Superfluous People
Лишние люди
Headnote
1 "Superfluous People" (1886) follows Pavel Matveyevich Zaikin, a harried district-court official, on a single evening’s visit to his family’s summer dacha. Exhausted and hungry after the commute, he finds no dinner waiting, no wife at home, and only his small son Petya for company – a boy whose innocent, relentless questions ("why do mosquitoes suck blood?") needle Zaikin past his own patience. When his wife Nadezhda Stepanovna returns from an amateur-theatrical rehearsal trailing two guests, an evening of singing and recitation displaces Zaikin from his own bedroom, and by two in the morning he and Petya are both banished to make room for the visitors – a domestic demotion the story renders in miniature, comic and quietly bleak at once.
2 The title borrows the language of the "superfluous man" (lishny chelovek), the stock figure of educated, capable but purposeless paralysis running through Pushkin’s Onegin, Lermontov’s Pechorin, and Turgenev’s heroes – but Chekhov strips the type of its Byronic grandeur entirely. Zaikin is not superfluous by temperament or philosophy; he is superfluous quite literally, displaced from his own house by his wife’s amusements and too depleted by his salary and his liver stones to protest. The story’s closing line, in which Zaikin tells his son they are "superfluous here" because there is nowhere left even to sleep, turns the grand literary trope into a small, domestic, and very funny humiliation – Chekhov’s characteristic move of deflating a heavyweight tradition through the texture of an ordinary evening.
3 No ethnic slurs, sexual content, or graphic violence appear in the source. The one moment of real cruelty – Petya’s insect collection, pinned still-living to a board – is a childhood detail rather than a narrative focus, and Zaikin’s own disgusted reaction ("it’s shameful to torment animals") frames it as such within the story.
It is past six on a June evening. From the Khilkovo halt a crowd of summer people, just off the train, straggles toward the dacha settlement – mostly fathers of families, loaded down with parcels, briefcases, and their wives’ hatboxes. Every face looks weary, hungry, and cross, as though the sun were not shining and the grass were not green for their benefit at all.
Седьмой час июньского вечера. От полустанка Хилково к дачному поселку плетется толпа только что вышедших из поезда дачников – всё больше отцы семейств, нагруженные кульками, портфелями и женскими картонками. Вид у всех утомленный, голодный и злой, точно не для них сияет солнце и зеленеет трава.
Among them trudges Pavel Matveyevich Zaikin, a member of the district court, a tall, stooping man in a cheap summer coat, a cockade on his faded cap. He is sweating, red in the face, and sullen.
Плетется, между прочим, и Павел Матвеевич Зайкин, член окружного суда, высокий сутуловатый человек, в дешевой коломенке и с кокардой на полинялой фуражке. Он вспотел, красен и сумрачен.
"Do you go out to the dacha every day, if I may ask?" a fellow passenger in rust-colored trousers addresses him.
– Каждый день изволите на дачу выезжать? – обращается к нему дачник в рыжих панталонах.
"No, not every day," Zaikin answers glumly. "My wife and son live out here all the time; I come twice a week or so. No time to travel every day, and it’s dear besides."
– Нет, не каждый, – угрюмо отвечает Зайкин. – Жена и сын живут тут постоянно, а я приезжаю раза два в неделю. Некогда каждый день ездить да и дорого.
"True enough, it’s dear," sighs the man in rust-colored trousers. "In town you can’t walk to the station, you need a cabby, then the ticket itself is forty-two kopecks – you buy a newspaper on the way, take a little vodka now and then out of weakness. It’s all pennies, trifles, but look – by the end of summer it adds up to two hundred rubles. Of course the bosom of nature is worth the expense, I won’t argue – idyllic and all that – but on an official’s salary, as you know yourself, every kopeck must be accounted for. Spend one carelessly and you lie awake all night over it. Yes indeed. I have not had the honor of learning your name and patronymic, my dear sir – I myself draw just under two thousand a year, hold the rank of collegiate councillor, and smoke second-grade tobacco, and haven’t a spare ruble to buy myself the Vichy water my liver stones were prescribed."
