Kunin, the permanent member of the board for peasant affairs, a young man of about thirty, on returning from Petersburg to his own estate at Borisovo, sent a man on horseback as his very first errand to the village of Sinkovo, to fetch the local priest, Father Yakov Smirnov.

Непременный член по крестьянским делам присутствия Кунин, молодой человек, лет тридцати, вернувшись из Петербурга в свое Борисово, послал первым делом верхового в Синьково за тамошним священником, отцом Яковом Смирновым.

About five hours later Father Yakov arrived.

Часов через пять отец Яков явился.

"Delighted to make your acquaintance!" Kunin said, meeting him in the front hall. "A whole year now I’ve been living and serving here – it’s high time we knew each other. Welcome, welcome! But my goodness – how young you are!" Kunin marveled. "How old are you?"

– Очень рад познакомиться! – встретил его в передней Кунин. – Уж год, как живу и служу здесь, пора бы, кажется, быть знакомыми. Милости просим! Но, однако... какой вы молодой! – удивился Кунин. – Сколько вам лет?

"Twenty-eight, sir," said Father Yakov, weakly shaking the offered hand and blushing for no evident reason.

– Двадцать восемь-с... – проговорил отец Яков, слабо пожимая протянутую руку и, неизвестно отчего, краснея.

Kunin led his guest into his study and began looking him over.

Кунин ввел гостя к себе в кабинет и принялся его рассматривать.

"What a crude, womanish face," he thought.

"Какое аляповатое, бабье лицо!" – подумал он.

Indeed, there was a great deal that was "womanish" in Father Yakov’s face: an upturned nose, bright red cheeks, and large gray-blue eyes with thin, barely visible eyebrows. Long, dry, smooth red hair fell to his shoulders like straight sticks. His mustache was only just beginning to form into a real, manly mustache, and his little beard belonged to that worthless species which seminarians, for some reason, call a "scraggle": sparse, quite transparent – you could not stroke or comb it, only pluck at it, perhaps. All this meager growth sat unevenly, in tufts, as if Father Yakov, having decided to make himself up as a priest and begun gluing on a beard, had been interrupted halfway through the job. He wore a cassock the color of weak chicory coffee, with large patches at both elbows.

Действительно, в лице отца Якова было очень много "бабьего": вздернутый нос, ярко-красные щеки и большие серо-голубые глаза с жидкими, едва заметными бровями. Длинные рыжие волосы, сухие и гладкие, спускались на плечи прямыми палками. Усы еще только начинали формироваться в настоящие, мужские усы, а бородка принадлежала к тому сорту никуда не годных бород, который у семинаристов почему-то называется "скоктанием": реденькая, сильно просвечивающая; погладить и почесать ее гребнем нельзя, можно разве только пощипать... Вся эта скудная растительность сидела неравномерно, кустиками, словно отец Яков, вздумав загримироваться священником и начав приклеивать бороду, был прерван на половине дела. На нем была ряска, цвета жидкого цикорного кофе, с большими латками на обоих локтях.

"Strange fellow," thought Kunin, looking at the mud-splattered skirts of the cassock. "Comes into the house for the first time and can’t be bothered to dress a bit more decently."

"Странный субъект... – подумал Кунин, глядя на его полы, обрызганные грязью. – Приходит в дом первый раз и не может поприличней одеться".

"Sit down, Father," he began, more offhandedly than warmly, drawing a chair up to the table. "Do sit down, I beg you!"

– Садитесь, батюшка, – начал он более развязно, чем приветливо, придвигая к столу кресло. – Садитесь же, прошу вас!

Father Yakov coughed into his fist, settled awkwardly onto the edge of the chair, and laid his palms on his knees. Short, narrow-chested, sweat and color on his face, he made the most unpleasant impression on Kunin from the very first moments. It had never before occurred to Kunin that there could be such unimpressive, pitiful-looking priests in Russia, and in Father Yakov’s posture, in the way he held his palms on his knees and perched on the very edge of his seat, he saw an absence of dignity, even a kind of servility.

Отец Яков кашлянул в кулак, неловко опустился на край кресла и положил ладони на колени. Малорослый, узкогрудый, с потом и краской на лице, он на первых же порах произвел на Кунина самое неприятное впечатление. Ранее Кунин никак не мог думать, что на Руси есть такие несолидные и жалкие на вид священники, а в позе отца Якова, в этом держании ладоней на коленях и в сидении на краешке, ему виделось отсутствие достоинства и даже подхалимство.

"Father, I have invited you here on business," Kunin began, leaning back in his chair. "It has fallen to my happy lot to help you in a certain useful undertaking of yours. The fact is, on returning from Petersburg I found on my desk a letter from the marshal. Yegor Dmitrievich proposes that I take under my patronage the parish school that is about to open in Sinkovo. I am, Father, very glad – glad with all my heart. More than that: I accept this proposal with enthusiasm!"

– Я, батюшка, пригласил вас по делу... – начал Кунин, откидываясь на спинку кресла. – На мою долю выпала приятная обязанность помочь вам в одном вашем полезном предприятии... Дело в том, что, вернувшись из Петербурга, я нашел у себя на столе письмо от предводителя. Егор Дмитриевич предлагает мне взять под свое попечительство церковноприходскую школу, которая открывается у вас в Синькове. Я, батюшка, очень рад, всей душой... Даже больше: я с восторгом принимаю это предложение!

Kunin rose and began pacing about the study.

Кунин поднялся и заходил по кабинету.

"Of course, both Yegor Dmitrievich and probably you yourself are aware that I do not command great means. My estate is mortgaged, and I live entirely on the salary of a permanent member. So you cannot count on great assistance from me, but whatever is within my power, I shall do without fail. And when, Father, do you think of opening the school?"

– Конечно, и Егору Дмитриевичу и, вероятно, вам известно, что большими средствами я не располагаю. Имение мое заложено, и живу я исключительно только на жалованье непременного члена. Стало быть, на большую помощь вы рассчитывать не можете, но что в моих силах, то я всё сделаю... А когда, батюшка, думаете открыть школу?

"When there is money," Father Yakov answered.

– Когда будут деньги... – ответил отец Яков.

"Do you have any means at your disposal now?"

– Теперь же вы располагаете какими-нибудь средствами?

"Almost none, sir. The peasants resolved at the assembly to pay thirty kopecks a year for every male soul, but that is only a promise! And for the initial setting-up one needs at least two hundred roubles."

– Почти никакими-с... Мужики постановили на сходе платить ежегодно по тридцати копеек с каждой мужской души, но ведь это только обещание! А на первое обзаведение нужно, по крайней мере, рублей двести...

