Who Is to Blame?
Кто виноват?
Headnote
1 "Who Is to Blame?" (1886) is a brief comic sketch narrated by a nephew about his uncle Pyotr Demyanych, a dour Latin master who discovers mice have gnawed his textbook and resolves to train the household’s half-grown kitten to hunt them. What follows is a small, cruelly funny set piece: the uncle drills the terrified kitten against a baited mousetrap, releasing mouse after mouse and berating, shaking, and cuffing the animal each time it bolts rather than pounces. Chekhov frames the kitten’s inner life with mock-scientific solemnity – invoking Darwin and her tiger ancestry – only to show that fear, not instinct, is what her "education" actually teaches her.
2 The story’s punchline arrives a year later: the now-grown cat, prowling toward a romantic rendezvous, encounters an actual mouse in the wild and flees in terror. The narrator then turns the joke on himself, confessing that he too was drilled in Latin by the same uncle, and that to this day the sight of a classical text triggers not appreciation but a cold-sweat flashback to grammar drills – and an urge to run. The title’s question, "Who Is to Blame?", is left implicit rather than answered outright: the story is a light satire of pedagogy by intimidation, suggesting that browbeating produces not skill but a permanent, comic aversion to the very thing one was "taught."
3 This is a minor, anecdotal early Chekhov piece rather than one of his major stories, closer to a humorous newspaper feuilleton in scale and tone.
My uncle Pyotr Demyanych, a dry, bilious collegiate councillor who bore a striking resemblance to a stale smoked whitefish impaled on a stick, was getting ready one day for the gymnasium, where he taught Latin, when he noticed that the binding of his syntax textbook had been gnawed by mice.
Мой дядя Петр Демьяныч, сухой, желчный коллежский советник, очень похожий на несвежего копченого сига, в которого воткнута палка, как-то, собираясь в гимназию, где он преподавал латинский язык, заметил, что переплет его синтаксиса изъеден мышами.
"Listen here, Praskovya," he said, going into the kitchen and addressing the cook. "Where have these mice of ours come from? For pity’s sake, yesterday they chewed up my top hat, today they’ve mangled my syntax... At this rate they’ll start on the clothes next!"
– Послушай, Прасковья, – сказал он, входя в кухню и обращаясь к кухарке. – Откуда это у нас мыши завелись? Помилуй, вчера цилиндр погрызли, сегодня синтаксис обезобразили... Этак, пожалуй, начнут одежу есть!
"And what am I to do about it? I didn’t bring them here!" answered Praskovya.
– А что ж мне делать? Не я их завела! – ответила Прасковья.
"Well, something has to be done! You might get a cat, mightn’t you..."
– Надо же что-нибудь сделать! Кошку бы ты завела, что ли...
"There is a cat; but what use is she?"
– Кошка есть; да куда она годится?
And Praskovya pointed to the corner, where, curled up beside the broom, a white kitten, thin as a splinter, lay dozing.
И Прасковья указала на угол, где около веника, свернувшись калачиком, дремал худой, как щепка, белый котенок.
"Why is she no use?" asked Pyotr Demyanych.
– Отчего же он не годится? – спросил Петр Демьяныч.
"She’s still young and foolish. She’s not even two months old yet, if you please."
– Молодой еще и глупый. Почитай, ему еще и двух месяцев нет.
"Hm... Then she must be trained! Better she learn something than lie about like that."
– Гм... Так его приучать надо! Чем так лежать, он лучше бы приучался.
Having said this, Pyotr Demyanych sighed anxiously and left the kitchen. The kitten raised her head, glanced lazily after him, and closed her eyes again.
Сказавши это, Петр Демьяныч озабоченно вздохнул и вышел из кухни. Котенок приподнял голову, лениво поглядел ему вслед и опять закрыл глаза.