– Это верно, что дорого, – вздыхают рыжие панталоны. – В городе до вокзала не пойдешь пешком, извозчик нужен, потом-с билет стоит сорок две копейки... газетку дорогой купишь, рюмку водки по слабости выпьешь. Всё это копеечный расход, пустяковый, а гляди – и наберется за лето рублей двести. Оно, конечно, лоно природы дороже стоит, не стану спорить-с... идиллия и прочее, но ведь при нашем чиновницком содержании, сами знаете, каждая копейка на счету. Потратишь неосторожно копеечку, а потом и не спишь всю ночь... Да-с... Я, милостивый государь, не имею чести знать вашего имени и отчества, получаю без малого две тысячи в год-с, состою в чине статского советника, а курю табак второго сорта и не имею лишнего рубля, дабы купить себе минеральной воды Виши, прописанной мне против печеночных камней.
"Vile, all of it," says Zaikin after a silence. "I hold the opinion, sir, that summer life was invented by devils and women. The devil, in this case, was moved by spite, and the woman by sheer thoughtlessness. I ask you – this isn’t living, it’s penal servitude, it’s hell! It’s stifling here, it’s hot, one can hardly breathe, and you drag yourself from place to place like a lost soul and never find a corner to call your own. Back there in town there’s no furniture, no servants – everything’s been carted out to the dacha – you eat God knows what, you go without tea because there’s no one to light the samovar, you go unwashed, and then you come out here, into this bosom of nature, and you’re made to walk in the dust, in the heat – pah! Are you married?"
– Вообще мерзко, – говорит Зайкин после некоторого молчания. – Я, сударь, держусь того мнения, что дачную жизнь выдумали черти да женщины. Чёртом в данном случае руководила злоба, а женщиной крайнее легкомыслие. Помилуйте, это не жизнь, а каторга, ад! Тут душно, жарко, дышать тяжело, а ты мыкаешься с места на место, как неприкаянный, и никак не найдешь себе приюта. Там, в городе, ни мебели, ни прислуги... всё на дачу увезли... питаешься чёрт знает чем, не пьешь чаю, потому что самовар поставить некому, не умываешься, а приедешь сюда, в это лоно природы, изволь идти пешком по пыли, по жаре... тьфу! Вы женаты?
"Yes, sir. Three little ones," sighs the man in rust-colored trousers.
– Да-с... Трое деток, – вздыхают рыжие панталоны.
"Vile, all of it. It’s simply astonishing that we’re still alive."
– Вообще мерзко... Просто удивительно, как это мы еще живы.
At last the summer people reach the settlement. Zaikin parts from the man in rust-colored trousers and goes on to his own dacha. At home he finds a deathly stillness. Nothing is heard but the whining of mosquitoes and the pleading of a fly caught for dinner in a spider’s web. The windows are hung with muslin curtains, through which the fading red of geraniums shows. On the bare wooden walls, around the oleographs, flies doze. In the entry, the kitchen, the dining room – not a soul. In the room that serves at once as drawing room and parlor, Zaikin finds his son Petya, a small boy of six. Petya sits at the table, snoring loudly with his lower lip stuck out, cutting the jack of diamonds out of a playing card with a pair of scissors.
Наконец дачники доходят до поселка. Зайкин прощается с рыжими панталонами и идет к себе на дачу. Дома застает он мертвую тишину. Слышно только, как жужжат комары да молит о помощи муха, попавшая на обед к пауку. Окна завешены кисейными занавесочками, сквозь которые краснеют блекнущие цветы герани. На деревянных, некрашеных стенах, около олеографий, дремлют мухи. В сенях, в кухне, в столовой – ни души. В комнате, которая в одно и то же время называется гостиной и залой, Зайкин застает своего сына, Петю, маленького, шестилетнего мальчика. Петя сидит за столом и, громко соня, вытянув нижнюю губу, вырезывает ножницами из карты бубнового валета.
"Ah, it’s you, Papa!" he says without turning round. "Hello!"
– А, это ты, папа! – говорит он, не оборачиваясь. – Здравствуй!
"Hello... Where’s your mother?"
– Здравствуй... А мать где?
"Mama? She went with Olga Kirillovna to rehearsal, to act in the theater. The day after tomorrow they’re giving a performance. They’re taking me too... Are you going to come?"
– Мама? Она поехала с Ольгой Кирилловной на репетицию играть театр. Послезавтра у них будет представление. И меня возьмут... А ты пойдешь?
"Hm... And when will she be back?"
– Гм!.. Когда же она вернется?
"She said she’d be back in the evening."
– Она говорила, что вернется вечером.
"And where’s Natalya?"
– А где Наталья?
"Mama took Natalya with her, so she could help her dress for the performance, and Akulina’s gone to the woods for mushrooms. Papa, why is it that when mosquitoes bite, their bellies turn red?"