"Hm, yes. Unfortunately I don’t have that sum just now," Kunin sighed. "I spent everything on my trip, and even ran up debts. Let us put our heads together and think of something."

– М-да... К сожалению, у меня теперь нет этой суммы... – вздохнул Кунин. – В поездке я весь истратился и... задолжал даже. Давайте общими силами придумаем что-нибудь.

Kunin began thinking aloud. He voiced his considerations and watched Father Yakov’s face, looking for some sign of approval or agreement. But that face remained impassive, motionless, expressing nothing but a bashful timidity and unease. Watching him, one might have thought Kunin was discoursing on such abstruse matters that Father Yakov could not follow them, and listened only out of politeness, fearing all the while to be caught out in his incomprehension.

Кунин стал вслух придумывать. Он высказывал свои соображения и следил за лицом отца Якова, ища на нем одобрения или согласия. Но лицо это было бесстрастно, неподвижно и ничего не выражало, кроме застенчивой робости и беспокойства. Глядя на него, можно было подумать, что Кунин говорил о таких мудреных вещах, которых отец Яков не понимал, слушал только из деликатности и притом боялся, чтобы его не уличили в непонимании.

"The fellow’s evidently not too bright," thought Kunin. "Overly timid and rather stupid."

"Малый, как видно, не из очень умных... – думал Кунин. – Не в меру робок и глуповат".

Father Yakov grew a little livelier, even smiled, only when a footman came into the study bearing a tray with two glasses of tea and a basket of rusks. He took his glass and set at once to drinking.

Несколько оживился и даже улыбнулся отец Яков только тогда, когда в кабинет вошел лакей и внес на подносе два стакана чаю и сухарницу с крендельками. Он взял свой стакан и тотчас же принялся пить.

"Shall we not write to the bishop?" Kunin went on musing aloud. "After all, properly speaking, it was not the zemstvo, not we, but the higher church authorities who raised the question of parish schools. They ought, by rights, to indicate the means as well. I recall reading that some sum had even been allocated for the purpose. Do you know anything about it?"

– Не написать ли нам преосвященному? – продолжал соображать вслух Кунин. – Ведь, собственно говоря, не земство, не мы, а высшие духовные власти подняли вопрос о церковноприходских школах. Они должны, по-настоящему, и средства указать. Мне помнится, я читал, что на этот счет даже была ассигнована сумма какая-то. Вам ничего не известно?

Father Yakov was so absorbed in his tea-drinking that he did not answer at once. He raised his gray-blue eyes to Kunin, thought a moment, and, as though only now recalling the question, shook his head in the negative. Across his plain face, from ear to ear, spread an expression of pleasure and of the most ordinary, prosaic appetite. He drank and savored every mouthful. Having drained it to the last drop, he set his glass down on the table, then took it back up, peered into the bottom of it, and set it down again. The expression of pleasure slid from his face. Then Kunin watched as his guest took a rusk from the basket, bit off a piece of it, turned it over in his hands, and quickly slipped it into his pocket.

Отец Яков так погрузился в чаепитие, что не сразу ответил на этот вопрос. Он поднял на Кунина свои серо-голубые глаза, подумал и, точно вспомнив его вопрос, отрицательно мотнул головой. По некрасивому лицу его от уха до уха разливалось выражение удовольствия и самого обыденного, прозаического аппетита. Он пил и смаковал каждый глоток. Выпив всё до последней капли, он поставил свой стакан на стол, потом взял назад этот стакан, оглядел его дно и опять поставил. Выражение удовольствия сползло с лица... Далее Кунин видел, как его гость взял из сухарницы один кренделек, откусил от него кусочек, потом повертел в руках и быстро сунул его себе в карман.

"Well, that’s simply not priestly at all!" Kunin thought, shrugging with distaste. "Is it a priest’s greed, or plain childishness?"

"Ну, уж это совсем не по-иерейски! – подумал Кунин, брезгливо пожимая плечами. – Что это, поповская жадность или ребячество?"

Having let his guest drink one more glass of tea and seen him off as far as the front hall, Kunin lay down on the sofa and gave himself over entirely to the unpleasant feeling that Father Yakov’s visit had left in him.

Дав гостю выпить еще один стакан чаю и проводив его до передней, Кунин лег на софу и весь отдался неприятному чувству, навеянному на него посещением отца Якова.

"What a strange, uncouth man!" he thought. "Filthy, slovenly, coarse, stupid, and no doubt a drunkard too. Good God, and this is a priest, a spiritual father! A teacher of the people! I can only imagine how much irony there must be in the deacon’s voice as he proclaims before every liturgy, ’Bless, master!’ A fine master he makes! A master without a grain of dignity, ill-bred, hiding rusks in his pockets like a schoolboy... Pah! Lord, where were the bishop’s eyes when he ordained this man? What sort of people do they take the common folk for, if this is the kind of teacher they give them? What is needed here are men who..."

"Какой странный, дикий человек! – думал он. – Грязен, неряха, груб, глуп и, наверное, пьяница... Боже мой, и это священник, духовный отец! Это учитель народа! Воображаю, сколько иронии должно быть в голосе дьякона, возглашающего ему перед каждой обедней: "Благослови, владыко!" Хорош владыко! Владыко, не имеющий ни капли достоинства, невоспитанный, прячущий сухари в карманы, как школьник... Фи! Господи, в каком месте были глаза у архиерея, когда он посвящал этого человека? За кого они народ считают, если дают ему таких учителей? Тут нужны люди, которые..."

And Kunin fell to musing on what Russian priests ought to represent.

И Кунин задумался о том, кого должны изображать из себя русские священники...

"Were I, say, a priest myself... An educated priest, devoted to his calling, could accomplish a great deal. I should long since have had a school open. And the sermon? If a priest is sincere and inspired by love for his work, what wonderful, stirring sermons he might preach!"

"Будь, например, я попом... Образованный и любящий свое дело поп много может сделать... У меня давно бы уже была открыта школа. А проповедь? Если поп искренен и вдохновлен любовью к своему делу, то какие чудные, зажигательные проповеди он может говорить!"

Kunin closed his eyes and began mentally composing a sermon. A little while later he was sitting at his desk, writing rapidly.

Кунин закрыл глаза и стал мысленно слагать проповедь. Немного погодя он сидел за столом и быстро записывал.

"I’ll give it to that red-haired fellow – let him read it out in church," he thought.

"Дам тому рыжему, пусть прочтет в церкви..." – думал он.

