Good People
Хорошие люди
Headnote
1 "Good People" (1886) portrays the slow estrangement of a brother and sister who share an apartment but come to inhabit entirely different moral worlds. Vladimir Semyonych is a minor Moscow newspaper critic, vain, comfortable, and utterly persuaded of his own importance as a literary man. His sister Vera, a physician who abandoned medicine after surviving her young husband’s death and her own attempted suicide, drifts into a private, unworldly conviction: that resistance to evil – even evil done to oneself – has no moral justification. The story traces, in a series of quiet late-night conversations, how her Tolstoyan turn toward non-resistance dismantles their old intimacy, until she leaves abruptly to vaccinate peasants in the provinces and is never seen again.
2 The story is Chekhov’s characteristically oblique engagement with the "non-resistance to evil" (neprotivlenie zlu) debate that swept Russian educated society in the 1880s in the wake of Tolstoy’s late religious writings – visible here in the topical references to giving up servants, meat, and "carnal love," and in Vera’s citation of the gospel scene of Christ driving the money-changers from the temple. Chekhov satirizes both sides without fully endorsing either: Vladimir’s professional vanity and performative "authorial feeling" are drawn with gentle mockery, but Vera’s newfound piety is shown as equally self-enclosed, arriving at the cost of the one relationship that had given her life warmth. The title is ironic – neither sibling behaves badly by ordinary lights, and that is precisely the point: decent, "good" people can grow silently unable to reach one another. The story ends, in a manner typical of Chekhov, on a note of quiet erasure: Vladimir dies forgotten, his grave untended, and no one troubles to remember him.
There once lived in Moscow a certain Vladimir Semyonych Lyadovsky. He had graduated from the university with a degree in law, and served in the audit office of some railway or other, but if you asked him what he did, then through his golden pince-nez his large, shining eyes would look at you openly and clearly, and a soft, velvety, lisping baritone would answer:
Жил-был в Москве Владимир Семеныч Лядовский. Он кончил курс в университете по юридическому факультету, служил в контроле какой-то железной дороги, но если бы вы спросили его, чем он занимается, то сквозь золотое pince-nez открыто и ясно поглядели бы на вас большие блестящие глаза и тихий, бархатный, шепелявящий баритон ответил бы вам:
"I am engaged in literature!"
– Я занимаюсь литературой!
After finishing his course at the university, Vladimir Semyonych had placed a theatrical notice in a newspaper. From the notice he moved on to the bibliography section, and a year later he was already conducting a weekly critical feuilleton in the paper. But it would be wrong to conclude from such a beginning that he was a dilettante, that his writing had some accidental, passing character. When I saw his neat, lean figure, his high forehead and long mane of hair, when I listened to his talk, it always seemed to me that his writing, regardless of what and how he wrote, was organic to him, like the beating of his heart, and that even in his mother’s womb his whole program had already sat, fully formed, in his brain. Even in his walk, his gesticulation, in the manner in which he flicked the ash from his cigarette, I could read this entire program from A to izhitsa, with all its bustle, its tedium, and its propriety. The writer in him showed through when, with an inspired face, he laid a wreath on the coffin of some celebrity, or with a solemn, weighty expression collected signatures for an address; his passion for making the acquaintance of well-known literary men, his ability to find talent even where none existed, his perpetual enthusiasm, his pulse of a hundred and twenty a minute, his ignorance of life, that purely feminine agitation with which he bustled about at concerts and literary evenings held for the benefit of poor students, his fondness for the young – all this would have earned him the reputation of "a writer" even had he never written a single feuilleton.
После окончания курса в университете Владимир Семеныч поместил в одной газете театральную заметку. С заметки перешел он к библиографическому отделу, а год спустя уже вел в газете еженедельный критический фельетон. Но из такого начала не следует, что он был дилетант, что его писательство имело случайный, преходящий характер. Когда я видел его чистенькую, худощавую фигурку, большой лоб и длинную гриву, когда вслушивался в его речи, то мне всякий раз казалось, что его писательство, независимо от того, что и как он пишет, свойственно ему органически, как биение сердца, и что еще во чреве матери в его мозгу сидела наростом вся его программа. Даже в его походке, жестикуляции, в манере сбрасывать с папиросы пепел я читал всю эту программу от а до ижицы, со всей ее шумихой, скукой и порядочностью. В нем был виден пишущий, когда с вдохновенным лицом возлагал он венок на гроб какой-нибудь знаменитости или с важным, торжественным выражением собирал подписи для адреса; его страсть знакомиться с известными литераторами, способность находить таланты даже там, где их нет, постоянная восторженность, пульс 120 в минуту, незнание жизни, та чисто женская взбудораженность, с какою он хлопотал на концертах и литературных вечерах в пользу учащейся молодежи, тяготение к молодежи – всё это создало бы ему репутацию "пишущего", если бы даже он и не писал своих фельетонов.