The kitten was not asleep; she was thinking. About what? Unacquainted with real life, possessing no store of impressions, she could only think instinctively, picturing existence according to those notions which she had inherited, along with flesh and blood, from her forebears the tigers (see Darwin). Her thoughts had the character of drowsy reveries. Her feline imagination conjured up something like an Arabian desert, across which drifted shadows very much resembling Praskovya, the stove, the broom. Among the shadows a saucer of milk would suddenly appear; little legs would sprout from the saucer, it would begin to move and show an inclination to flee; the kitten would make a leap and, swooning with bloodthirsty rapture, sink her claws into it... When the saucer vanished into the mist, a piece of meat dropped by Praskovya would appear; the meat, squeaking timorously, would run off to one side, but the kitten would leap and sink in her claws... Whatever the young dreamer imagined had for its starting point leaps, claws, and teeth... Another’s soul is darkness, and a cat’s soul darker still, but how close these just-described visions came to the truth may be judged from the following fact: in the midst of her drowsy reveries the kitten suddenly sprang up, looked at Praskovya with flashing eyes, bristled her fur, and, making a leap, sank her claws into the cook’s hem. Evidently she had been born a mouser, thoroughly worthy of her bloodthirsty ancestors. Fate had destined her to become the terror of cellars, pantries, and granaries – had it not been for her upbringing... But let us not run ahead of ourselves.
Котенок не спал и думал. О чем? Не знакомый с действительной жизнью, не имея никакого запаса впечатлений, он мог мыслить только инстинктивно и рисовать себе жизнь по тем представлениям, которые получил в наследство вместе с плотью и кровью от своих прародителей тигров (зри Дарвина). Мысли его имели характер дремотных грез. Его кошачье воображение рисовало нечто вроде Аравийской пустыни, по которой носились тени, очень похожие на Прасковью, печку, на веник. Среди теней вдруг появлялось блюдечко с молоком; у блюдечка вырастали лапки, оно начинало двигаться и выказывать поползновение к бегству; котенок делал прыжок и, замирая от кровожадного сладострастия, вонзал в него когти... Когда блюдечко исчезало в тумане, появлялся кусок мяса, оброненный Прасковьей; мясо с трусливым писком бежало куда-то в сторону, но котенок делал прыжок и вонзал когти... Всё, что ни мерещилось молодому мечтателю, имело своим исходным пунктом прыжки, когти и зубы... Чужая душа – потемки, а кошачья и подавно, но насколько только что описанные картины близки к истине, видно из следующего факта: предаваясь дремотным грезам, котенок вдруг вскочил, поглядел сверкающими глазами на Прасковью, взъерошил шерсть и, сделав прыжок, вонзил когти в кухаркин подол. Очевидно, он родился мышеловом, вполне достойным своих кровожадных предков. Судьба предназначала его быть грозою подвалов, кладовых и закромов, и если б не воспитание... Впрочем, не будем забегать вперед.
Returning from the gymnasium, Pyotr Demyanych stopped at the corner shop and bought a mousetrap for fifteen kopecks. At dinner he speared a bit of cutlet on the hook and set the trap under the sofa, where the boys’ exercise books that Praskovya used for household purposes tended to fall. At exactly six o’clock in the evening, as the venerable Latinist sat at his table correcting his pupils’ notebooks, there came from under the sofa a sudden "snap!" – so loud that my uncle started and dropped his pen. Without delay he went to the sofa and drew out the mousetrap. A small, tidy mouse, no bigger than a thimble, was sniffing at the wire and trembling with fright.
Возвращаясь из гимназии, Петр Демьяныч зашел в мелочную лавку и купил за пятиалтынный мышеловку. За обедом он нацепил на крючок кусочек котлеты и поставил западню под диван, где сваливались ученические упражнения, употреблявшиеся Прасковьей на хозяйственные надобности. Ровно в шесть часов вечера, когда почтенный латинист сидел за столом и поправлял ученические тетрадки, под диваном вдруг раздалось "хлоп!", и такое громкое, что мой дядюшка вздрогнул и выронил перо. Немедля он пошел к дивану и достал мышеловку. Маленькая чистенькая мышь, величиною с наперсток, обнюхивала проволоку и дрожала от страха.
"Aha-a!" muttered Pyotr Demyanych, gazing at the mouse with such malicious satisfaction as if he were about to give her a failing mark. "Ca-a-aught, you scoundrel! Just you wait, I’ll show you how to eat syntax!"