The following Sunday morning Kunin drove to Sinkovo to settle the matter of the school, and, while he was at it, to make the acquaintance of the church of which he was reckoned a parishioner. Despite the thaw and mud, the morning was magnificent. The sun shone brightly, its rays cutting across patches of lingering, whitening snow. In its farewell to the earth the snow flashed with such diamonds that it hurt to look at it, while beside it the young winter wheat hastened to turn green. Rooks soared solemnly over the earth. A rook would fly down, alight on the ground, and before settling firmly on its feet, hop a few times.

В ближайшее воскресенье, утром, Кунин ехал в Синьково покончить с вопросом о школе и кстати познакомиться с церковью, прихожанином которой он считался. Несмотря на распутицу, утро было великолепное. Солнце ярко светило и резало своими лучами кое-где белевшие пласты залежавшегося снега. Снег на прощанье с землей переливал такими алмазами, что больно было глядеть, а около него спешила зеленеть молодая озимь. Грачи солидно носились над землей. Летит грач, опустится к земле и, прежде чем стать прочно на ноги, несколько раз подпрыгнет...

The wooden church Kunin drove up to was decrepit and gray; the little columns by the porch, once painted white, had now peeled entirely and looked like two ill-favored cart-shafts. The icon over the door showed only as a solid dark blot. But this poverty touched Kunin and moved him. Lowering his eyes in humility, he went into the church and stopped by the door. The service had only just begun. An old sexton, bent double with age, was reading the hours in a dull, indistinct tenor. Father Yakov, serving without a deacon, walked about the church swinging the censer. Had it not been for the humility that had come over Kunin on entering the beggarly church, the sight of Father Yakov would certainly have made him smile. On the small priest hung a rumpled, exceedingly long chasuble of some worn yellow material. The lower edge of it dragged along the ground.

Деревянная церковь, к которой подъехал Кунин, была ветха и сера; колонки у паперти, когда-то выкрашенные в белую краску, теперь совершенно облупились и походили на две некрасивые оглобли. Образ над дверью глядел сплошным темным пятном. Но эта бедность тронула и умилила Кунина. Скромно опустив глаза, он вошел в церковь и остановился у двери. Служба еще только началась. Старый, в дугу согнувшийся дьячок глухим, неразборчивым тенором читал часы. Отец Яков, служивший без дьякона, ходил по церкви и кадил. Если б не смирение, каким проникся Кунин, входя в нищую церковь, то при виде отца Якова он непременно бы улыбнулся. На малорослом иерее была помятая и длинная-предлинная риза из какой-то потертой желтой материи. Нижний край ризы волочился по земле.

The church was not full. Looking at the parishioners, Kunin was struck at first by one strange circumstance: he saw only old people and children. Where were those of working age? Where was youth and manhood? But, having stood a while and looked more closely at the aged faces, Kunin realized that he had mistaken the young for the old. He did not, however, attach much significance to this small optical illusion.

Церковь была не полна. Кунина, при взгляде на прихожан, поразило на первых порах одно странное обстоятельство: он увидел только стариков и детей... Где же рабочий возраст? Где юность и мужество? Но, постояв немного и вглядевшись попристальней в старческие лица, Кунин увидел, что молодых он принял за старых. Впрочем, этому маленькому оптическому обману он не придал особого значения.

Inside, the church was as decrepit and gray as without. On the iconostasis and the dun-colored walls there was not a single spot that time had not blackened with smoke or scratched. There were many windows, yet the overall tone seemed gray, and so a kind of twilight hung within the church.

Внутри церковь была так же ветха и сера, как и снаружи. На иконостасе и на бурых стенах не было ни одного местечка, которого бы не закоптило и не исцарапало время. Окон было много, но общий колорит казался серым, и поэтому в церкви стояли сумерки.

"Whoever is pure of soul must find it good to pray here," Kunin thought. "As in Rome, at St. Peter’s, one is struck by grandeur, so here one is moved by this humility and simplicity."

"Кто чист душою, тому хорошо здесь молиться... – думал Кунин. – Как в Риме у св. Петра поражает величие, так здесь трогают эти смирение и простота".

But his devotional mood dissolved like smoke the moment Father Yakov entered the altar and began the liturgy. Being young, and having gone straight from the seminary bench into the priesthood, Father Yakov had not yet had time to settle into any fixed manner of officiating. As he read, he seemed to be choosing which voice to settle on, a high tenor or a thin bass; he bowed clumsily, walked quickly, opened and shut the royal doors abruptly. The old sexton, evidently sick and hard of hearing, caught his exclamations poorly, so that small confusions were unavoidable. No sooner would Father Yakov fail to finish what was required than the sexton would already be singing his own part, or else Father Yakov would long since have finished while the old man strained his ear toward the altar, listening and staying silent until someone tugged at his cassock. The old man had a deaf, sickly voice, short of breath, trembling and lisping. To complete the general lack of decorum, a very small boy, whose head was barely visible above the choir railing, sang along with the sexton in a high, shrill descant, seeming to try his best not to hit the right note. Kunin stood a little while, listened, and went out to smoke. He was already disillusioned, and looked upon the gray church now with something close to distaste.

Но молитвенное настроение его рассеялось в дым, когда отец Яков вошел в алтарь и начал обедню. По молодости лет, попав в священники прямо с семинарской скамьи, отец Яков не успел еще усвоить себе определенную манеру служить. Читая, он как будто выбирал, на каком голосе ему остановиться, на высоком теноре или жидком баске; кланялся он неумело, ходил быстро, царские врата открывал и закрывал порывисто... Старый дьячок, очевидно больной и глухой, плохо слышал его возгласы, отчего не обходилось без маленьких недоразумений. Не успеет отец Яков прочесть, что нужно, а уж дьячок поет свое, или же отец Яков давно уже кончил, а старик тянется ухом в сторону алтаря, прислушивается и молчит, пока его не дернут за полу. У старика был глухой, болезненный голос, с одышкой, дрожащий и шепелявый... В довершение неблаголепия, дьячку подтягивал очень маленький мальчик, голова которого едва виднелась из-за перилы клироса. Мальчик пел высоким визгливым дискантом и словно старался не попадать в тон. Кунин постоял немного, послушал и вышел покурить. Он был уже разочарован и почти с неприязнью глядел на серую церковь.

"People complain of the decline of religious feeling among the common folk," he sighed. "Small wonder! If they went on planting priests like this one here, there’d be even more of a decline!"

– Жалуются на падение в народе религиозного чувства... – вздохнул он. – Еще бы! Они бы еще больше понасажали сюда таких попов!