He was the sort of writer to whom it suited very well to say, "There are few of us!" or, "What is life without struggle? Onward!" – though he had never struggled with anyone, nor ever gone forward. Nor did it ring false when he began to hold forth on ideals. Every university anniversary, every Tatiana’s Day, he would get thoroughly drunk, join in an off-key "Gaudeamus," and at such moments his beaming, perspiring face seemed to say: "Look, I am drunk, I am having a spree!" But even this suited him.
Это пишущий, к которому очень шло, когда он говорил: "Нас немного!" или: "Что за жизнь без борьбы? Вперед!", хотя он ни с кем никогда не боролся и никогда не шел вперед. Не выходило также приторно, когда он начинал толковать об идеалах. В каждую университетскую годовщину, в Татьянин день, он напивался пьян, подтягивал не в тон "Gaudeamus", и в это время его сияющее, вспотевшее лицо как бы говорило: "Глядите, я пьян, я кучу!" Но и это шло к нему.
Vladimir Semyonych believed sincerely in his right to write and in his program; he knew no doubts and was, apparently, very well pleased with himself. Only one thing grieved him, namely: the newspaper he worked for had few subscribers and no solid reputation. But Vladimir Semyonych believed that sooner or later he would manage to attach himself to a thick journal, where he would spread his wings and show what he was made of – and his small grief grew pale beside his bright hopes.
Владимир Семеныч искренно веровал в свое право писать и в свою программу, не знал никаких сомнений и, по-видимому, был очень доволен собой. Одно только печалило его, а именно: у газеты, в которой он работал, было мало подписчиков и не было солидной репутации. Но Владимир Семеныч веровал, что рано или поздно ему удастся пристроиться в толстом журнале, где он развернется и покажет себя, – и его маленькая печаль бледнела в виду ярких надежд.
Visiting this amiable man, I came to know his sister, a woman doctor named Vera Semyonovna. From the very first glance this woman struck me by her exhausted, deeply unwell appearance. She was young, well built, with regular, somewhat coarse features, but, compared with her mobile, elegant, and talkative brother, she seemed angular, listless, untidy, and sullen. Her movements, her smiles, and her words all bore something forced, cold, apathetic about them, and she was not liked; people considered her proud and dull.
Бывая у этого милого человека, я познакомился с его родной сестрой, женщиной-врачом Верой Семеновной. С первого же взгляда эта женщина поразила меня своим утомленным, крайне болезненным видом. Она была молода, хорошо сложена, с правильным, несколько грубоватым лицом, но, в сравнении с подвижным, изящным и болтливым братом, казалась угловатой, вялой, неряшливой и угрюмой. Ее движения, улыбки и слова носили в себе что-то вымученное, холодное, апатичное, и она не нравилась, ее считали гордой, недалекой.
In actual fact, it seems to me, she was resting.
На самом же деле, мне кажется, она отдыхала.
"My dear friend," her brother would often say to me, sighing and tossing back his hair with a handsome, writerly gesture, "never judge by appearances! Look at this book here: it has long since been read, it has grown stiff and tattered, it lies in the dust like a useless thing – but open it, and it will make you turn pale and weep. My sister is like that book. Lift the cover, look into her soul, and horror will seize you. In the space of some three months, Vera lived through enough to fill an entire human life!"
– Милый друг мой, – часто говорил мне ее брат, вздыхая и красивым писательским жестом откидывая назад волосы, – никогда не судите по наружности! Поглядите вы на эту книгу: она давно уже прочтена, закорузла, растрепана, валяется в пыли, как ненужная вещь, но раскройте ее, и она заставит вас побледнеть и заплакать. Моя сестра похожа на эту книгу. Приподнимите переплет, загляните в душу, и вас охватит ужас. В какие-нибудь три месяца Вера перенесла, сколько хватило бы на всю человеческую жизнь!
Vladimir Semyonych would glance around, take me by the sleeve, and begin to whisper:
Владимир Семеныч оглядывался, брал меня за рукав и начинал шептать:
"You know, having finished her course, she married an architect for love. A whole drama! The young couple had barely managed to live together a month when the husband – pfft! – died of typhus. But that is not all. She herself caught typhus from her husband, and when, having recovered, she learned that her Ivan was dead, she took a large dose of morphine. Had it not been for the efforts of her friends, my Vera would already be in paradise. Listen – isn’t that a drama? And isn’t my sister just like an ingenue who has already played out all five acts of her life? Let the public watch its vaudeville, but the ingenue must go home and rest."
– Вы знаете, кончив курс, она вышла замуж по любви за одного архитектора. Целая драма! Едва успели молодые прожить месяц, как муж – фюйть! – умирает от тифа. Но это не всё. Она сама заражается от мужа тифом и когда, выздоровев, узнает, что ее Иван умер, принимает хорошую дозу морфия. Если бы не энергия подруг, то моя Вера была бы уже в раю. Послушайте, разве это не драма? И разве моя сестра не похожа на ingenue, которая уже сыграла все пять действий своей жизни? Пусть публика глядит водевиль, но ingenue должна ехать домой отдыхать.
Vera Semyonovna, having lived through those three unhappy months, settled with her brother. Practical medicine was not to her taste; it did not satisfy her and wearied her; nor did she give the impression of one who knew her business, and I never once heard her speak of anything connected with her science.