– Наталью взяла с собой мама, чтобы она помогала ей одеваться во время представления, а Акулина пошла в лес за грибами. Папа, отчего это, когда комары кусаются, то у них делаются животы красные?
"I don’t know... Because they suck blood. So there’s no one at home at all, then?"
– Не знаю... Оттого, что они сосут кровь. Стало быть, никого нет дома?
"No one. Only me, all alone."
– Никого. Только я один дома.
Zaikin sits down in an armchair and stares dully out the window for a minute.
Зайкин садится в кресло и минуту тупо глядит в окно.
"Well, who’s going to serve us dinner?" he asks.
– Кто же нам обедать подаст? – спрашивает он.
"There’s no dinner cooked today, Papa! Mama thought you weren’t coming today, and told them not to cook. She and Olga Kirillovna are having dinner at the rehearsal."
– Обедать сегодня не варили, папа! Мама думала, что ты сегодня не приедешь, и не велела варить обед. Она с Ольгой Кирилловной будет обедать на репетиции.
"Much obliged, I’m sure. And what did you eat?"
– Покорнейше благодарю, а ты же что ел?
"I had milk. They bought six kopecks’ worth of milk for me. Papa, why do mosquitoes suck blood?"
– Я ел молоко. Для меня купили молока на шесть копеек. Папа, а зачем комары сосут кровь?
Zaikin suddenly feels something heavy rolling up against his liver and beginning to gnaw at it. He is overcome with such vexation, such bitterness and hurt, that he breathes hard and trembles; he wants to jump up, strike the floor with something heavy, and burst into a torrent of abuse, but just then he remembers that the doctors have strictly forbidden him to excite himself, so he gets up and, forcing himself, begins whistling something from "The Huguenots."
Зайкин вдруг чувствует, как что-то тяжелое подкатывает к его печени и начинает сосать ее. Ему становится так досадно, обидно и горько, что он тяжело дышит и дрожит; ему хочется вскочить, ударить о пол чем-нибудь тяжелым и разразиться бранью, но тут он вспоминает, что доктора строго запретили ему волноваться, встает и, насилуя себя, начинает насвистывать из "Гугенотов".
"Papa, can you act in the theater?" he hears Petya’s voice.
– Папа, ты умеешь представлять в театре? – слышит он голос Пети.
"Ah, don’t pester me with foolish questions!" Zaikin snaps. "You cling like a leech! You’re six years old already and still as silly as you were three years ago. Foolish, spoiled boy! Why, for instance, are you ruining these cards? How dare you spoil them?"
– Ах, не приставай ко мне с глупыми вопросами! – сердится Зайкин. – Пристал, как банный лист! Тебе уже шесть лет, а ты всё так же глуп, как и три года назад... Глупый, распущенный мальчишка! К чему, например, ты эти карты портишь? Как ты смеешь их портить?
"These cards aren’t yours," says Petya, turning round. "Natalya gave them to me."
– Эти карты не твои, – говорит Петя, оборачиваясь. – Мне Наталья их дала.
"You’re lying! Lying, you wretched boy!" Zaikin grows more and more irritated. "You always lie! You need a whipping, you little pig! I’ll tear your ears off!"
– Врешь! Врешь, дрянной мальчишка! – раздражается Зайкин всё более и более. – Ты всегда врешь! Высечь тебя нужно, свиненка этакого! Я тебе уши оборву!
Petya jumps up, stretches out his neck, and stares straight at his father’s red, furious face. His big eyes blink at first, then film over with moisture, and his face crumples.
Петя вскакивает, вытягивает шею и глядит в упор на красное, гневное лицо отца. Большие глаза его сначала мигают, потом заволакивают влагой, и лицо мальчика кривится.
"Why are you scolding me?" Petya shrieks. "Why are you picking on me, you fool? I’m not bothering anyone, I’m not being naughty, I’m obedient, and you – you’re angry! Well, what are you scolding me for?"
– Да ты что бранишься? – визжит Петя. – Что ты ко мне пристал, дурак? Я никого не трогаю, не шалю, слушаюсь, а ты... сердишься! Ну, за что ты меня бранишь?
The boy speaks so persuasively, and cries so bitterly, that Zaikin feels ashamed.
Мальчик говорит убедительно и так горько плачет, что Зайкину становится совестно.
"And really, why am I picking on him?" he thinks.
"И правда, за что я к нему придираюсь?" – думает он.
