.) Приятная нонче природа!
"Yes... The weather is magnificent..."
– Да... Погода великолепная...
"And with such weather how pleasant it is, you know, to love such a pleasant person as yourself... But I am unhappy!"
– И при такой самой природе как приятно, знаете ли-с, любить такую приятную особу, как вы... Но я несчастлив!
Ivan Gavrilovich sighed and tugged at his little beard.
Иван Гаврилович вздохнул и дернул себя за бородку.
"Very unhappy! I love you, I suffer, and... you? Could you possibly feel anything for me? You are educated, learned... everything about you is gentlefolk... And I? I’m of the merchant class and... nothing more! As good as nothing! There’s plenty of money, but what use is that money if there’s no real happiness? Without happiness, with all that money, there’s nothing but wretchedness and... barren blossom. You eat well, well... you don’t have to walk anywhere... an empty life... Nadezhda Petrovna!"
– Очень несчастлив-с! Я вас люблю, страдаю, а... вы? Нешто вы можете чувствовать ко мне чувства? Вы образованная, ученая... всё по-благородному... А я? Я купеческого звания и... больше ничего! Как есть ничего! Денег-то много, но что толку с тех денег, если нет настоящего счастья? Без счастья с этими самыми деньгами одно только окаянство да... пустоцвет. Ешь хорошо, ну... пешком не ходишь... пустая жизнь... Надежда Петровна!
"Well?"
– Ну?
"No... nothing! I wanted, properly speaking, to trouble you..."
– Ни... ничего-с! Я хотел, собственно говоря, вас побеспокоить...
"What is it?"
– Что вам?
"Could you love me? (A pause.) I offered your mama... your mother, that is, my heart and my hand with respect to you, and she said it all depends on you... You may, she says, even without the parental blessing... How will you answer me?"
– Можете ли вы меня любить? (Пауза.) Я предлагал вашей маменьке... мамаше то есть, свое сердце и руку относительно вас, и оне сказали, что всё от вас зависит... Вы можете, говорит, и без родительской воли... Как вы мне ответите?
Nadya was silent. She looked into the dark green thicket, where the trunks and the patterned foliage were barely outlined... She was absorbed by the moving black shadows of the trees, which swayed their crowns slightly in the breeze. Her silence was choking Ivan Gavrilovich. Tears came to his eyes. He was suffering. "Well, what if she refuses?" he thought, and this cheerless thought cut like frost across his broad back...
Надя молчала. Она взглянула в темную зеленую чащу, где еле-еле обрисовывались стволы и узорчатая листва... Ее занимали движущиеся черные тени от деревьев, которые слегка покачивались от ветерка своими верхушками. Молчание ее душило Ивана Гавриловича. На глазах его выступили слезы. Он страдал. "Ну что – ежели она откажет?" – думалось ему, и эта невеселая дума морозом резала по его широкой спине...
"Do me the kindness, Nadezhda Petrovna," he said, "don’t torment my soul... For if I press upon you, it’s from love... Because... (A pause.) If... (A pause.) If you don’t answer me, then I might as well die."
– Сделайте милость, Надежда Петровна, – проговорил он, – не терзайте мою душу... Ведь я, ежели лезу к вам, то от любви... Потому... (Пауза.) Ежели... (Пауза.) Ежели вы не ответите мне, то хоть умирай.
Nadya turned her face to Ivan Gavrilovich and smiled... She held out her hand to him and spoke in a voice that rang in the Moscow merchant’s ears like a siren’s song:
Надя повернула свое лицо к Ивану Гавриловичу и улыбнулась... Она протянула ему свою руку и заговорила голосом, который прозвучал в ушах московского коммерсанта песнью сирены:
"I’m very grateful to you, Ivan Gavrilovich... I’ve known for a long time that you love me, and I know how you love me... But I... I... I love you too, Jean... One cannot help but love you, for your good heart, for your devotion..."
– Очень вам благодарна, Иван Гаврилович... Я уже давно знаю, что вы меня любите, и знаю, как вы любите... Но я... я... Я вас тоже люблю, Жан... Нас нельзя не полюбить за ваше доброе сердце, за вашу преданность...