Вера Семеновна, пережив три несчастных месяца, поселилась у брата. Практическая медицина была не по ней, не удовлетворяла и утомляла ее; да она и не производила впечатления знающей, и я ни разу не слышал, чтобы она говорила о чем-нибудь имеющем отношение к ее науке.
She abandoned medicine and, in idleness and silence, like a prisoner, head bowed and hands folded in her lap, listlessly and colorlessly lived out her youth. The one thing to which she was not indifferent, the one thing that lightened somewhat the twilight of her existence, was the presence near her of her brother, whom she loved. She loved him himself, his program, she revered his feuilletons, and when she was asked what her brother did, she would answer in a hushed voice, as though afraid of waking him or disturbing him: "He writes!..." Usually, when he wrote, she sat beside him and never took her eyes off his writing hand. At such moments she resembled a sick animal warming itself in the sun...
Она оставила медицину и в безделье и молчании, точно заключенная, поникнув головой и опустив руки, лениво и бесцветно доживала свою молодость. Единственное, к чему она еще не относилась равнодушно и что немного проясняло ее жизненные сумерки, было присутствие около нее брата, которого она любила. Она любила его самого, его программу, благоговела перед его фельетонами, и когда ее спрашивали, чем занимается ее брат, она тихим голосом, точно боясь разбудить или помешать, отвечала: "Он пишет!.." Обыкновенно, когда он писал, она сидела возле и не сводила глаз с его пишущей руки. В это время она походила на больное животное, греющееся на солнце...
One winter evening Vladimir Semyonych sat at his desk writing a critical feuilleton for the paper; Vera Semyonovna sat beside him, as was her custom, watching his writing hand. The critic wrote quickly, without corrections or pauses. His pen scratched and squeaked. On the table, near his writing hand, lay open a thick journal, its pages only just cut.
В один из зимних вечеров Владимир Семеныч сидел у себя за столом и писал для газеты критический фельетон, возле сидела Вера Семеновна и по обыкновению глядела на его пишущую руку. Критик писал быстро, без помарок и остановок. Перо поскрипывало и взвизгивало. На столе около пишущей руки лежала раскрытая, только что обрезанная книжка толстого журнала.
In it was a story of peasant life, signed with two initials. Vladimir Semyonych was in raptures. He found that the author handled the form of the narrative beautifully, that in his descriptions of nature he recalled Turgenev, that he was sincere and knew peasant life to perfection. The critic himself was acquainted with that life only through books and hearsay, but feeling and inner conviction compelled him to believe the story. He predicted a brilliant future for the author, assured him that he awaited the conclusion of the story with great impatience, and so on.
Там был рассказ из крестьянской жизни, подписанный двумя буквами. Владимир Семеныч был в восторге. Он находил, что автор прекрасно справляется с формой изложения, в описаниях природы напоминает Тургенева, искренен и знает превосходно крестьянскую жизнь. Сам критик был знаком с этой жизнью только по книгам и понаслышке, но чувство и внутреннее убеждение заставляли его верить рассказу. Он предсказывал автору блестящую будущность, уверял его, что ждет окончания рассказа с большим нетерпением и проч.
"A splendid story!" he pronounced, leaning back in his chair and closing his eyes with pleasure. "The idea is of the highest degree sympathetic!"
– Прекрасный рассказ! – проговорил он, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза от удовольствия. – Идея в высшей степени симпатичная!
Vera Semyonovna looked at him, yawned loudly, and suddenly asked an unexpected question. In general, in the evenings she had a habit of yawning nervously and asking short, abrupt questions that were not always to the point.
Вера Семеновна поглядела на него, громко зевнула и вдруг задала неожиданный вопрос. Вообще вечерами она имела привычку нервно зевать и задавать короткие, отрывистые вопросы, не всегда шедшие к делу.
"Volodya," she asked, "what does non-resistance to evil mean?"
– Володя, – спросила она, – что значит непротивление злу?
"Non-resistance to evil?" her brother repeated, opening his eyes.
– Непротивление злу? – переспросил брат, открывая глаза.
"Yes. How do you understand it?"
– Да. Как ты его понимаешь?
"You see, my dear, imagine that thieves or robbers attack you and wish to rob you, and you, instead of..."
– Видишь ли, милая, представь, что на тебя нападают воры или разбойники и хотят тебя ограбить, а ты вместо того, чтобы...
"No, give me a logical definition."
– Нет, ты дай логическое определение.
"A logical definition? Hm!... Well, what of it?" Vladimir Semyonych faltered. "Non- resistance to evil expresses an indifferent attitude toward everything that, in the moral sphere, is called evil."
– Логическое определение? Гм!.. Ну, что ж? – замялся Владимир Семеныч. – Непротивление злу выражает безучастное отношение ко всему, что в сфере нравственного именуется злом.