Kunin went into the church some three more times afterward, and each time felt himself strongly drawn back out into the fresh air. Having waited out the end of the liturgy, he set off to visit Father Yakov. The priest’s house, from the outside, was in no way different from the peasant huts, except that the thatch on the roof lay more evenly and little curtains showed white in the windows. Father Yakov led Kunin into a small, bright room with a clay floor and walls papered with cheap wallpaper; despite certain pretensions to luxury – framed photographs, say, and a clock with scissors hung from its weight – the furnishings were striking in their poverty. Looking at the furniture, one might have thought Father Yakov had gone about the yards collecting it piece by piece: in one place they had given him a round three-legged table, in another a stool, in a third a chair with a back bent sharply backward, in a fourth a chair with a straight back but a caved-in seat, and in a fifth they had been generous and given him something resembling a divan, with a flat back and a latticed seat. This semblance of a divan had been painted a dark red and reeked strongly of paint. Kunin at first meant to sit on one of the chairs, but thought better of it and sat on the stool.

Раза три потом входил Кунин в церковь, и всякий раз его сильно потягивало вон на свежий воздух. Дождавшись конца обедни, он отправился к отцу Якову. Дом священника снаружи ничем не отличался от крестьянских изб, только солома на крыше лежала ровнее да на окнах белели занавесочки. Отец Яков ввел Кунина в маленькую светлую комнату с глиняным полом и со стенами, оклеенными дешевыми обоями; несмотря на кое-какие потуги к роскоши, вроде фотографий в рамочках да часов с прицепленными к гире ножницами, обстановка поражала своею скудостью. Глядя на мебель, можно было подумать, что отец Яков ходил по дворам и собирал ее по частям: в одном месте дали ему круглый стол на трех ногах, в другом – табурет, в третьем – стул с сильно загнутой назад спинкой, в четвертом – стул с прямой спинкой, но с вдавленным сиденьем, а в пятом – расщедрились и дали какое-то подобие дивана с плоской спинкой и с решетчатым сиденьем. Это подобие было выкрашено в темно-красный цвет и сильно пахло краской. Кунин сначала хотел сесть на один из стульев, но подумал и сел на табурет.

"Is this your first time in our church?" Father Yakov asked, hanging his hat on a large, ungainly nail.

– Вы это первый раз в нашем храме? – спросил отец Яков, вешая свою шляпу на большой уродливый гвоздик.

"Yes, the first. Now then, Father – before we get down to business, do give me some tea; my throat is quite parched."

– Да, в первый. Вот что, батюшка... Прежде чем мы приступим к делу, угостите меня чаем, а то у меня вся душа высохла.

Father Yakov blinked, cleared his throat, and went behind the partition. A whispering was heard.

Отец Яков заморгал глазами, крякнул и пошел за перегородку. Послышалось шушуканье...

"With the matushka, I suppose," thought Kunin. "I’d be curious to see what sort of wife a red-haired fellow like this has."

"Должно быть, с попадьей... – подумал Кунин. – Интересно бы поглядеть, какая у этого рыжего попадья..."

A little while later Father Yakov came out from behind the partition, red-faced, sweating, and, straining to smile, sat down opposite Kunin on the edge of the divan.

Немного погодя отец Яков вышел из-за перегородки красный, потный и, силясь улыбнуться, сел против Кунина на край дивана.

"The samovar will be ready presently," he said, not looking at his guest.

– Сейчас поставят самовар, – сказал он, не глядя на своего гостя.

"Good God, they haven’t even put the samovar on yet!" Kunin thought, appalled. "Now I’m meant to sit and wait!"

"Боже мой, они еще самовара не ставили! – ужаснулся про себя Кунин. – Изволь теперь ждать!"

"I have brought you," he said, "a draft letter I have written to the bishop. I’ll read it after tea. Perhaps you’ll find something to add."

– Я вам привез, – сказал он, – черновое письмо, которое я написал архиерею. Прочту после чая... Может быть, вы найдете что-нибудь добавить...

"Very well, sir."

– Хорошо-с.

A silence fell. Father Yakov glanced timidly at the partition, smoothed his hair, and blew his nose.

Наступило молчание. Отец Яков пугливо покосился на перегородку, поправил волосы и высморкался.

"Splendid weather we’re having, sir," he said.

– Погода чудесная-с... – сказал он.

"Yes. By the way, I read an interesting item yesterday. The Volsk zemstvo has resolved to hand over all its schools to the clergy. That’s telling."

– Да. Между прочим, интересную я вещь прочел вчера... Вольское земство постановило передать все свои школы духовенству. Это характерно.

Kunin rose, paced about the clay floor, and began to voice his considerations.

Кунин поднялся, зашагал по глиняному полу и начал высказывать свои соображения.

"There’s no harm in it," he said, "so long as the clergy stand at the height of their calling and clearly recognize their tasks. To my misfortune, I know priests who, by their development and moral qualities, would not be fit even for army clerks, let alone priests. But you’ll agree, a bad teacher does a school far less harm than a bad priest."

– Это ничего, – говорил он, – лишь бы только духовенство стояло на высоте своего призвания и ясно сознавало свои задачи. К моему несчастью, я знаю священников, которые, по своему развитию и нравственным качествам, не годятся в военные писаря, а не то что в священники. А вы согласитесь, плохой учитель принесет школе гораздо меньше вреда, чем плохой священник.

Kunin glanced at Father Yakov. He sat hunched over, apparently absorbed in some thought of his own, and evidently not listening to his guest at all.

Кунин взглянул на отца Якова. Тот сидел согнувшись, о чем-то усердно думал и, по-видимому, не слушал гостя.

"Yasha, come here a moment!" came a woman’s voice from behind the partition.

– Яша, поди-ка сюда! – послышался женский голос из-за перегородки.

Father Yakov started and went behind the partition. The whispering began again.

Отец Яков встрепенулся и пошел за перегородку. Опять началось шушуканье.

Kunin was seized by a pang of longing for his tea.

Кунина защемила тоска по чаю.

"No, I’ll never get my tea here," he thought, glancing at his watch. "And it seems I’m not altogether a welcome guest. My host hasn’t deigned to say a single word to me, just sits there blinking."

"Нет, не дождусь я тут чаю! – подумал он, глядя на часы. – Да кажется, тут я не совсем желанный гость. Хозяин не соблаговолил со мной и одного слова сказать, а только сидит да глазами хлопает".

Kunin took up his hat, waited for Father Yakov to reappear, and took his leave.

Кунин взялся за шляпу, дождался отца Якова и простился с ним.