"Now, now... enough," he says, touching the boy’s shoulder. "I was wrong, Petyukha... forgive me. You’re my clever boy, my fine fellow, I love you."
– Ну, будет... будет, – говорит он, трогая мальчика за плечо. – Виноват, Петюха... прости. Ты у меня умница, славный, я тебя люблю.
Petya wipes his eyes with his sleeve, sits back down with a sigh in his old place, and begins cutting out a queen. Zaikin goes off to his study. He stretches out on the sofa and, putting his hands under his head, falls to thinking. The boy’s recent tears have softened his anger, and the gnawing at his liver has gradually eased. All he feels now is weariness and hunger.
Петя утирает рукавом глаза, садится со вздохом на прежнее место и начинает вырезывать даму. Зайкин идет к себе в кабинет. Он растягивается на диване и, подложив руки под голову, задумывается. Недавние слезы мальчика смягчили его гнев, и от печени мало-помалу отлегло. Чувствуются только утомление и голод.
"Papa!" Zaikin hears Petya’s voice through the door. "Shall I show you my insect collection?"
– Папа! – слышит Зайкин за дверью. – Показать тебе мою насекомую коллекцию?
"Show me."
– Покажи.
Petya comes into the study and hands his father a long green box. Before he even lifts it to his ear, Zaikin hears a desperate buzzing and the scratching of little legs against the walls of the box. Raising the lid, he sees a great many butterflies, beetles, grasshoppers, and flies, all pinned to the bottom of the box. All but two or three of the butterflies are still alive and stirring.
Петя входит в кабинет и подает отцу длинный зеленый ящичек. Еще не поднося к уху, Зайкин слышит отчаянное жужжанье и царапанье лапок о стенки ящика. Подняв крышку, он видит множество бабочек, жуков, кузнечиков и мух, приколотых ко дну ящика булавками. Все, за исключением двух-трех бабочек, еще живы и шевелятся.
"And the grasshopper’s still alive!" Petya marvels. "They caught him yesterday morning, and he still hasn’t died!"
– А кузнечик всё еще жив! – удивляется Петя. – Вчера утром поймали его, а он до сих пор не умер!
"Who taught you to pin them like this?" Zaikin asks.
– Кто это тебя научил прикалывать их? – спрашивает Зайкин.
"Olga Kirillovna."
– Ольга Кирилловна.
"Olga Kirillovna herself ought to be pinned the same way!" Zaikin says with disgust. "Take it away from here! It’s shameful to torment animals!"
– Самоё бы Ольгу Кирилловну приколоть так! – говорит Зайкин с отвращением. – Унеси отсюда! Стыдно мучить животных!
"My God, what a vile way he’s being brought up," he thinks after Petya has gone.
"Боже, как он мерзко воспитывается", – думает он по уходе Пети.
Pavel Matveyevich has already forgotten his weariness and hunger, and thinks only of his boy’s fate. Outside, meanwhile, the daylight gradually fades. He can hear parties of summer people returning from their evening bathe. Someone stops beneath the open dining-room window and calls out, "Won’t you buy some mushrooms?" – calls out, and, getting no answer, shuffles on in bare feet. But then, when the dusk thickens so far that the geraniums behind the muslin curtain lose their outline and a fresh evening chill begins to steal in through the window, the door in the entry opens with a bang and there come the sound of quick footsteps, chatter, laughter.
Павел Матвеевич забыл уже про утомление и голод и думает только о судьбе своего мальчика. За окнами, между тем, дневной свет мало-помалу тускнет... Слышно, как дачники компаниями возвращаются с вечернего купанья. Кто-то останавливается около открытого окна столовой и кричит: "Грибков не желаете ли?" – кричит и, не получив ответа, шлепает босыми ногами дальше... Но вот, когда сумерки сгущаются до того, что герань за кисейной занавеской теряет свои очертания и в окно начинает потягивать свежестью вечера, дверь в сенях с шумом открывается и слышатся быстрые шаги, говор, смех...
"Mama!" Petya shrieks.
– Мама! – взвизгивает Петя.
Zaikin looks out of his study and sees his wife, Nadezhda Stepanovna, hale and pink as ever. With her is Olga Kirillovna, a lean blonde with large freckles, and two unfamiliar men: one young, tall, with a shock of red curly hair and a large Adam’s apple; the other short, thickset, with a clean-shaven actor’s face and a bluish, crooked chin.