Having said this, Vladimir Semyonych bent over the table and set to work on a novella. In this novella, written by a woman, was depicted the burden of the illicit position of a society lady living under one roof with her lover and her illegitimate child. Vladimir Semyonych was pleased both with the sympathetic idea and with the plot and its execution. Recounting the content of the novella in brief, he chose the best passages and added to them of his own accord: "Is it not true how faithful all this is to reality, how full of life and how picturesque! The author is not merely a narrator-artist, but also a subtle psychologist, capable of peering into the souls of his characters. Take, for instance, this vivid depiction of the heroine’s state of mind during her meeting with her husband," and so on.
Сказавши это, Владимир Семеныч нагнулся к столу и принялся за повесть. В этой повести, написанной женщиною, изображалась тягость нелегального положения светской дамы, живущей под одной крышей с любовником и со своим незаконнорожденным ребенком. Владимир Семеныч был доволен и симпатичной идеей, и фабулой, и исполнением. Передавая вкратце содержание повести, он выбирал лучшие места и прибавлял к ним от себя: "Не правда ли, как всё это верно действительности, как жизненно и картинно! Автор не только повествователь-художник, но он также и тонкий психолог, умеющий вглядываться в душу своих персонажей. Для примера возьмем хоть это рельефное описание душевного состояния героини во время встречи ее с мужем" и т. д.
"Volodya!" Vera Semyonovna interrupted his critical effusions. "A strange thought has occupied me since yesterday. I keep thinking: what would become of us if human life were built on the principles of non-resistance to evil?"
– Володя! – перебила Вера Семеновна его критические излияния. – Странная мысль занимает меня со вчерашнего дня. Я всё думаю: что мы изображали бы из себя, если бы жизнь человеческая была построена на началах непротивления злу?
"In all likelihood, nothing. Non-resistance to evil would give complete freedom to the criminal will, and from that, to say nothing of civilization, not one stone would be left upon another on the earth."
– По всей вероятности, ничего. Непротивление злу дало бы полную свободу преступной воле, а от этого, не говоря уж о цивилизации, на земле не осталось бы камня на камне.
"And what would remain?"
– А что же бы осталось?
"Bashi-bazouks and houses of ill repute. In my next feuilleton I shall say a word or two about this, perhaps. Thank you for reminding me."
– Башибузуки и дома терпимости. В следующем фельетоне я поговорю насчет этого, пожалуй. Спасибо, что напомнила.
And my friend kept his promise within the week. It was just the time – the eighties – when in our society and in the press people had begun to talk of non-resistance to evil, of the right to judge, to punish, to wage war, when certain persons among us had taken to doing without servants, had gone off to the country to plow the land, had renounced meat and carnal love.
И мой приятель через неделю сдержал свое обещание. Это было как раз время – восьмидесятые годы, когда у нас в обществе и печати заговорили о непротивлении злу, о праве судить, наказывать, воевать, когда кое-кто из нашей среды стал обходиться без прислуги, уходил в деревню пахать, отказывался от мясной пищи и плотской любви.
Having read her brother’s feuilleton, Vera Semyonovna thought a moment and gave a barely perceptible shrug of her shoulders.
Прочитав фельетон брата, Вера Семеновна подумала и едва заметно пожала плечами.
"Very nice!" she said. "But still there is much I do not understand. For instance, in Leskov’s Cathedral Folk there is an odd kitchen-gardener who sows a share for everyone – for buyers, for beggars, and for those who might wish to steal. Is he acting sensibly?"
– Очень мило! – сказала она. – Но всё же я еще многого не понимаю. Например, в "Соборянах" Лескова есть один чудак-огородник, который сеет на долю всех: покупателей, нищих и тех, кто захочет украсть. Разумно он поступает?
By his sister’s expression and tone, Vladimir Semyonych understood that his feuilleton had not pleased her, and, almost for the first time in his life, his authorial feeling stirred within him. Not without irritation he answered:
По выражению лица и по тону сестры Владимир Семеныч понял, что его фельетон не понравился ей, и чуть ли не первый раз в жизни в нем вздрогнуло его авторское чувство. Не без раздражения он ответил:
"Theft is an immoral phenomenon. To sow a share for thieves is to acknowledge the thieves’ right to exist. What would you say if I, in opening a newspaper and dividing it into sections, kept in mind, besides honest ideas, a section for blackmail as well? For by that gardener’s logic I ought to set aside space also for blackmailers, for scoundrels of thought! Well?"
– Кража – явление безнравственное. Сеять на долю воров значит признавать за ворами право на их существование. Что бы ты сказала, если бы я, открывая газету и планируя ее на отделы, кроме честных идей имел бы в виду еще и шантаж? Ведь по логике этого огородника я должен уделить место также и шантажистам, подлецам мысли! Да?
Vera Semyonovna made no answer. She rose from the table, drifted listlessly to the divan, and lay down.
Вера Семеновна ничего не ответила. Она встала из-за стола, лениво поплелась к дивану и легла.
"I don’t know, I know nothing!" she said musingly. "You are probably right, but it seems to me, I feel, that there is some falseness in our struggle against evil, as though something were left unsaid or hidden. God knows, perhaps our methods of resisting evil belong among those prejudices which have taken root in us so deeply that we are no longer able to part with them, and therefore can no longer judge them rightly."