Ivan Gavrilovich opened his mouth wide, laughed, and, happy, ran his palm over his face: could it be a dream, he wondered?
Иван Гаврилович раскрыл широко рот, засмеялся и, счастливый, провел себя ладонью по лицу: не сон ли, мол?
"I know that if I marry you," Nadya went on, "I shall be the happiest of women... But you know what, Ivan Gavrilovich? Wait a little for my answer... I can’t give you a definite answer just now... I must think this step over carefully... I need to think. Be patient a little while."
– Я знаю, что если я выйду за вас замуж, – продолжала Надя, – то я буду самая счастливая... Но знаете что, Иван Гаврилович? Подождите немножко ответа... Ответить положительно сейчас я не могу... Я должна этот шаг обдумать хорошенько... Подумать надо... Потерпите немного.
"And how long must I wait?"
– А долго ждать?
"Not long... A day, two at most..."
– Нет, немного... День, много два...
"That’s all right..."
– Это можно-с...
"You should go now, and I’ll send my answer by letter... Go home now, and I’ll go and think... Farewell... In a day’s time..."
– Вы сейчас уедете, а ответ я дам письмом... Уезжайте сейчас домой, а я пойду думать... Прощайте... Через день...
Nadya held out her hand. Ivan Gavrilovich seized it and kissed it. Nadya nodded, kissed the air, flitted off the porch, and vanished... Ivan Gavrilovich stood for two or three minutes, thought a moment, and set off through the little flower garden and the copse toward his horses, which were waiting in the clearing. He was limp and weak with happiness, as though he had spent the whole day in a hot bath... He walked along laughing with happiness.
Надя протянула руку. Иван Гаврилович схватил ее и поцеловал. Надя кивнула головой, поцеловала воздух, спорхнула с крыльца и исчезла... Иван Гаврилович постоял минуты две-три, подумал и отправился через маленький цветник и рощу к своим лошадям, которые стояли на просеке. Он раскис и ослабел от счастья, точно его целый день продержали в горячей ванне... Он шел и смеялся от счастья.
"Trofim!" he woke his sleeping coachman. "Get up! Let’s go! Five gold pieces for a tip! Understand? Ha-ha!"
– Трофим! – разбудил он спавшего кучера. – Вставай! Едем! На чай пять желтеньких! Понял? Ха-ха!
Meanwhile Nadya slipped through all the rooms to the other terrace, went down from that terrace, and, making her way through the trees, bushes, and shrubs, ran to another clearing. In this clearing her childhood friend was waiting for her, a young man of about twenty-six, Baron Vladimir Stral. Stral was a sweet, plump little German, chubby-cheeked, with a noticeable bald spot already on his head. He had finished his course at the university that year, was on his way to his estate in Kharkov, and had come for one last time to say goodbye... He was slightly drunk and, half-lying on the bench, was whistling "The Little Arrow."
Между тем Надя прошмыгнула сквозь все комнаты на другую террасу, спустилась с этой террасы и, пробираясь сквозь деревья, кусты и кустики, побежала на другую просеку. На этой просеке ожидал ее друг ее детства, молодой человек лет двадцати шести, барон Владимир Штраль. Штраль – миленький толстенький немец-карапузик, с уже заметной плешью на голове. Он в этом году кончил курс в университете, едет в свое харьковское именье и пришел в последний раз, проститься... Он был слегка пьян и, полулежа на скамье, насвистывал "Стрелочка".
Nadya ran up to him and, breathing hard, tired from running, hung herself about his neck. Laughing loudly and pulling at his neck, his hair, and his collar, she showered his fat, sweaty face with kisses...
Надя подбежала к нему и, тяжело дышащая, утомленная бегом, повисла на его шее. Звонко хохоча и теребя его за шею, за волосы и воротник, она осыпала его жирное, потное лицо поцелуями...
"I’ve been waiting a whole hour for you," said the baron, putting his arm around her waist...
– Я тебя уже целый час жду, – сказал барон, обнимая ее за талию...
"Well then – are you well?"
– Ну что – здоров?
"I’m well..."
– Здоров...
"Leaving tomorrow?"
– Едешь завтра?
"I’m leaving..."
– Еду...
"Horrid man... Will you come back soon?"