– Ага-а! – пробормотал Петр Демьяныч и так злорадно поглядел на мышь, как будто собирался поставить ей единицу. – Пойма-а-алась; по-одлая! Постой же, я покажу тебе, как есть синтаксис!
Having gazed his fill upon his victim, Pyotr Demyanych set the mousetrap on the floor and shouted:
Наглядевшись на свою жертву, Петр Демьяныч поставил мышеловку на пол и крикнул:
"Praskovya, a mouse has been caught! Bring the kitten in here!"
– Прасковья, мышь поймалась! Неси-ка сюда котенка!
"Comi-ing!" answered Praskovya, and a minute later came in, holding in her arms the descendant of tigers.
– Сича-ас! – отозвалась Прасковья и через минуту вошла, держа на руках потомка тигров.
"Excellent!" muttered Pyotr Demyanych, rubbing his hands together. "We shall train her... Set her down facing the mousetrap... There, like that... Let her sniff and have a look... There, like that..."
– И отлично! – забормотал Петр Демьяныч, потирая руки. – Мы его приучать будем... Ставь его против мышеловки... Вот так... Дай ему понюхать и поглядеть... Вот так...
The kitten looked at her uncle in astonishment, then at the armchairs, sniffed the mousetrap in bewilderment, then, frightened, no doubt, by the bright lamplight and the attention directed at her, tore free and dashed in terror toward the door.
Котенок удивленно поглядел на дядю, на кресла, с недоумением понюхал мышеловку, потом, испугавшись, вероятно, яркого лампового света и внимания, на него направленного, рванулся и в ужасе побежал к двери.
"Stop!" cried the uncle, seizing her by the tail. "Stop, you little wretch! Frightened of a mouse, you fool! Look: this is a mouse! Look, I tell you! Well? Look, do you hear me!"
– Стой! – крикнул дядя, хватая его за хвост. – Стой, подлец этакий! Мыши, дурак, испугался! Гляди: это мышь! Гляди же! Ну? Гляди, тебе говорят!
Pyotr Demyanych took the kitten by the scruff of the neck and poked her muzzle at the mousetrap.
Петр Демьяныч взял котенка за шею и потыкал его мордой в мышеловку.
"Look, you scamp! Take hold of her, Praskovya, and hold her fast... Hold her facing the little door... When I let the mouse out, you let her out at once too... Do you hear? The very instant! Well?"
– Гляди, стервец! Возьми-ка его, Прасковья, и держи... Держи против дверцы... Когда я выпущу мышь, ты его тотчас же выпускай... Слышишь? Тотчас же и выпускай! Ну?
The uncle assumed a mysterious expression and raised the little door... The mouse came out hesitantly, sniffed the air, and shot like an arrow under the sofa... The kitten, once released, shot her tail straight up and ran under the table.
Дядюшка придал своему лицу таинственное выражение и приподнял дверцу... Мышь нерешительно вышла, понюхала воздух и стрелой полетела под диван... Выпущенный котенок задрал вверх хвост и побежал под стол.
"She’s gone! Gone!" cried Pyotr Demyanych, making a ferocious face. "Where is she, the scoundrel? Under the table? Just you wait..."
– Ушла! Ушла! – закричал Петр Демьяныч, делая свирепое лицо. – Где он, мерзавец? Под столом? Постой же...
The uncle dragged the kitten out from under the table and shook her in the air...
Дядюшка вытащил котенка из-под стола и потряс его в воздухе...
"You wretch, you..." he muttered, cuffing her ear. "There, take that! Take that! Will you gape about next time? You wre-e-etch..."
– Каналья этакая... – забормотал он, трепля его за ухо. – Вот тебе! Вот тебе! Будешь другой раз зевать? Ккканалья...
The next day Praskovya again heard the familiar cry:
На другой день Прасковья опять услышала возглас:
"Praskovya, a mouse has been caught! Bring the kitten in here!..."
– Прасковья, мышь поймалась! Неси-ка сюда котенка!..
The kitten, after yesterday’s humiliation, had hidden beneath the stove and had not come out all night. When Praskovya pulled her out and, carrying her by the scruff into the study, set her before the mousetrap, she trembled all over and mewed pitifully.