– Не знаю, ничего не знаю! – сказала она в раздумье. – Ты, вероятно, прав, но мне кажется, я так чувствую, что в нашей борьбе со злом есть какая-то фальшь, точно что-то недосказано или скрыто. Бог знает, быть может, наши приемы в противлении злу принадлежат к числу предрассудков, которые вкоренились в нас так глубоко, что мы уже не в силах расстаться с ними и потому уже не можем судить о них правильно.
"That is, how do you mean?"
– То есть как же это?
"I don’t know how to explain it to you. Perhaps a man is mistaken in thinking he is obliged and has the right to struggle against evil, just as he is mistaken in thinking, say, that the heart is shaped like the ace of hearts. It may very well be that in the struggle against evil we have the right to act not by force, but by that which is the opposite of force – that is, if, for example, you wish that this picture of yours not be stolen, you should not lock it away, but give it..."
– Я не знаю, как тебе объяснить. Быть может, человек ошибается, думая, что он обязан и имеет право бороться со злом, так же, как ошибается, думая, например, что сердце имеет вид червонного туза. Очень может быть, что в борьбе со злом мы имеем право действовать не силой, а тем, что противоположно силе, то есть, если ты, например, хочешь, чтобы у тебя не украли этой картины, то не запирай ее, а отдай...
"Clever, very clever! If I wish to marry a rich merchant’s widow, then, to prevent me from committing this vileness, the widow ought to hasten to marry me herself!"
– Умно, очень умно! Если я хочу жениться на богатой купчихе, то, чтобы помешать мне сделать эту подлость, купчиха должна поспешить сама выйти за меня замуж!
Brother and sister talked until midnight, understanding nothing of one another. Had a stranger overheard them, he would scarcely have understood what the one wanted, or what the other wanted.
До полуночи беседовали брат и сестра, не понимая друг друга. Если бы посторонний человек подслушал их, то едва ли бы понял, чего хочет один и чего хочет другая.
In the evenings brother and sister usually stayed at home. They had no acquaintance among family households, nor did they feel any need of society; they went to the theater only for new plays – such being then the custom among writing folk – and did not attend concerts, for they cared nothing for music...
Вечерами брат и сестра обыкновенно сидели дома. Знакомых семейных домов у них не было, да они и не чувствовали потребности в знакомствах, в театр ходили только на новые пьесы, – таков был тогда обычай у пишущих, – на концертах не бывали, потому что не любили музыки...
"Think as you please," Vera Semyonovna said the next day, "but for me the question is already partly settled. I am deeply convinced that I have no grounds whatsoever for resisting evil directed against me personally. Should someone wish to kill me? Let them. My defending myself will not make the murderer any better. Now it remains for me only to decide the second half of the question: how ought I to regard evil directed against my neighbors?"
– Ты как хочешь думай, – сказала на другой день Вера Семеновна, – но для меня вопрос уже отчасти решен. Глубоко я убеждена, что противиться злу, направленному против меня лично, я не имею никакого основания. Захотят убить меня? Пусть. Оттого, что я буду защищаться, убийца не станет лучше. Теперь для меня остается только решить вторую половину вопроса: как я должна относиться к злу, направленному против моих ближних?
"Vera, don’t go out of your mind!" said Vladimir Semyonych, and laughed. "Non-resistance is becoming, I see, your idee-fixe!"
– Вера, ты не взбесись! – сказал Владимир Семеныч и засмеялся. – Непротивление становится, как я вижу, твоей idee-fixe!
He wanted to turn these tiresome conversations into a joke, but somehow it was no longer a laughing matter; the smile on his face came out crooked and sour. His sister no longer sat by his table, no longer followed his writing hand with reverent attention, and he himself felt every evening that behind him, on the divan, lay a person who disagreed with him... And his back seemed to grow stiff and numb, while a chill crept over his soul. An author’s feeling is rancorous, implacable, knows no forgiveness, and his sister was the first and only person to have laid bare and stirred up this restless feeling, like a large crate of crockery, easy to unpack but impossible to repack exactly as it was.
Ему хотелось разыграть эти скучные разговоры в шутку, но как-то уже было не до шуток, улыбка на лице выходила кривой и кислой. Сестра уж не садилась у его стола и не следила благоговейно за его пишущей рукой, а сам он каждый вечер чувствовал, что позади него на диване лежит человек, не согласный с ним... И спина у него как будто деревенела и немела, а в душе веяло холодом. Авторское чувство злопамятно, неумолимо, не знает прощения, а сестра была первая и единственная, которая обнажила и растревожила это беспокойное чувство, похожее на большой ящик с посудой, которую распаковать легко, но уложить опять, как она была, невозможно.
Weeks and months passed, and still his sister did not abandon her thoughts, nor sit again at his table. Once, on a spring evening, Vladimir Semyonych sat at his desk writing a feuilleton. He was reviewing a novella about a village schoolteacher who refuses a man who loves her and whom she loves, a rich and cultivated man, only because for her marriage would mean the impossibility of continuing her pedagogical work. Vera Semyonovna lay on the divan, thinking of something.