– Противный... Возвратишься скоро?
"I don’t know..."
– Не знаю...
The baron kissed Nadya on the cheek and lifted her off his lap onto the bench.
Барон поцеловал Надю в щеку и ссадил ее с колен на скамью.
"Well, enough kissing," said Nadya. "Later... There’s plenty of time ahead. Now let’s talk business. (A pause.) Volya, have you thought about it?"
– Ну, будет целоваться, – сказала Надя. – После... Впереди еще много времени. Теперь потолкуем о деле. (Пауза.) Ты, Воля, подумал?
"I’ve thought about it..."
– Подумал...
"Well, and how is it? When... is the wedding?"
– Ну что ж, как? Когда... свадьба?
The baron winced.
Барон поморщился.
"You’re at that again!" he said. "But I gave you my definite answer only yesterday... There can be no talk of any wedding! I told you as much only yesterday... Why start this conversation again, when it’s already been gone over a thousand times?..."
– Ты опять о том же! – сказал он. – Ведь я тебе еще вчера дал... положительный ответ... Ни о какой свадьбе не может быть и речи! Я тебе еще вчера сказал... Зачем заводить разговор о том, что уже тысячу раз было пересказано?..
"But, Volya, our relations must come to something! How can you not understand that? Surely they must?"
– Но, Воля, должны наши отношения чем-нибудь кончиться! Как ты это не поймешь? Ведь должны?
"They must, but not with a wedding... You, Nadine, I repeat for the hundredth time, are as naive as a three-year-old child. Naivety becomes pretty women, but not in this case, my dear..."
– Должны, но не свадьбой... Ты, Nadine, повторяю я в сотый раз, наивна, как трехлетнее дитя... Наивность к лицу хорошеньким женщинам, но не в данном случае, душа моя...
"So you don’t want to marry me! You don’t want to? Say it straight, you shameless soul, say it straight: you don’t want to?"
– Не хочешь жениться, значит! Не хочешь? Ты говори прямо, бессовестная твоя душа, говори прямо: не хочешь?
"I don’t want to... Why on earth should I ruin my career? I love you, but you’ll be the ruin of me if I marry you... You’ll bring me neither fortune nor name... Marriage, my friend, ought to be half of one’s career, and you... There’s no use crying... One has to reason things through sensibly... Marriages for love are never happy and they usually end in nothing at all..."
– Не хочу... С какой стати я буду себе портить карьеру? Я люблю тебя, но ведь ты сгубишь меня, если я на тебе женюсь... Ты мне не дашь ни состояния, ни имени... Женитьба должна, мой друг, быть половиной карьеры, а ты... Плакать нечего... Надо рассуждать здраво... Браки по любви никогда не бывают счастливы и оканчиваются обыкновенно пуфом...
"You’re lying... You’re lying! That’s what it is!"
– Лжешь... Ты лжешь! Вот что!
"Marry, and then starve to death... Breed beggars... One must reason it through..."
– Женись, а потом с голоду умирай... Нищих плоди... Рассуждать нужно...
"And why didn’t you reason it through then... remember? You gave me your word of honor then that you would marry me... You did give it?"
– А отчего ты тогда не рассуждал... помнишь? Ты тогда дал мне честное слово, что ты на мне женишься... Ведь дал?
"I did give it... But my plans have changed now... You wouldn’t marry a poor man, would you? Then why are you forcing me to marry a poor woman? I have no wish to behave like a swine toward myself. I have a future, for which I must answer to my own conscience."
– Дал... Но теперь изменились мои планы... Ведь ты не выйдешь за бедного человека? Зачем же ты заставляешь меня жениться на бедной? Я не имею желания поступить с собой по-свински. У меня есть будущее, за которое я должен ответить пред своею совестью.
Nadya wiped her eyes with her handkerchief and suddenly, unexpectedly, threw herself again on the neck of the Orthodox German. She clung to him and began to shower his face with kisses.
Надя утерла платком глаза и вдруг неожиданно, нечаянно бросилась опять на шею к православному немцу. Она припала к нему и принялась осыпать его лицо поцелуями.
"Marry me!" she babbled. "Marry me, darling! I love you, don’t you see! I can’t live without you, my precious! You’ll kill me if you part from me! Will you marry me? Yes?"
