Kalkhas
Калхас
Headnote
1 "Kalkhas" (1886) is a short dramatic monologue set entirely backstage in an empty theater after hours. Vasily Vasilyich Svetlovidov, a stout, aging comic actor of fifty-eight still in the costume and grease-paint of the priest Kalkhas (Calchas of the Iliad, a role he has just played at his own benefit performance), wakes alone and drunk in his dressing room, the wine and applause of the evening still fresh around him. Half in terror at the theater’s cavernous darkness and half in a haze of brandy, he wanders onto the empty stage, where he is startled by Nikitushka, the elderly prompter, who sleeps nightly in one of the boxes because he has nowhere else to go. What begins as comic disorientation turns into a raw confession: Svetlovidov pours out to Nikitushka his terror of dying alone, unloved, with no wife or children, and the story of the one woman who loved his acting but refused to marry an actor – the betrayal that first opened his eyes to the emptiness of a public that applauds him yet holds him in contempt.
2 Chekhov later expanded and reworked this piece into the one-act play "Swan Song" ("Лебединая песня," Lebedinaya pesnya, 1887-1889), under which title it is now best known in the theatrical repertoire; the prose original translated here predates that adaptation. The piece belongs to Chekhov’s recurring meditation on the actor’s life as a performance of intimacy without its substance – fame mistaken for love, applause mistaken for being known.
The comic actor Vasily Vasilyich Svetlovidov, a stout, sturdy old man of fifty-eight, woke up and looked about him in surprise. Before him, on either side of a small mirror, two tallow candles were guttering out. Their motionless, sluggish flames dimly lit a small room with painted wooden walls, thick with tobacco smoke and dusk. All around were the traces of a recent meeting of Bacchus and Melpomene – a meeting secret, but riotous and unseemly as vice itself. On the chairs and on the floor lay frock coats, trousers, sheets of newspaper, an overcoat with a gaudy lining, a top hat. On the table reigned a strange, chaotic disorder: empty bottles jostled and mingled with glasses, three wreaths, a gilded cigarette case, a glass-holder, a winning ticket in the second lottery loan with a damp corner, a case with a gold pin. All this rabble was liberally strewn with cigarette butts, ash, small scraps of a torn letter. Svetlovidov himself sat in an armchair, still in the costume of Kalkhas.
Комик Василий Васильич Светловидов, плотный, крепкий старик 58 лет, проснулся и с удивлением поглядел вокруг себя. Перед ним, по обе стороны небольшого зеркала, догорали две стеариновые свечи. Неподвижные, ленивые огни тускло освещали небольшую комнатку с крашеными деревянными стенами, полную табачного дыма и сумерек. Кругом были видны следы недавней встречи Вакха с Мельпоменой, встречи тайной, но бурной и безобразной, как порок. На стульях и на полу валялись сюртуки, брюки, газетные листы, пальто с пестрой подкладкой, цилиндр. На столе царил странный, хаотический беспорядок: тут теснились и мешались пустые бутылки, стаканы, три венка, позолоченный портсигар, подстаканник, выигрышный билет 2-го займа с подмоченным углом, футляр с золотой булавкой. Весь этот сброд был щедро посыпан окурками, пеплом, мелкими клочками разорванного письма. Сам Светловидов сидел в кресле и был в костюме Калхаса.
"Saints alive, I’m in the dressing room!" the comic actor said, looking around. "Well, I never! When on earth did I manage to fall asleep?"
– Матушки мои, я в уборной! – проговорил комик, осматриваясь. – Вот так фунт! Когда же это я успел заснуть?
He listened. The silence was like the grave. The cigarette case and the lottery ticket quickly reminded him that tonight was his benefit performance, that he had had a success, that in every interval he had drunk a great deal of brandy and red wine with his admirers, who had stormed the dressing room.
Он прислушался. Тишина была гробовая. Портсигар и выигрышный билет живо напомнили ему, что сегодня его бенефис, что он имел успех, что в каждом антракте он со своими почитателями, бравшими приступом уборную, много пил коньяку и красного вина.
"When on earth did I fall asleep?" he repeated. "Ah, you old fossil, you old fossil! You old dog, you! So then, you got so pickled you fell asleep sitting up! Bravo!"
– Когда же это я уснул? – повторил он. – Ах, старый хрен, старый хрен! Старая ты собака! Так, значит, налимонился, что сидя уснул! Хвалю!