Проходили недели и месяцы, а сестра не оставляла своих мыслей и не садилась у стола. Однажды, весенним вечером, Владимир Семеныч сидел за столом и писал фельетон. Он разбирал повесть о том, как одна сельская учительница отказывает любимому и любящему ее человеку, богатому и интеллигентному, только потому, что для нее с браком сопряжена невозможность продолжать свою педагогическую деятельность. Вера Семеновна лежала на диване и думала о чем-то.
"My God, what tedium!" she said, stretching. "How listlessly, how emptily life drags on! I don’t know what to do with myself, and you spend your best years on God knows what. Like an alchemist, you rummage in old rubbish nobody needs – oh, my God!"
– Боже, какая скука! – сказала она, потягиваясь. – Как вяло и бессодержательно течет жизнь! Я не знаю, что делать с собой, а ты тратишь свои лучшие годы на бог знает что. Как алхимик, роешься в старом, никому не нужном хламе, – о, боже мой!
Vladimir Semyonych dropped his pen and slowly turned to look at his sister.
Владимир Семеныч выронил перо и медленно оглянулся на сестру.
"It’s tiresome to look at you!" his sister went on. "Faust’s Wagner used to dig up worms, but he at least was searching for treasure, while you seek worms for the sake of worms..."
– Скучно глядеть на тебя! – продолжала сестра. – Вагнер из "Фауста" выкапывал червей, но тот хоть клада искал, а ты ищешь червей ради червей...
"How obscure!"
– Туманно-с!
"Yes, Volodya, all these days I have been thinking, thinking long and painfully, and I have become convinced: you are a hopeless obscurantist and a creature of routine. Come, ask yourself, what can your diligent and conscientious labor give you? Tell me: what? From that old rubbish in which you rummage, everything that could be extracted has long since been extracted. However much you pound water in a mortar, however much you break it down, you will say nothing more than what the chemists have already said..."
– Да, Володя, все эти дни я думала, долго, мучительно думала и убедилась: ты безнадежный обскурант и рутинер. Ну, спроси себя, что может дать тебе твоя усердная и добросовестная работа? Скажи: что? Ведь из этого старого хлама, в котором ты роешься, давно уже извлекли всё, что можно было извлечь. Как ни толки воду в ступе, как ни разлагай ее, а больше того, что уже сказано химиками, не скажешь...
"Well, well!" Vladimir Semyonych drawled, rising. "Yes, all this is old rubbish, because these ideas are eternal – but what, in your opinion, is new?"
– Вот ка-ак! – протянул Владимир Семеныч, поднимаясь. – Да, всё это старый хлам, потому что идеи эти вечны, но что же по-твоему ново?
"You have taken upon yourself to work in the realm of thought; it is your business to think up something new. It is not for me to teach you."
– Ты берешься работать в области мысли, твое дело придумать что-нибудь новое. Не мне тебя учить.
"I – an alchemist!" the critic marveled and bristled, narrowing his eyes mockingly. "Art, progress – this is alchemy!?"
– Я – алхимик! – удивлялся и возмущался критик, насмешливо щуря глаза. – Искусство, прогресс – это алхимия!?
"You see, Volodya, it seems to me that if all of you, thinking people, devoted yourselves to the solving of great problems, then all these little questions of yours, over which you now labor, would resolve themselves, incidentally, along the way. If you rise up in a balloon to see a city, you cannot help but see, at the same time, the fields, and the villages, and the rivers... When one extracts stearin, glycerin is obtained as a by-product. It seems to me that contemporary thought has settled in one place and stuck there. It is prejudiced, listless, timid, afraid of a wide, gigantic flight, just as you and I are afraid to climb a high mountain – it is conservative."
– Видишь ли, Володя, мне кажется, что если бы все вы, мыслящие люди, посвятили себя решению больших задач, то все эти твои вопросики, над которыми ты теперь бьешься, решились бы сами собой, побочным путем. Если ты поднимешься на шаре, чтобы увидеть город, то поневоле, само собою, увидишь и поле, и деревни, и реки... Когда добывают стеарин, то как побочный продукт получается глицерин. Мне кажется, что современная мысль засела на одном месте и прилипла к этому месту. Она предубеждена, вяла, робка, боится широкого, гигантского полета, как мы с тобой боимся взобраться на высокую гору, она консервативна.
Such conversations did not pass without a trace. The relations between brother and sister grew worse with every day. The brother could no longer work in his sister’s presence, and grew irritated when he knew that she lay on the divan looking at his back; the sister, for her part, would wince with something like pain and stretch when he, trying to bring back the past, attempted to share his enthusiasms with her. Every evening she complained of boredom, and launched into talk of freedom of thought, of men of routine. Carried away by her new ideas, Vera Semyonovna argued that the work in which her brother was immersed was a prejudice, a vain attempt of conservative minds to continue what had already served its purpose and was already leaving the stage. Her comparisons were endless. She likened her brother now to an alchemist, now to an Old Believer bookworm who would sooner die than yield to persuasion...