– Женись! – залепетала она. – Женись, голубчик! Ведь я люблю тебя! Ведь я жить без тебя не могу, моя прелесть! Ты меня убьешь, если расстанешься со мной! Женишься? Да?
The German thought a moment and said in a resolute tone:
Немец подумал и решительным тоном сказал:
"I can’t! Love is a fine thing, but in this world it isn’t everything..."
– Не могу! Любовь хорошая вещь, но на этом свете она не прежде всего...
"So you don’t want to?"
– Так не хочешь?
"No... I can’t..."
– Нет... Не могу...
"You don’t want to? Truly, you don’t want to?"
– Не хочешь? Верно, что не хочешь?
"I can’t, Nadine!"
– Не могу, Nadine!
"Scoundrel, wretch... that’s what you are! Swindler! German cur! I can’t stand you, I hate you, I despise you! You’re vile! I never loved you at all! If I gave in to you that evening, it was only because I took you for an honest man, thought you’d marry me... I couldn’t stand you even then! I wanted to marry you because you’re a baron and rich!"
– Подлец, негодяй... вот что! Мошенник! Немчура! Я тебя терпеть не могу, ненавижу, презираю! Ты гадок! Я тебя и не любила никогда! Если я в тот вечер и поддалась тебе, то только потому, что считала тебя честным человеком, думала, что ты женишься на мне... Я тебя и тогда терпеть не могла! Хотела выйти за тебя, потому что ты барон и богач!
Nadya waved her arms and, stepping back a few paces from Stral, hurled a few more barbs at him and set off for home... "I shouldn’t have gone to him just now," she thought, walking home. "Didn’t I know he wouldn’t want to marry me? What a wretch! What a fool I was that evening! If I hadn’t given in to him then, I wouldn’t need to be humiliating myself now before that... German cur."
Надя замахала руками и, отступив на несколько шагов от Штраля, пустила в него еще несколько колкостей и отправилась домой... "Напрасно я ходила сейчас к нему, – думала она, идя домой. – Ведь знала же я, что он не захочет жениться? Вот негодяй! Дура была я в тот вечер! Не поддайся я ему тогда, теперь бы не было надобности унижаться перед этой... немчурой".
Arriving in the yard of the dacha, Nadya did not go into the rooms. She walked about the yard and stopped by one dimly lit window. This window belonged to the room where, for the summer, lodged a young man just released from the conservatory, the first violin, Mitya Gusev. Nadya began to look in at the window. Mitya, broad-shouldered, curly-haired, fair, not bad-looking, was at home. He lay on the bed without his coat or waistcoat, reading a novel. Nadya stood a while, thought, and knocked at the window. The first violin raised his head.
Придя во двор дачи, Надя не пошла в комнаты. Она походила по двору и остановилась у одного слабо освещенного окна. Окно это выходило из комнаты, в которой обитала на летнем положении молодая, только что выпущенная из консерватории, первая скрипка, Митя Гусев. Надя начала глядеть в окно. Митя, плечистый, курчавый блондин, недурной собой, был дома. Он без сюртука и жилетки лежал на кровати и читал роман. Надя постояла, подумала и постучала в окно. Первая скрипка подняла голову.
"Who’s there?"
– Кто там?
"It’s me, Dmitri Ivanych... Open the window a moment!.."
– Это я, Дмитрий Иваныч... Отворите-ка окно на минутку!..
Mitya quickly put on his coat and opened the window.
Митя быстро надел сюртук и отворил окно.
"Come here... Climb out to me..." said Nadya.
– Идите сюда... Лезьте ко мне... – сказала Надя.
Mitya appeared at the window and a second later was already beside Nadya.
Митя показался на окне и через секунду был уже возле Нади.
"What can I do for you?"
– Что вам угодно?
"Let’s walk!" said Nadya, and took Mitya by the arm.
– Пойдемте! – сказала Надя и взяла Митю под руку.
"Now then, Dmitri Ivanych," she said. "Don’t write me love letters, my dear! Please, don’t write them! Don’t love me, and don’t tell me that you love me!"