Зайкин выглядывает из кабинета и видит свою жену Надежду Степановну, здоровую, розовую, как всегда... С нею Ольга Кирилловна, сухая блондинка с крупными веснушками, и двое каких-то незнакомых мужчин: один молодой, длинный, с рыжей курчавой головой и с большим кадыком, другой – низенький, коренастый, с бритой актерской физиономией и сизым кривым подбородком.
"Natalya, put the samovar on!" cries Nadezhda Stepanovna, her dress rustling loudly. "They say Pavel Matveyevich has arrived? Pavel, where are you? Hello, Pavel!" she says, running into the study, breathing hard. "You’ve come? I’m so glad... I’ve brought two of our amateurs with me – come, let me introduce you. That taller one there is Koromyslov – sings beautifully – and the other one, the little one, is a certain Smerkalov, a real actor – reads magnificently. Oof, I’m worn out! We just had a rehearsal... It’s going splendidly! We’re putting on ’The Lodger with the Trombone’ and ’She Waits for Him’... The performance is the day after tomorrow."
– Наталья, ставь самовар! – кричит Надежда Степановна, громко шурша платьем. – Говорят, Павел Матвеевич приехал? Павел, где ты? Здравствуй, Павел! – говорит она, вбегая в кабинет и тяжело дыша. – Ты приехал? Очень рада... Со мной приехали двое наших любителей... пойдем, я тебя представлю... Вот тот, что подлинней, это Коромыслов... прекрасно поет, а другой, этот маленький... некий Смеркалов, настоящий актер... читает великолепно. Уф, утомилась! Сейчас у нас репетиция была... Великолепно идет! Мы ставим "Жильца с тромбоном" и "Она его ждет"... Послезавтра спектакль...
"Why did you bring them here?" Zaikin asks.
– Зачем ты их привезла? – спрашивает Зайкин.
"It’s necessary, my dear! After tea we need to go over our parts and sing a bit... I’m doing a duet with Koromyslov. Oh, before I forget! Go on, dear, send Natalya for some sardines, vodka, cheese, and something else besides. They’ll likely want supper too. Oh, I’m so tired!"
– Необходимо, попочка! После чая нам нужно роли повторить и пропеть кое-что... Я с Коромысловым дуэт буду петь... Да, как бы не забыть! Пошли, голубчик, Наталью взять сардин, водки, сыру и еще чего-нибудь. Они, вероятно, и ужинать будут... Ох, устала!
"Hm! I haven’t any money!"
– Гм!.. У меня денег нет!
"You simply must, dearest. It’s awkward! Don’t make me blush!"
– Нельзя же, попочка. Неловко! Не заставляй меня краснеть!
Half an hour later Natalya is sent off for vodka and refreshments; Zaikin, having drunk his tea and eaten a whole loaf of French bread, retires to the bedroom and lies down, while Nadezhda Stepanovna and her guests, amid noise and laughter, set about running through their parts. Pavel Matveyevich lies there a long while listening to Koromyslov’s nasal reading and Smerkalov’s actorish exclamations. The reading is followed by a long conversation, broken by Olga Kirillovna’s shrill laughter. Smerkalov, with the airs of a true actor, explains the roles with great aplomb and fire.
Через полчаса Наталья посылается за водкой и закуской; Зайкин, напившись чаю и съевши целый французский хлеб, уходит в спальню и ложится на постель, а Надежда Степановна и ее гости, шумя и смеясь, приступают к повторению ролей. Павел Матвеевич долго слышит гнусавое чтение Коромыслова и актерские возгласы Смеркалова... За чтением следует длинный разговор, прерываемый визгливым смехом Ольги Кирилловны. Смеркалов, на правах настоящего актера, с апломбом и жаром объясняет роли...
Next comes the duet, and after the duet the clinking of dishes. Half asleep, Zaikin hears them coaxing Smerkalov to recite "The Sinful Woman," and hears him, after some affected reluctance, begin to declaim. He hisses, beats his chest, weeps, laughs in a hoarse bass... Zaikin winces and buries his head under the blanket.
Далее следует дуэт, а за дуэтом звяканье посуды... Зайкин сквозь сон слышит, как уговаривают Смеркалова прочесть "Грешницу" и как тот, поломавшись, начинает декламировать. Он шипит, бьет себя по груди, плачет, хохочет хриплым басом... Зайкин морщится и прячет голову под одеяло.
"It’s a long way for you to go, and it’s dark," he hears Nadezhda Stepanovna’s voice an hour later. "Why not stay the night with us? Koromyslov can sleep here, in the drawing room, on the sofa, and you, Smerkalov, on Petya’s bed... Petya can be put in my husband’s study... Really, do stay!"