And the comic actor grew merry. He burst into a drunken, coughing laugh, took up one of the candles, and went out of the dressing room. The stage was dark and empty. From its depths, from the wings, and from the auditorium blew a light but perceptible draft. Little breezes, like spirits, wandered freely about the stage, jostling one another, whirling and playing with the candle flame. The fire trembled, bent this way and that, and threw a feeble light now on the row of doors leading to the dressing rooms, now on the red wing-curtain by which stood a bucket, now on a large frame lying in the middle of the stage.
И комику стало весело. Он разразился пьяным, кашляющим смехом, взял одну свечку и вышел из уборной. Сцена была темна и пуста. Из глубины ее, с боков и из зрительной залы дул легкий, но ощутимый ветер. Ветерки, как духи, свободно гуляли по сцене, толкались друг с другом, кружились и играли с пламенем свечки. Огонь трепетал, изгибался во все стороны и бросал слабый свет то на ряд дверей, ведущих в уборные, то на красную кулису, около которой стояло ведро, то на большую раму, валявшуюся среди сцены.
"A... a... a!" answered the echo.
– А... а... а! – ответило эхо.
The comic actor remembered that Yegorka and Petrushka, on account of the benefit, had each been given three roubles for drink. After such a tip it was hardly likely they had stayed the night in the theater.
Комик вспомнил, что Егорка и Петрушка, по случаю бенефиса, получили от него на водку по три целковых. После такой подачки едва ли они остались ночевать в театре.
The comic actor grunted, sat down on a stool, and set the candle on the floor. His head was heavy and drunken; throughout his whole body the mass of beer, wine, and brandy he had drunk had only just begun to "burn off," and from sleeping in a sitting position he felt weak and limp.
Комик крякнул, сел на табурет и поставил свечу на пол. Голова его была тяжела и пьяна, во всем теле еще только начала "перегорать" выпитая им масса пива, вина и коньяку, а от сна в сидячем положении он ослабел и раскис.
"There’s a squadron bivouacked in my mouth..." he muttered, spitting. "Ah, you shouldn’t drink, you old fool, you shouldn’t! And my back aches, and my head’s splitting, and I’m chilled through... Old age."
– Во рту эскадрон ночует... – проворчал он, сплевывая. – Эх, не надо бы, старый дуралей, пить! Не надо бы! И поясницу ломит, и башка трещит, и знобит всего... Старость.
He looked out in front of him. Barely, just barely, could he make out the prompter’s box, the boxes with their brass letters, and the music stands of the orchestra; the whole auditorium seemed a black, bottomless pit, a gaping maw out of which stared a cold, forbidding darkness... Ordinarily modest and cozy, now, at night, it seemed boundlessly deep, desolate as the grave, and soulless... The comic actor looked at the darkness, then at the candle, and went on grumbling:
Он поглядел вперед себя... Еле-еле были видны только суфлерская будка, литерные ложи да пюпитры из оркестра, вся же зрительная зала представлялась черной, бездонной ямой, зияющей пастью, из которой глядела холодная, суровая тьма... Обыкновенно скромная и уютная, теперь, ночью, казалась она безгранично глубокой, пустынной, как могила, и бездушной... Комик поглядел на тьму, потом на свечку и продолжал ворчать:
"Yes, old age... However you dodge it, however bold a face you put on and play the fool, at fifty-eight – it’s all up! Life, my respects to you! Well now, Vasinka... And yet I’ve served on the stage for thirty-five years, and it seems I’m seeing the theater at night for the first time in my life... A curious thing, by God... Yes, the first time! It’s eerie, devil take it... Yegorka!" he shouted, getting up. "Yegorka!"
– Да, старость... Как ни финти, как ни храбрись и ни ломай дурака, а уж 58 лет – тю-тю! Жизнь-то уж – мое почтение! Н-да-с, Васинька... Однако служил я на сцене 35 лет, а театр вижу ночью, кажется, только в первый раз... Курьезная материя, ей-богу... Да, в первый раз! Жутко, чёрт возьми... Егорка! – крикнул он, поднимаясь. – Егорка!
"A... a... a?" answered the echo.
– А... а... а? – ответило эхо.
And at the same moment as the echo, somewhere far off, as though from the very depths of the gaping maw, the bells struck for early matins. Kalkhas crossed himself.
И одновременно с эхо где-то далеко, словно в самой глубине зияющей пасти, ударили к заутрене. Калхас перекрестился.
"Petrushka!" he shouted. "Where are you, devils? Lord, why am I calling on the unclean one? Drop those words, drop the drink – you’re an old man now, it’s time to think of dying! At fifty-eight people go to matins, they prepare for death, and you... oh Lord!"
– Петрушка! – крикнул он. – Где вы, черти? Господи, что ж это я нечистого поминаю? Брось ты эти слова, брось ты пить, ведь уж стар, околевать пора! В 58 лет люди к заутрене ходят, к смерти готовятся, а ты... о господи!