Подобные разговоры не проходили бесследно. Взаимные отношения брата и сестры с каждым днем становились всё хуже и хуже. Брат в присутствии сестры уже не мог работать и раздражался, когда знал, что сестра лежит на диване и глядит ему в спину; сестра же как-то болезненно морщилась и потягивалась, когда он, пытаясь вернуть прошлое, пробовал делиться с нею своими восторгами. Каждый вечер она жаловалась на скуку, заводила речь о свободе мысли, о рутинерах. Увлеченная своими новыми мыслями, Вера Семеновна доказывала, что работа, в которую был погружен ее брат, есть предрассудок, тщетная попытка консервативных умов продолжать то, что уже сослужило свою службу и уже сходит со сцены. Сравнениям не было конца. Она сравнивала брата то с алхимиком, то с раскольником-начетчиком, который скорее умрет, чем поддастся убеждению...
Little by little a change began to be noticeable in her way of life as well. She could now lie on the divan for whole days and evenings, doing nothing, reading nothing, only thinking, her face taking on that cold, dry expression seen in one-sided people of strong faith; she began to refuse the comforts provided by the servants: she cleared her own dishes, took things out herself, cleaned her own half-boots and clothes. Her brother could not look without irritation, even hatred, at her cold face when she set about this menial work. In this work, always performed with a certain solemnity, he saw something strained, false; he saw both pharisaism and coquetry in it. And knowing that he had no power to move her by persuasion, he took, schoolboy-like, to picking at her, to teasing her.
Мало-помалу стала замечаться перемена и в ее образе жизни. Она могла уже по целым дням и вечерам лежать на диване, ничего не делая, не читая, а только думая, причем лицо ее принимало холодное, сухое выражение, какое бывает у людей односторонних, сильно верующих; она стала отказываться от удобств, доставляемых прислугой: сама за собой убирала, выносила, сама чистила полусапожки и платье. Брат не мог без раздражения и даже ненависти глядеть на ее холодное лицо, когда она принималась за черную работу. В этой работе, совершаемой всегда с некоторою торжественностью, он видел что-то натянутое, фальшивое, видел и фарисейство и кокетство. И, уж зная, что он не в силах тронуть ее убеждением, он, как школьник, придирался, дразнил ее.
"You do not resist evil, and yet you resist my keeping servants!" he taunted. "If having servants is an evil, then why do you resist it? That’s inconsistent!"
– Не противишься злу, а сама противишься тому, что я имею прислугу! – язвил он. – Если прислуга зло, то зачем же ты противишься? Это непоследовательно!
He suffered, he was indignant, and even ashamed. He felt ashamed when his sister began to carry on in front of others.
Он страдал, возмущался и даже стыдился. Ему стыдно делалось, когда сестра начинала дурить при посторонних.
"It’s dreadful, my dear fellow!" he would tell me in confidence, waving his arms in despair. "It turns out our ingenue has stayed on to act in a vaudeville too. Gone psychopathic to the very marrow! I’ve given up on her, let her think as she likes, but why must she talk, why must she upset me? She might consider what it is like for me to listen to her! What it is like for me, when in my presence people dare blasphemously to confirm their own error by the teaching of Christ? I can’t breathe! I am thrown into a fever when my dear sister takes to preaching her doctrine and tries to twist the Gospel to her own purposes, when she deliberately says nothing of the expulsion of the money-changers from the temple! That, my good man, is what underdevelopment means, what shallow thinking means! That is what a medical degree, lacking a general education, means!"
– Ужасно, голубчик! – говорил он мне по секрету, в отчаянии взмахивая руками. – Оказывается, что наша ingenue осталась играть еще и в водевиле. Опсихопатилась до мозга костей! Я уже рукой махнул, пусть мыслит, как хочет, но зачем она говорит, зачем волнует меня? Она бы подумала: каково-то мне слушать ее! Каково мне, когда в моем присутствии осмеливаются кощунственно подтверждать свое заблуждение учением Христа? Мне душно! Меня бросает в жар, когда моя сестрица берется проповедовать свое учение и старается перетолковать Евангелие в свою пользу, когда она нарочно умалчивает об изгнании торгующих из храма! Вот что значит, батенька, недоразвитие, недомыслие! Вот что значит медицинский факультет, не дающий общего развития!
Once, returning home from his office, Vladimir Semyonych found his sister weeping. She sat on the divan, her head bowed, wringing her hands, and abundant tears streamed down her face. The critic’s kind heart contracted with pain. Tears sprang to his own eyes, and he longed to caress his sister, to forgive her, to beg her forgiveness, to live once more as before... He fell on his knees, showered kisses on her head, her hands, her shoulders... She smiled, smiled incomprehensibly, bitterly, and he cried out joyfully, jumped up, snatched a journal from the table, and said with fervor:
Раз Владимир Семеныч, вернувшись со службы домой, застал сестру плачущей. Она сидела на диване, опустив голову и ломая руки, и обильные слезы текли у нее по лицу. Доброе сердце критика сжалось от боли. Слезы потекли и у него из глаз и ему захотелось приласкать сестру, простить ее, попросить прощения, зажить по-старому... Он стал на колени, осыпал поцелуями ее голову, руки, плечи... Она улыбнулась, улыбнулась непонятно, горько, а он радостно вскрикнул, вскочил, схватил со стола журнал и сказал с жаром:
"Hurrah! We shall live as before, Verochka! God bless us! And see what a treat I’ve prepared for you! Instead of champagne to seal our reconciliation, let’s read it together! A splendid, wonderful thing!"