Котенок после вчерашнего оскорбления забился под печку и не выходил оттуда всю ночь. Когда Прасковья вытащила его и, принеся за шиворот в кабинет, поставила перед мышеловкой, он задрожал всем телом и жалобно замяукал.
"Now then, let her get used to it first!" commanded Pyotr Demyanych. "Let her look and sniff. Look and learn! Stay still, blast you!" he cried, noticing the kitten shrinking back from the trap. "I’ll thrash you! Give her ear a tug! There, like that... Now set her facing the little door..."
– Ну, дай ему сначала освоиться! – командовал Петр Демьяныч. – Пусть глядит и нюхает. Гляди и приучайся! Стой, чтоб ты издох! – крикнул он, заметив, как котенок попятился от мышеловки. – Выпорю! Дерни-ка его за ухо! Вот так... Ну, теперь ставь против дверцы...
The uncle slowly raised the little door... The mouse darted out right under the kitten’s nose, brushed against Praskovya’s hand, and ran off under the cupboard; the kitten, meanwhile, finding herself free, made a desperate leap and hid beneath the sofa.
Дядюшка медленно приподнял дверцу... Мышь юркнула под самым носом котенка, ударилась о руку Прасковьи и побежала под шкаф, котенок же, почувствовав себя на свободе, сделал отчаянный прыжок и забился под диван.
"Let another mouse get away!" bellowed Pyotr Demyanych. "What sort of cat is this?! It’s a disgrace, worthless! Whip her! Whip her right by the mousetrap!"
– Другую мышь упустил! – заорал Петр Демьяныч. – Какая же это кошка?! Это гадость, дрянь! Пороть! Около мышеловки пороть!
By the time the third mouse was caught, the kitten, at the sight of the trap and its occupant, shook all over and scratched Praskovya’s hands... After the fourth mouse the uncle lost all patience, kicked the kitten aside, and said:
Когда была поймана третья мышь, котенок при виде мышеловки и ее обитателя затрясся всем телом и поцарапал руки Прасковьи... После четвертой мыши дядюшка вышел из себя, швырнул ногой котенка и сказал:
"Get this vermin out of here! I don’t want her in the house by tonight! Throw her out somewhere! She’s fit for nothing at all!"
– Убери эту гадость! Чтоб сегодня же его не было в доме! Брось куда-нибудь! Ни к чёрту не годится!
A year passed. The thin, sickly kitten had turned into a stout, sober-minded tomcat. One day, making his way through the back lanes, he was on his way to a romantic rendezvous. Already close to his destination, he suddenly heard a rustling, and then saw a mouse running from the watering trough toward the stable... My hero bristled, arched his back, hissed, and, trembling all over, faint-heartedly took to flight.
Прошел год. Тощий и хилый котенок обратился в солидного и рассудительного кота. Однажды, пробираясь задворками, он шел на любовное свидание. Будучи уже близко у цели, он вдруг услыхал шорох, а вслед за этим увидел мышь, которая от водопойного корыта бежала к конюшне... Мой герой ощетинился, согнул дугой спину, зашипел и, задрожав всем телом, малодушно пустился в бегство.
Alas! I too sometimes find myself in the ridiculous position of that fleeing tomcat. Like the kitten, I once had the honor of studying Latin under my uncle. Now, whenever I happen to see some work of classical antiquity, instead of eagerly delighting in it, I begin to recall the ut consecutivum, the irregular verbs, my uncle’s sallow-gray face, the ablativus absolutus... I turn pale, my hair stands on end, and, like the tomcat, I break into a shameful flight.
Увы! Иногда и я чувствую себя в смешном положении бегущего кота. Подобно котенку, в свое время я имел честь учиться у дядюшки латинскому языку. Теперь, когда мне приходится видеть какое-нибудь произведение классической древности, то вместо того, чтоб жадно восторгаться, я начинаю вспоминать ut consecutivum, неправильные глаголы, желто-серое лицо дядюшки, ablativus absolutus... бледнею, волосы мои становятся дыбом, и, подобно коту, я ударяюсь в постыдное бегство.