– Вот что, Дмитрий Иваныч, – сказала она. – Не пишите мне, голубчик, любовных писем! Пожалуйста, не пишите! Не любите меня и не говорите мне, что вы меня любите!
Tears glittered in Nadya’s eyes and streamed down her cheeks, her hands...
Слезы сверкнули на глазах Нади и полились струей по щекам, по рукам...
The tears were quite genuine, burning, large...
Слезы были самые настоящие, горючие, крупные...
"Don’t love me, Dmitri! Don’t play the violin for me! I’m vile, disgusting, no good... I’m the sort who ought to be despised, hated, beaten..."
– Не любите меня, Дмитрий! Не играйте для меня на скрипке! Я гадкая, противная, нехорошая... Я такая, которую нужно презирать, ненавидеть, бить...
Nadya broke into sobs and laid her little head on Mitya’s chest.
Надя зарыдала и положила свою головку на грудь Мити.
"And I’m the most vile of all, and my thoughts are vile, and my heart..."
– И я самая гадкая, и мысли мои гадкие, и сердце...
Mitya, at a loss, mumbled some nonsense and kissed Nadya on the head...
Митя растерялся, забормотал какую-то ерунду и поцеловал Надю в голову...
"You’re kind, good... I love you, honestly I do... But you – don’t love me! I love money, fine clothes, carriages more than anything in the world... I could die when I think I have no money... I’m vile, an egoist... Don’t love me, darling Dmitri Ivanych! Don’t write me letters! I’m getting married... to Gavrilych... You see what I am! And you still... love me! Farewell! I shall love you even once I’m married... Farewell, Mitya!"
– Вы добрый, хороший... Я, честное слово, люблю вас... Ну, а вы не любите меня! Я люблю больше всего на свете деньги, наряды, коляски... Я умираю, когда думаю, что у меня нет денег... Я мерзкая, эгоистка... Не любите, душечка, Дмитрий Иваныч! Не пишите мне писем! Я выхожу замуж... за Гаврилыча... Видите – какая я! А вы еще... любите меня! Прощайте! Я вас буду любить и замужем... Прощай, Митя!
Nadya quickly embraced Gusev, quickly kissed him on the neck, and ran off toward the gate.
Надя быстро обняла Гусева, быстро поцеловала его в шею и побежала к воротам.
Coming to her own room, Nadya sat down at the table and, weeping bitterly, wrote the following letter: "Dear Ivan Gavrilych! I am yours. I love you and wish to be your wife... Your N."
Придя к себе в комнату, Надя села за стол и, горько плача, написала следующее письмо: "Дорогой Иван Гаврилыч! Я ваша. Я вас люблю и хочу быть вашей женою... Ваша Н."
The letter was sealed and given to the maid to be delivered by address.
Письмо было запечатано и сдано горничной для отправки по адресу.
"Tomorrow... he’ll bring something..." thought Nadya, and sighed deeply.
"Завтра... что-нибудь привезет..." – подумала Надя и глубоко вздохнула.
This sigh was the finale of her weeping. Having sat a little while by the window and calmed herself, Nadya quickly undressed, and at exactly midnight the expensive down quilt, embroidered with monograms, was already warming the sleeping, occasionally shuddering body of a young, pretty, depraved little wretch.
Этот вздох был финалом ее плача. Посидев немного у окна и успокоившись, Надя быстро разделась, и ровно в полночь дорогое пуховое одеяло, с вышивками и вензелями, уже грело спящее, изредка вздрагивающее тело молодой, хорошенькой, развратной гадины.
At midnight Ivan Gavrilovich paced about his study and dreamed aloud.
В полночь Иван Гаврилович шагал у себя по кабинету и мечтал вслух.
In the study sat his parents, listening to his dreaming... They rejoiced and were happy for their happy son...
В кабинете сидели его родители и слушали его мечтания... Они радовались и были счастливы за счастливого сына...
"She’s a good girl, well-bred," the father was saying. "A councillor’s daughter, and a beauty besides. Only one trouble: her surname is German! People will think you’ve married a German girl..."
– Девица-то она хорошая, благородная, – говорил отец. – Советника дочь, да и красавица. Одна только беда: фамилия у нее немецкая! Подумают люди, что ты на немке женился...