"A wasted morning, and nothing else!" he fumed on the way back. "A blockhead! A stump! He cares about the school about as much as I care for last year’s snow. No, I’ll never get anywhere with him! Nothing will come of this between us! If the marshal knew what sort of priest we have here, he would not be in such a hurry to fuss over a school. What’s needed first is to see to a decent priest, and only then to a school!"

"Даром только утро пропало! – злился он дорогой. – Бревно! Пень! Школой он так же интересуется, как я прошлогодним снегом. Нет, не сварю я с ним каши! Ничего у нас с ним не выйдет! Если бы предводитель знал, какой здесь поп, то не спешил бы хлопотать о школе. Надо сперва о хорошем попе позаботиться, а потом уж о школе!"

Kunin now very nearly hated Father Yakov. This man, his pitiful, caricature of a figure in its long, rumpled chasuble, his womanish face, his manner of officiating, his way of life, his clerkish, timid deference – all of it offended the small remnant of religious feeling that still lived on in Kunin’s breast, glowing quietly alongside other tales from his old nurse. And the coldness and inattention with which Father Yakov had met Kunin’s sincere, warm interest in the priest’s own affair was hard for his self-love to bear.

Кунин теперь почти ненавидел отца Якова. Этот человек, его жалкая, карикатурная фигура, в длинной, помятой ризе, его бабье лицо, манера служить, образ жизни и канцелярская, застенчивая почтительность оскорбляли тот небольшой кусочек религиозного чувства, который оставался еще в груди Кунина и тихо теплился наряду с другими нянюшкиными сказками. А холодность и невнимание, с которыми он встретил искреннее, горячее участие Кунина в его же собственном деле, было трудно вынести самолюбию...

That same evening Kunin paced about his rooms for a long while, thinking, then sat down resolutely at his desk and wrote a letter to the bishop. Having asked for money for the school, and for his blessing, he also set down, sincerely and filially, as it were, his opinion of the Sinkovo priest. "He is young," he wrote, "insufficiently developed, seems to lead an intemperate life, and in general does not meet those requirements which, over the centuries, the Russian people have come to expect of its pastors." Having written this letter, Kunin sighed with relief and went to bed with the comfortable sense of having done a good deed.

Вечером того же дня Кунин долго ходил по комнатам и думал, потом решительно сел за стол и написал архиерею письмо. Попросив денег для школы и благословения, он, между прочим, искренно, по-сыновьи, изложил свое мнение о синьковском священнике. "Он молод, – написал он, – недостаточно развит, кажется, ведет нетрезвую жизнь и вообще не удовлетворяет тем требованиям, которые веками сложились у русского народа по отношению к его пастырям". Написав это письмо, Кунин легко вздохнул и лег спать с сознанием, что он сделал доброе дело.

On Monday morning, while he still lay in bed, he was informed that Father Yakov had come to see him. He did not feel like getting up, and told them to say he was not at home. On Tuesday he left for a district meeting, and on returning Saturday learned from the servants that Father Yakov had come every day in his absence.

В понедельник утром, когда он еще лежал в постели, ему доложили о приходе отца Якова. Вставать ему не хотелось, и он велел сказать, что его нет дома. Во вторник уехал он на съезд и, вернувшись в субботу, узнал от прислуги, что без него ежедневно приходил отец Яков.

"So he did like my rusks, after all!" Kunin thought.

"Как, однако, ему мои крендельки понравились!" – подумал Кунин.

On Sunday, toward evening, Father Yakov came again. This time not only the skirts of his cassock but even his hat were splattered with mud. As on his first visit, he was flushed and sweating, and sat, as before, on the very edge of the chair. Kunin resolved not to open a conversation about the school, not to cast his pearls before swine.

В воскресенье, перед вечером, пришел отец Яков. На этот раз не только полы, но даже и шляпа его была обрызгана грязью. Как и в первое свое посещение, он был красен и потен, сел, как и тогда, на краешек кресла. Кунин порешил не начинать разговора о школе, не метать бисера.

"Pavel Mikhailovich, I’ve brought you a little list of school supplies," Father Yakov began.

– Я вам, Павел Михайлович, списочек учебных пособий принес... – начал отец Яков.

"Thank you."

– Благодарю.

But it was plain from everything that Father Yakov had not come merely about the list. His whole figure expressed strong embarrassment, yet at the same time his face bore a look of resolve, like that of a man suddenly struck by an idea. He was straining to say something important, something urgently needed, and was struggling now to overcome his timidity.

Но по всему видно было, что отец Яков не из-за списочка пришел. Вся его фигура выражала сильное смущение, но в то же время на лице была написана решимость, как у человека, внезапно озаренного идеей. Он порывался сказать что-то важное, крайне нужное и силился теперь побороть свою робость.

"Why doesn’t he say something?" Kunin fumed inwardly. "Sitting there like that! I haven’t the time to fuss over him!"

"Что же он молчит? – злился Кунин. – Расселся тут! Мне ведь некогда возиться с ним!"

To smooth over somehow the awkwardness of his silence, and to hide the struggle going on within him, the priest began to smile in a forced way, and this smile – long, strained through sweat and flushed color, at odds with the fixed stare of his gray-blue eyes – made Kunin turn away. It disgusted him.

Чтобы хоть чем-нибудь сгладить неловкость своего молчания и скрыть борьбу, происходившую в нем, священник начал принужденно улыбаться, и эта улыбка, долгая, вымученная сквозь пот и краску лица, не вязавшаяся с неподвижным взглядом серо-голубых глаз, заставила Кунина отвернуться. Ему стало противно.

"Forgive me, Father, I must be going," he said.

– Извините, батюшка, мне нужно ехать... – сказал он.

Father Yakov gave a start, like a sleeping man who has been struck, and, still smiling, began in confusion to draw the skirts of his cassock together. For all his revulsion toward this man, Kunin suddenly felt sorry for him, and wished to soften his own harshness.

Отец Яков встрепенулся, как сонный человек, которого ударили, и, не переставая улыбаться, начал в смущении запахивать полы своей рясы. При всем отвращении к этому человеку Кунину вдруг стало жаль его, и он захотел смягчить свою жестокость.

"Please, Father, do come another time," he said, "and before we part I have a favor to ask of you. I found myself inspired the other day, you know, and wrote two sermons. I leave them to your judgment. If they prove of any use, do read them out."

– Прошу, батюшка, в другой раз... – сказал он, – а на прощанье у меня к вам будет просьба... Тут как-то я вдохновился, знаете, и написал две проповеди... Отдаю на ваше рассмотрение... Коли сгодятся, прочтите.