"Lord have mercy, how eerie it is!" he muttered. "Why, if a man sat here all night like this, he could die of fright. This is just the place to summon spirits!"
– Господи помилуй, как жутко! – проворчал он. – Ведь эдак, ежели всю ночь просидеть здесь, так со страха помереть можно. Вот где самое настоящее место духов вызывать!
At the word "spirits" he grew still more frightened... The wandering breezes and the flickering of patches of light stirred and goaded his imagination to the utmost degree... The comic actor seemed to shrink into himself, grew haggard, and, bending down for the candle, cast one last, childishly frightened glance at the dark pit. His face, disfigured by the greasepaint, was blank and almost witless. Without reaching the candle, he suddenly sprang up and fixed a motionless stare on the darkness. He stood thus in silence for half a minute, then, seized by an extraordinary terror, clutched his head and stamped his feet...
При слове "духов" ему стало еще страшнее... Гуляющие ветерки и мельканье световых пятен возбуждали и подзадоривали воображение до крайней степени... Комик как-то съежился, осунулся и, нагибаясь за свечкой, в последний раз с детским страхом покосился на темную яму. Лицо его, обезображенное гримом, было тупо и почти бессмысленно. Не дотянувшись до свечи, вдруг он вскочил и уставил неподвижный взгляд на потемки. Полминуты простоял он молча, потом, охваченный необычайным ужасом, схватил себя за голову и затопал ногами...
"Who’s there?" he cried in a sharp voice, not his own. "Who’s there?"
– Кто ты? – крикнул он резким, не своим голосом. – Кто ты?
In one of the boxes stood a white human figure. When the light fell upon it, one could make out arms, a head, and even a white beard.
В одной из литерных лож стояла белая человеческая фигура. Когда свет падал в ее сторону, то можно было различить руки, голову и даже белую бороду.
"Who’s there?" the comic actor repeated in a desperate voice. The white figure swung one leg over the box rail and jumped down into the orchestra, then noiselessly, like a shadow, made its way toward the footlights.
– Кто ты? – повторил отчаянным голосом комик. Белая фигура перевесила одну ногу через барьер ложи и прыгнула в оркестр, потом бесшумно, как тень, направилась к рампе.
"It’s me, sir!" it said, climbing up onto the stage.
– Это я-с! – проговорила она, полезая на сцену.
"Who?" cried Kalkhas, backing away.
– Кто? – крикнул Калхас, пятясь назад.
"It’s me... me, sir, Nikita Ivanych... the prompter, sir. Don’t trouble yourself."
– Я... я-с, Никита Иваныч... суфлер-с. Не извольте беспокоиться.
The comic actor, trembling and half out of his mind with fright, sank exhausted onto the stool and hung his head.
Комик, дрожащий и обезумевший от страха, опустился в изнеможении на табурет и поник головою.
"It’s me, sir!" said a tall, sinewy man, bald, with a gray beard, in nothing but his underclothes and barefoot, coming toward him. "It’s me, sir! The prompter, sir."
– Это я-с! – говорил, подходя к нему, высокий жилистый человек, лысый, с седой бородой, в одном нижнем белье и босой. – Это я-с! Суфлер-с.
"My God..." the comic actor got out, passing a hand over his brow and breathing heavily. "Is it you, Nikitushka? Wh-why are you here?"
– Боже мой... – выговорил комик, проводя ладонью по лбу и тяжело дыша. – Это ты, Никитушка? За... зачем ты здесь?
"I sleep here, sir, in the box. There’s nowhere else to sleep... Only don’t you tell Alexey Fomich, sir."
– Я здесь ночую-с в литерной ложе. Больше негде ночевать... Только вы не говорите Алексею Фомичу-с.
"You, Nikitushka..." muttered the exhausted Kalkhas, stretching out a trembling hand to him. "My God, my God!... Called out sixteen times, given three wreaths and any number of things... everyone was in raptures, but not one of them woke the drunken old man or drove him home. I’m an old man, Nikitushka. I’m fifty-eight. I’m sick! My feeble spirit languishes."
– Ты, Никитушка... – бормотал обессилевший Калхас, протягивая к нему дрожащую руку. – Боже мой, боже мой!.. Вызывали шестнадцать раз, поднесли три венка и много вещей... все в восторге были, но ни один не разбудил пьяного старика и не свез его домой. Я старик, Никитушка. Мне 58 лет. Болен! Томится слабый дух мой.
Kalkhas reached toward the prompter and, trembling all over, clung to his hand.