– Вам идти далеко и темно, – слышит он час спустя голос Надежды Степановны. – Почему вам не остаться у нас ночевать? Коромыслов ляжет здесь, в гостиной, на диване, а вы, Смеркалов, на Петиной постели... Петю можно в кабинете мужа положить... Право, оставайтесь!
At last, when the clock strikes two, everything falls silent. The bedroom door opens and Nadezhda Stepanovna appears.
Наконец, когда часы бьют два, всё смолкает... Отворяется в спальной дверь и показывается Надежда Степановна.
"Pavel, are you asleep?" she whispers.
– Павел, ты спишь? – шепчет она.
"No – what is it?"
– Нет, а что?
"Go along, dear, to your study, lie down on the sofa, and I’ll put Olga Kirillovna here, in your bed. Go on, darling! I would have put her in the study, but she’s afraid to sleep alone. Get up, now!"
– Поди, голубчик, к себе в кабинет, ляг на диване, а тут, на твоей кровати, я Ольгу Кирилловну положу. Поди, милый! Я бы ее в кабинете положила, да она боится спать одной... Вставай же!
Zaikin rises, throws his dressing gown over himself, and, taking a pillow, shuffles off to the study. Groping his way to his own sofa, he strikes a match and sees: Petya lying on the sofa. The boy is not asleep, and stares at the match with wide eyes.
Зайкин поднимается, накидывает на себя халат и, взявши подушку, плетется в кабинет... Дойдя ощупью до своего дивана, он зажигает спичку и видит: на диване лежит Петя. Мальчик не спит и большими глазами глядит на спичку.
"Papa, why don’t mosquitoes sleep at night?" he asks.
– Папа, отчего это комары не спят ночью? – спрашивает он.
"Because... because," Zaikin mutters, "because you and I are superfluous here... There isn’t even anywhere for us to sleep!"
– Оттого... оттого, – бормочет Зайкин, – оттого, что мы здесь с тобой лишние... Даже спать негде!
"Papa, why does Olga Kirillovna have freckles on her face?"
– Папа, а отчего это на лице у Ольги Кирилловны веснушки?
"Ah, leave off! You’ve worn me out!"
– Ах, отстань! Надоел!
After thinking a moment, Zaikin gets dressed and goes outside for some air. He looks up at the gray morning sky, at the motionless clouds, listens to the lazy cry of a drowsy corncrake, and begins to dream of tomorrow, when he will go into town, come back from the court, and collapse into sleep. Suddenly a human figure appears from around the corner.
Подумав немного, Зайкин одевается и выходит на улицу освежиться... Он глядит на серое утреннее небо, на неподвижные облака, слушает ленивый крик сонного коростеля и начинает мечтать о завтрашнем дне, когда он, поехав в город и вернувшись из суда, завалится спать... Вдруг из-за угла показывается человеческая фигура.
"The watchman, most likely," Zaikin thinks.
"Сторож, должно быть..." – думает Зайкин.
But peering closer as the figure approaches, he recognizes yesterday’s fellow passenger in rust-colored trousers.
Но, вглядевшись и подойдя поближе, он узнает в фигуре вчерашнего дачника в рыжих панталонах.
"Can’t you sleep either?" he asks.
– Вы не спите? – спрашивает он.
"No, somehow sleep won’t come," sighs the man in rust-colored trousers. "Enjoying nature, you know... A dear guest arrived on the night train to see me – my wife’s mother. My nieces came with her – lovely girls. Delighted, of course, though it is rather damp! And are you enjoying nature too, if I may ask?"
– Да, не спится что то... – вздыхают рыжие панталоны. – Природой наслаждаюсь... Ко мне, знаете ли, приехала с ночным поездом дорогая гостья... мамаша моей жены. С нею прибыли мои племянницы... прекрасные девушки. Весьма рад, хотя и... очень сыро! А вы тоже изволите природой наслаждаться?
"Yes," Zaikin mumbles, "I too... nature and all that. You wouldn’t happen to know if there’s a tavern or a little pub anywhere nearby?"
– Да, – мычит Зайкин, – и я тоже природой... Не знаете ли, нет ли тут где-нибудь поблизости какого-нибудь кабака или трактирчика?
The man in rust-colored trousers lifts his eyes to the sky and falls into profound thought.
Рыжие панталоны поднимают глаза к небу и глубокомысленно задумываются...