"Very well, sir," said Father Yakov, covering with his palm the sermons of Kunin’s that lay on the table. "I’ll take them, sir."

– Хорошо-с... – сказал отец Яков, покрывая ладонью лежавшие на столе проповеди Кунина. – Я возьму-с...

Having stood a moment, shifting from foot to foot, still drawing his cassock together, he suddenly stopped his forced smiling and resolutely raised his head.

Постояв немного, помявшись и всё еще запахивая ряску, он вдруг перестал принужденно улыбаться и решительно поднял голову.

"Pavel Mikhailovich," he said, evidently trying to speak loudly and distinctly.

– Павел Михайлович, – сказал он, видимо стараясь говорить громко и явственно.

"What is it?"

– Что прикажете?

"I have heard that you have, that is, dismissed your clerk, and... and are now looking for a new one."

– Я слышал, что вы изволили тово... рассчитать своего писаря и... и ищете теперь нового...

"Yes. Do you have someone to recommend?"

– Да... А вы имеете порекомендовать кого-нибудь?

"I, you see... I... Could you not give this position... to me?"

– Я, видите ли... я... Не можете ли вы отдать эту должность... мне?

"But surely you are not giving up the priesthood?" Kunin exclaimed in astonishment.

– Да разве вы бросаете священство? – изумился Кунин.

"No, no," Father Yakov said quickly, turning pale for some reason and trembling all over. "God forbid! If you have doubts, then never mind, never mind. I only meant it as a sort of side thing, you understand... to increase my dividends. Never mind, don’t trouble yourself!"

– Нет, нет, – быстро проговорил отец Яков, почему-то бледнея и дрожа всем телом. – Боже меня сохрани! Ежели сомневаетесь, то не нужно, не нужно. Я ведь это как бы между делом... чтоб дивиденды свои увеличить... Не нужно, не беспокойтесь!

"Hm – dividends. But I only pay my clerk twenty roubles a month!"

– Гм... дивиденды... Но ведь я плачу писарю только двадцать рублей в месяц!

"Lord, I would take even ten!" Father Yakov whispered, glancing about him. "Even ten would be enough! You are astonished, and everyone is astonished. A greedy priest, a grasping one, where does he put his money? I feel it myself, that I am greedy, and I punish myself for it, I condemn myself... I am ashamed to look people in the eye... To you, Pavel Mikhailovich, I speak in all conscience – I call the true God to witness..."

– Господи, да я и десять взял бы! – прошептал отец Яков, оглядываясь. – И десяти довольно! Вы... вы изумляетесь, и все изумляются. Жадный поп, алчный, куда он деньги девает? Я и сам это чувствую, что жадный... и казню себя, осуждаю... людям в глаза глядеть совестно... Вам, Павел Михайлович, я по совести... привожу истинного бога в свидетели...

Father Yakov caught his breath and went on:

Отец Яков перевел дух и продолжал:

"I had prepared for you the whole confession on the way here, but... I have forgotten it all, I cannot find the words now. I receive a hundred and fifty roubles a year from the parish, and everyone wonders where I put this money... But I will explain it all to you honestly. Forty roubles a year I pay for my brother Pyotr at the seminary school. He has his board and lodging there, but the paper and pens are on me..."

– Приготовил я вам дорогой целую исповедь, но... всё забыл, не подберу теперь слов. Я получаю в год с прихода сто пятьдесят рублей, и все... удивляются, куда я эти деньги деваю... Но я вам всё по совести объясню... Сорок рублей в год я за брата Петра в духовное училище взношу. Он там на всем готовом, но бумага и перья мои...

"Ah, I believe you, I believe you! But what is all this for?" Kunin waved his hand, feeling a terrible heaviness at his guest’s frankness, and not knowing where to look to escape the tearful glisten of his eyes.

– Ах, верю, верю! Ну, к чему всё это? – замахал рукой Кунин, чувствуя страшную тяжесть от этой откровенности гостя и не зная, куда деваться от слезливого блеска его глаз.

"Then, sir, I still haven’t finished paying the consistory for my position. They set the price of the post at two hundred roubles, to be paid off at ten a month. Judge for yourself, then, what is left? And besides all that, I am obliged to give Father Avraamy at least three roubles a month!"

– Потом-с, я еще в консисторию за место свое не всё еще выплатил. За место с меня двести рублей положили, чтоб я по десяти в месяц выплачивал... Судите же теперь, что остается? А ведь, кроме того, я должен выдавать отцу Авраамию, по крайней мере, хоть по три рубля в месяц!

"What Father Avraamy?"

– Какому отцу Авраамию?

"Father Avraamy, who was priest in Sinkovo before me. He was stripped of his position for – a weakness – but he still lives in Sinkovo, even now! Where else is he to go? Who will feed him? Old as he is, he still needs a roof, and bread, and clothing! I cannot allow that a man of his rank should go begging for alms! It would be a sin for me if anything happened to him! A sin for me! He owes everyone, and yet it is a sin for me that I don’t pay for him."

– Отцу Авраамию, что до меня в Синькове священником был. Его лишили места за... слабость, а ведь он в Синькове и теперь живет! Куда ему деваться? Кто его кормить станет? Хоть он и стар, но ведь ему и угол, и хлеба, и одежду надо! Не могу я допустить, чтоб он, при своем сане, пошел милостыню просить! Мне ведь грех будет, ежели что! Мне грех! Он... всем задолжал, а ведь мне грех, что я за него не плачу.

Father Yakov started up from his place and, staring wildly at the floor, began pacing from corner to corner.

Отец Яков рванулся с места и, безумно глядя на пол, зашагал из угла в угол.

"Good God! Good God!" he muttered, now raising his hands, now letting them drop. "Save us, Lord, and have mercy! And why did I take on such a rank at all, if I am so weak in faith and have no strength in me? There is no end to my despair! Save me, Queen of Heaven."

– Боже мой! Боже мой! – забормотал он, то поднимая руки, то опуская. – Спаси нас, господи, и помилуй! И зачем было такой сан на себя принимать, ежели ты маловер и сил у тебя нет? Нет конца моему отчаянию! Спаси, царица небесная.

"Calm yourself, Father!" said Kunin.

– Успокойтесь, батюшка! – сказал Кунин.

"Hunger has worn me out, Pavel Mikhailovich!" Father Yakov went on. "Forgive me, I beg you, but I have no strength left... I know that if I were to ask, to bow before someone, anyone would help me, but... I cannot! I am ashamed! How can I go begging from the peasants? You serve here yourself and see how it is with them... What hand could rise to beg from a beggar? And to ask of the wealthier, of the landowners, I cannot! Pride! I am ashamed!"