Калхас потянулся к суфлеру и, весь дрожа, припал к его руке.
"Don’t go, Nikitushka..." he muttered, as if in delirium. "Old, feeble, it’s time to die... I’m frightened!"
– Не уходи, Никитушка... – бормотал он, как в бреду. – Стар, немощен, помирать надо... Страшно!
"It’s time you were home, Vasily Vasilyich, sir!" Nikitushka said tenderly.
– Вам, Василий Васильич, домой пора-с! – сказал нежно Никитушка.
"I won’t go. I have no home! No, no!"
– Не пойду. Нет у меня дома! Нет, нет!
"Lord Jesus! Have you forgotten where you live?"
– Господи Иисусе! Уж и забыли, где живете?
"I don’t want to go there, I don’t want to..." muttered the comic actor in a kind of frenzy. "There I’m alone... I have no one, Nikitushka, no kin, no old wife, no children... Alone, like the wind in the field... I’ll die, and there’ll be no one to remember me."
– Не хочу туда, не хочу... – бормотал комик в каком-то исступлении. – Там я один... никого у меня нет, Никитушка, ни родных, ни старухи, ни деток... Один, как ветер в поле... Помру, и некому будет помянуть.
The trembling passed from the comic actor to Nikitushka as well... The drunken, agitated old man clutched at his hand, convulsively squeezed it, and smeared it with a mixture of greasepaint and tears. Nikitushka shivered with cold and hunched his shoulders.
Дрожь от комика сообщилась и Никитушке... Пьяный, возбужденный старик трепал его руку, судорожно сжимал ее и пачкал смесью грима со слезами. Никитушка ежился от холода и пожимал плечами.
"I’m frightened, alone..." muttered Kalkhas. "No one to caress me, comfort me, put me drunk to bed. Whose am I? Who needs me? Who loves me? No one loves me, Nikitushka!"
– Страшно мне одному... – бормотал Калхас. – Некому меня приласкать, утешить, пьяного в постель положить. Чей я? Кому я нужен? Кто меня любит? Никто меня не любит, Никитушка!
"The public loves you, Vasily Vasilyich!"
– Публика вас любит, Василий Васильич!
"The public has gone home and is asleep... No, no one needs me, no one loves me... No wife, no children."
– Публика ушла и спит... Нет, никому я не нужен, никто меня не любит... Ни жены у меня, ни детей.
"Well now, what’s there to grieve over!"
– Эва, о чем горюете!
"But I’m a man, a living man... I’m a nobleman, Nikitushka, of good family... Before I fell into this pit, I served in the army, in the artillery. What a fine fellow I was, handsome, hot-blooded, bold... And then what an actor I was, my God, my God! And where has it all gone, where is that time now?"
– Ведь я человек, живой... Я дворянин, Никитушка, хорошего рода... Пока в эту яму не попал, на военной служил, в артиллерии. Молодец какой был, красавец, горячий, смелый... Потом актер какой я был, боже мой, боже мой! И куда всё это девалось, где оно, то время?
Holding the prompter’s hand, the comic actor raised himself up and blinked his eyes as though he had come out of the darkness into a brightly lit room. Down his cheeks, leaving streaked trails in the greasepaint, rolled great tears...
Держась за руку суфлера, комик приподнялся и замигал глазами так, как будто из потемок попал в сильно освещенную комнату. По щекам его, оставляя полосатые следы на гриме, текли крупные слезы...
"What a time it was!" he went on raving. "I looked at this pit tonight and remembered everything... everything! This pit has devoured thirty-five years of my life, and what a life, Nikitushka! I look at it now and see it all down to the last little detail, as clearly as I see your face!... I remember, when I was a young actor, when I was just coming into my full ardor, a certain woman fell in love with me for my acting... Graceful, slender as a poplar, young, innocent, clever, ardent as a summer dawn! I believed that even if there were no sun in the sky, the earth would still be bright, for no night could withstand her beauty!"
– Время какое было! – продолжал он бредить. – Поглядел нынче на эту яму и всё вспомнил... всё! Яма-то эта съела у меня 35 лет жизни, и какой жизни, Никитушка! Гляжу на нее сейчас и вижу всё до последней черточки, как твое лицо!.. Помню, когда был молодым актером, когда только что начинал в самый пыл входить, полюбила меня одна за мою игру... Изящна, стройна, как тополь, молода, невинна, умна, пламенна, как летняя заря! Я верил, что не будь на небе солнца, то на земле было бы всё-таки светло, так как перед красотой ее не могла бы устоять никакая ночь!