– Замучил голод, Павел Михайлович! – продолжал отец Яков. – Извините великодушно, но нет уже сил моих... Я знаю, попроси я, поклонись, и всякий поможет, но... не могу! Совестно мне! Как я стану у мужиков просить? Вы служите тут и сами видите... Какая рука подымется просить у нищего? А просить у кого побогаче, у помещиков, не могу! Гордость! Совестно!

Father Yakov waved his hand and nervously scratched at his head with both hands.

Отец Яков махнул рукой и нервно зачесал обеими руками голову.

"Ashamed! God, how ashamed I am! I cannot bear, proud as I am, that people should see my poverty! When you visited me, there was no tea at all in the house, Pavel Mikhailovich! Not a crumb of it, and yet pride kept me from admitting it to you! I am ashamed of my clothes, of these very patches – ashamed of my vestments, of my hunger... But is pride a fitting thing in a priest?"

– Совестно! Боже, как совестно! Не могу, гордец, чтоб люди мою бедность видели! Когда вы меня посетили, то ведь чаю вовсе не было, Павел Михайлович! Ни соринки его не было, а ведь открыться перед вами гордость помешала! Стыжусь своей одежды, вот этих латок... риз своих стыжусь, голода... А прилична ли гордость священнику?

Father Yakov stopped in the middle of the study and, as though no longer aware of Kunin’s presence, began reasoning with himself.

Отец Яков остановился посреди кабинета и, словно не замечая присутствия Кунина, стал рассуждать с самим собой.

"Well, suppose I can bear the hunger, and the shame, but Lord, I still have a matushka! I took her, after all, from a good household! She is delicate, gently bred, accustomed to tea, and white bread, and clean sheets... She used to play the pianoforte at her parents’ house... Young, not even twenty yet... She would surely like to dress up, and go visiting, and have her little pleasures... And with me she lives... worse than any cook, ashamed to show herself in the street. Good God, good God! Her only comfort is when I bring her an apple from some visit, or some little pretzel..."

– Ну, положим, я снесу и голод, и срам, но ведь у меня, господи, еще попадья есть! Ведь я ее из хорошего дома взял! Она белоручка и нежная, привыкла и к чаю, и к белой булке, и к простыням... Она у родителей на фортепьянах играла... Молодая, еще и двадцати лет нет... Хочется небось и нарядиться, и пошалить, и в гости съездить... А она у меня... хуже кухарки всякой, стыдно на улицу показать. Боже мой, боже мой! Только и утехи у нее, что принесу из гостей яблочек или какой кренделечек...

Father Yakov again scratched at his head with both hands.

Отец Яков опять обеими руками зачесал голову.

"And what we have between us is not love, but pity... I cannot look at her without compassion! And what is happening in this world, Lord? Such things happen that, were one to write them in the newspapers, people would not believe it... And when will it all end!"

– И выходит у нас не любовь, а жалость... Не могу видеть ее без сострадания! И что оно такое, господи, делается на свете. Такое делается, что если в газеты написать, то не поверят люди... И когда всему этому конец будет!

"Enough, Father!" Kunin almost shouted, frightened by his tone. "Why look at life so darkly?"

– Полноте, батюшка! – почти крикнул Кунин, пугаясь его тона. – Зачем так мрачно смотреть на жизнь?

"Forgive me, I beg you, Pavel Mikhailovich," Father Yakov muttered, like a drunken man. "Forgive me, all this is... nothing, pay it no mind... Only I do blame myself, and shall go on blaming myself... I shall!"

– Извините великодушно, Павел Михайлович... – забормотал отец Яков, как пьяный. – Извините, всё это... пустое, и вы не обращайте внимания... А только я себя виню и буду винить... Буду!

Father Yakov glanced around and began to whisper:

Отец Яков оглянулся и зашептал:

"Once, early in the morning, I was walking from Sinkovo to Luchkovo; I look, and there on the riverbank stands some woman doing something. I come closer and cannot believe my eyes... Horror! It is the doctor’s wife, Ivan Sergeich’s wife, rinsing linen! The doctor’s wife, who finished her studies at the institute! So, that people should not see her, she had contrived to rise early and walk a good verst from the village... Unconquerable pride! When she saw that I was near and had noticed her poverty, she flushed all over... I was taken aback, I was frightened, I ran up to help her, but she hides the linen from me, afraid lest I see her torn shifts..."

– Как-то рано утром иду я из Синькова в Лучково; гляжу, а на берегу стоит какая-то женщина и что-то делает... Подхожу ближе и глазам своим не верю... Ужас! Сидит жена доктора, Ивана Сергеича, и белье полощет... Докторша, в институте кончила! Значит, чтоб люди не видели, норовила пораньше встать и за версту от деревни уйти... Неодолимая гордость! Как увидала, что я около нее и бедность ее заметил, покраснела вся... Я оторопел, испугался, подбежал к ней, хочу помочь ей, а она белье от меня прячет, боится, чтоб я ее рваных сорочек не увидел...

"All this seems almost incredible," said Kunin, sitting down and gazing with something like horror at Father Yakov’s pale face.

– Всё это как-то даже невероятно... – сказал Кунин, садясь и почти с ужасом глядя на бледное лицо отца Якова.

"Just so, incredible! Never before, Pavel Mikhailovich, has such a thing happened, that doctors’ wives should be rinsing linen in the river! In no country in the world does such a thing happen! It falls to me, as pastor and spiritual father, not to let her come to such a pass, but what can I do? What? I myself am reduced to getting my medical treatment from her husband for nothing! You are quite right to call it all incredible! One can hardly believe one’s eyes! Sometimes during the liturgy, you know, I glance out from the altar, and when I see my flock before me – hungry Avraamy, and the matushka, and remember the doctor’s wife, how her hands turned blue from the cold water – believe me, I forget myself and stand there like a fool, in a stupor, until the sexton calls out to me... It is horror!"

– Именно, невероятно! Никогда, Павел Михайлович, этого не было, чтоб докторши на реке белье полоскали! Ни в каких странах этого нет! Мне бы, как пастырю и отцу духовному, не допускать бы ее до этого, но что я могу сделать? Что? Сам же еще норовлю у ее мужа даром лечиться! Верно вы изволили определить, что всё это невероятно! Глазам не верится! Во время обедни, знаете, выглянешь из алтаря, да как увидишь свою публику, голодного Авраамия и попадью, да как вспомнишь про докторшу, как у нее от холодной воды руки посинели, то, верите ли, забудешься и стоишь, как дурак, в бесчувствии, пока пономарь не окликнет... Ужас!

Father Yakov began pacing again.

Отец Яков опять заходил.

"Lord Jesus!" he cried, throwing up his hands. "Holy saints! I cannot even serve properly any longer... Here you are speaking to me of the school, and I stand like a wooden idol, understanding nothing, thinking only of food... Even before the altar itself... But wait – what am I doing?" Father Yakov caught himself. "You must be leaving. Forgive me, sir, I only... excuse me..."

– Господи Иисусе! – замахал он руками. – Святые угодники! И служить даже не могу... Вы вот про школу мне говорите, а я, как истукан, ничего не понимаю и только об еде думаю... Даже перед престолом... Впрочем... что же это я? – спохватился отец Яков. – Вам уезжать нужно. Простите-с, я ведь это так... извините...

Kunin silently pressed Father Yakov’s hand, saw him out as far as the hall, and, returning to his study, stopped before the window. He watched Father Yakov leave the house, pull his broad-brimmed, rust-colored hat down over his head, and walk off slowly down the road, his head bowed, as though ashamed of his own candor.

Кунин молча пожал руку отца Якова, проводил его до передней и, вернувшись в свой кабинет, остановился перед окном. Он видел, как отец Яков вышел из дому, нахлобучил на голову свою широкополую ржавую шляпу и тихо, понурив голову, точно стыдясь своей откровенности, пошел по дороге.

"And no horse to be seen for him," Kunin thought.

"А его лошади не видно", – подумал Кунин.

Kunin was afraid to consider that the priest had been coming to him on foot, all these days: it was seven or eight versts to Sinkovo, and the mud on the road was impassable. Then Kunin watched as the coachman Andrei and the boy Paramon, leaping over puddles and splashing Father Yakov with mud, ran up to him for his blessing. Father Yakov took off his hat and slowly blessed Andrei, then blessed the boy too and stroked his head.

Помыслить, что священник все эти дни ходил к нему пешком, Кунин боялся: до Синькова было семь-восемь верст, а грязь на дороге стояла невылазная. Далее Кунин видел, как кучер Андрей и мальчик Парамон, прыгая через лужи и обрызгивая отца Якова грязью, подбежали к нему под благословение. Отец Яков снял шляпу и медленно благословил Андрея, потом благословил и погладил по голове мальчика.

Kunin passed his hand over his eyes, and it seemed to him that his hand had grown wet from doing so. He stepped back from the window and cast a clouded gaze about the room, in which he still seemed to hear that timid, choked voice... He glanced at the table. Luckily, Father Yakov, in his haste, had forgotten to take his sermons with him. Kunin sprang to them, tore them to shreds, and flung them under the table with disgust.

Кунин провел рукой по глазам, и ему показалось, что рука его от этого стала мокрой. Он отошел от окна и мутными глазами обвел комнату, в которой ему еще слышался робкий, придушенный голос... Он взглянул на стол... К счастью, отец Яков забыл второпях взять с собой его проповеди... Кунин подскочил к ним, изорвал их в клочки и с отвращением швырнул под стол.

"And I did not know!" he groaned, sinking onto the sofa. "I, who have served here for more than a year now as permanent member, honorary justice of the peace, member of the school council! Blind puppet, fool that I am! To their aid at once! At once!"

– И я не знал! – простонал он, падая на софу. – Я, который уже более года служу здесь непременным членом, почетным мировым судьей, членом училищного совета! Слепая кукла, фат! Скорей к ним на помощь! Скорей!

He tossed and turned in torment, clutching his temples, straining his mind.

Он мучительно ворочался, стискивал виски и напрягал свой ум.

"I’ll receive my two hundred roubles’ salary on the twentieth. Under some plausible pretext I’ll slip money to him and to the doctor’s wife as well... I’ll call on him to serve a moleben, and for the doctor I’ll feign illness... That way I won’t wound their pride. And I’ll help Avraamy too..."

– Получу 20-го числа жалованья 200 рублей... Под благовидным предлогом суну и ему и докторше... Его позову молебен служить, а для доктора фиктивно заболею... Таким образом, не оскорблю их гордости. И Авраамию помогу...

He counted his money over on his fingers, and was afraid to admit to himself that these two hundred roubles would barely suffice to pay his steward, his servants, the peasant who brought him meat... He could not help but recall that not-so-distant past when he had squandered his father’s fortune unwisely, when, still a twenty-year-old greenhorn, he had given expensive fans to prostitutes, paid cabman-koshmar/">the cabman Kuzma ten roubles a day, and out of vanity brought gifts to actresses. Ah, how useful now would be all those scattered roubles, three-rouble notes, and ten-rouble notes!

Он рассчитывал по пальцам свои деньги и боялся себе сознаться, что этих двухсот рублей едва хватит ему, чтобы заплатить управляющему, прислуге, тому мужику, который привозит мясо... Поневоле пришлось вспомнить то недалекое прошлое, когда неразумно проживалось отцовское добро, когда, будучи еще двадцатилетним молокососом, он дарил проституткам дорогие веера, платил извозчику Кузьме по десяти рублей в день, подносил из тщеславия актрисам подарки. Ах, как бы пригодились теперь все эти разбросанные рубли, трехрублевики, десятки!

"Father Avraamy spends only three roubles a month," Kunin thought. "For a rouble the matushka could sew herself a shift, and the doctor’s wife could hire a washerwoman. But I shall help all the same! I shall help, without fail!"

"Отец Авраамий проедает в месяц только три рубля, – думал Кунин. – За рубль попадья может себе сорочку сшить, а докторша прачку нанять. Но я все-таки помогу! Обязательно помогу!"

Then Kunin suddenly remembered the denunciation he had written to the bishop, and his whole body writhed, as though seized by a sudden, unexpected chill. This memory filled his whole soul with a feeling of crushing shame before himself and before an unseen truth...

Тут вдруг Кунин вспомнил донос, который написал он архиерею, и его всего скорчило, как от невзначай налетевшего холода. Это воспоминание наполнило всю его душу чувством гнетущего стыда перед самим собой и перед невидимой правдой...

So began, and so ended, the sincere effort at useful activity of one of those well-meaning, but altogether too well-fed and unreflecting people.

Так началась и завершилась искренняя потуга к полезной деятельности одного из благонамеренных, но чересчур сытых и не рассуждающих людей.

A Nightmare

Cite this passage

Support this project