Kalkhas spoke with fervor, shaking his head and his hand... Before him, in nothing but his underclothes, stood barefoot Nikitushka, listening. Darkness enveloped them both, feebly dispelled by the guttering candle. It was a strange, extraordinary scene, the like of which no theater in the world had ever known, and the only spectator was the soulless, black pit...
Калхас говорил с жаром, потрясая головой и рукой... Перед ним в одном нижнем белье стоял босой Никитушка и слушал. Обоих окутывали потемки, слабо разгоняемые бессильной свечкой. Это была странная, необычайная сцена, подобной которой не знал ни один театр в свете, и зрителем была только бездушная, черная яма...
"She loved me," Kalkhas went on, gasping for breath. "And then what? I remember, I stand before her, just as I’m standing before you now... She was more beautiful that time than ever, and looked at me in such a way that I shall not forget those eyes even in the grave! Tenderness, velvet, the glow of youth, depth! Rapturous, happy, I fall before her on my knees, I beg for happiness..."
– Она меня любила, – продолжал Калхас, задыхаясь. – И что же? Помню, стою я перед нею, как сейчас перед тобой... Прекрасна была в этот раз, как никогда, глядела на меня так, что не забыть мне этих глаз в самой могиле! Ласка, бархат, блеск молодости, глубина! Упоенный, счастливый, падаю перед ней на колени, прошу счастья...
The comic actor caught his breath and went on in a sinking voice:
Комик перевел дух и упавшим голосом продолжал:
"And she says: give up the stage! Do you understand? She could love an actor, but be his wife – never! I remember, that very day I was performing... The role was a vile, buffoonish one... I acted, while inside myself there were cats and snakes... I didn’t give up the stage, no, but from that day my eyes were opened!... I understood that I was a slave, a plaything of other people’s idleness, that there was no such thing as sacred art, that it was all delusion and deceit. I understood the public! From that day I no longer believed in applause, or wreaths, or raptures! Yes, brother! He applauds me, he buys my photograph for a rouble, but all the same I am alien to him, I am dirt to him, almost a kept woman! Out of vanity he seeks my acquaintance, but he would never demean himself so far as to give me his sister, his daughter, in marriage! I don’t believe in him, I hate him, and he is a stranger to me!"
– А она говорит: оставьте сцену! Понимаешь? Она могла любить актера, но быть его женою – никогда! Помню, в тот день играл я... Роль была подлая, шутовская... Я играл, а у самого в душе кошки и змеи... Сцены не бросил, нет, но тогда уже глаза открылись!.. Понял я, что я раб, игрушка чужой праздности, что никакого святого искусства нет, что всё бред и обман. Понял я публику! С тех пор не верил я ни аплодисментам, ни венкам, ни восторгам! Да, брат! Он аплодирует мне, покупает за целковый мою фотографию, но, тем не менее, я чужд для него, я для него грязь, почти кокотка! Он тщеславия ради ищет знакомства со мной, но не унизит себя до того, чтоб отдать мне в жены свою сестру, дочь! Не верю я ему, ненавижу, и он мне чужд!
"It’s time you were home, sir," the prompter said timidly.
– Домой вам пора-с, – робко проговорил суфлер.
"I understand them perfectly!" cried Kalkhas, shaking his fists at the black pit. "I understood it even then!... While still young I saw the light and beheld the truth... And that enlightenment cost me dear, Nikitushka. After that affair, after that girl, I began to drift aimlessly, to live carelessly, without looking ahead... I played the fool, I jeered, I corrupted minds... I debased and broke my own tongue, I lost the image and likeness of a man... Akh! This pit has devoured me! I never felt it before, but today... when I woke and looked back, there behind me were fifty-eight years! Only now have I seen old age! The song is sung!"
– Понимаю я их отлично! – крикнул Калхас, грозя черной яме кулаками. – Тогда же еще понял!.. Еще молодым прозрел и увидел истину... И дорого мне это прозрение стоило, Никитушка. Стал я после той истории... после той девицы-то стал я без толку шататься, жить зря, не глядя вперед... Разыгрывал шутов, зубоскалил, развращал умы... опошлил и изломал свой язык, потерял образ и подобие... Эххх! Сожрала меня эта яма! Не чувствовал раньше, но сегодня... когда проснулся, поглядел назад, а за мной – 58 лет! Только сейчас увидел старость! Спета песня!
Kalkhas still trembled and gasped for breath... When, a little later, Nikitushka led him off to the dressing room and began to undress him, he collapsed entirely and went limp, but did not stop muttering and weeping.
Калхас всё еще дрожал и задыхался... Когда, немного погодя, Никитушка увел его в уборную и стал раздевать, он совсем опустился и раскис, но не перестал бормотать и плакать.