– Ура! Живем по-старому, Верочка! Господи благослови! А какую я для тебя штучку приготовил! Давай-ка вместо примирительного шампанского прочтем ее вместе! Прекрасная, чудная вещь!
"Oh, no, no..." Vera Semyonovna cried out, alarmed, pushing the book away. "I’ve already read it! No need, no need!"
– Ах, нет, нет... – испугалась Вера Семеновна, отстраняя книгу. – Я уже читала! Не нужно, не нужно!
"When did you read it?"
– Когда же ты читала?
"A year... two years ago... I read it long ago, and I know it, I know it!"
– Год... два назад... Давно читала и знаю, знаю!
"Hm!... You’re a fanatic!" her brother said coldly, tossing the journal onto the table.
– Гм!.. Ты фанатичка! – сказал холодно брат, бросая на стол журнал.
"No! You’re the fanatic, not I! You!"
– Нет! ты фанатик, а не я! Ты!
And Vera Semyonovna again dissolved into tears. Her brother stood before her, watching her trembling shoulders, and thought. He thought not of the anguish of solitude that every person newly beginning to think in a new way, in their own way, undergoes, not of the suffering inevitable in any serious spiritual upheaval, but of his own wounded program, of his own injured authorial feeling.
И Вера Семеновна опять залилась слезами. Брат стоял перед ней, глядел на ее вздрагивающие плечи и думал. Думал он не о муках одиночества, какое переживает всякий начинающий мыслить по-новому, по-своему, не о страданиях, какие неизбежны при серьезном душевном перевороте, а о своей оскорбленной программе, о своем уязвленном авторском чувстве.
From that time on he came to treat his sister with cold, offhand mockery, and tolerated her in his apartment as one tolerates an old dependent poor relation, while she, for her part, ceased to argue with him and answered all his exhortations, his mockery, and his carping with a condescending silence, which irritated him all the more.
С этого раза стал он относиться к сестре холодно, небрежно-насмешливо и терпел ее в своей квартире, как терпят старух-приживалок, она же перестала спорить с ним и на все его убеждения, насмешки и придирки отвечала снисходительным молчанием, которое еще более раздражало его.
One summer morning Vera Semyonovna, dressed for travel, a bag over her shoulder, came in to her brother and coldly kissed him on the forehead.
В одно летнее утро Вера Семеновна, одетая по-дорожному, с сумочкой через плечо, вошла к брату и холодно поцеловала его в лоб.
"Where are you off to?" Vladimir Semyonych asked, astonished.
– Ты это куда? – удивился Владимир Семеныч.
"To the province of N., to vaccinate against smallpox."
– В N-скую губернию, оспу прививать.
Her brother went out to see her to the street.
Брат вышел проводить ее на улицу.
"Well, well, you rascal, what have you thought up now..." he muttered. "Do you need money?"
– Ишь, ты, проказница, что надумала... – бормотал он. – Денег тебе не нужно?
"No, thank you. Farewell."
– Нет, спасибо. Прощай.
His sister pressed her brother’s hand and walked away.
Сестра пожала брату руку и пошла.
"Why not take a cab?" Vladimir Semyonych called after her.
– Что же ты извозчика не нанимаешь? – крикнул Владимир Семеныч.
The doctor did not answer. Her brother watched her go, watched her reddish waterproof coat, the swaying of her figure with her languid gait, sighed with an effort, but roused in himself no feeling of pity. His sister had become a stranger to him. And he, too, was a stranger to her. At the very least, she did not once look back.
Докторша не отвечала. Брат поглядел вслед на ее рыжий ватерпруф, на покачивания ее стана от ленивой походки, насильно вздохнул, но не возбудил в себе чувства жалости. Сестра была для него уже чужой. Да и он был чужд для нее. По крайней мере, она ни разу не оглянулась.
Returning to his room, Vladimir Semyonych at once sat down at his desk and set to work on his feuilleton.
Вернувшись к себе в комнату, Владимир Семеныч тотчас же сел за стол и принялся за фельетон.
And after that I never once saw Vera Semyonovna again. Where she is now, I do not know. But Vladimir Semyonych went on writing his feuilletons, laying wreaths, singing "Gaudeamus," bustling about on behalf of the "Mutual Aid Fund for Contributors to Moscow Periodicals."
И потом уже я ни разу не видел Веры Семеновны. Где она теперь – не знаю. А Владимир Семеныч всё писал свои фельетоны, возлагал венки, пел "Gaudeamus", хлопотал о "кассе взаимопомощи сотрудников московских повременных изданий".
At some point he fell ill with pneumonia; he lay sick for three months, first at home, then in the Golitsyn Hospital. A fistula formed in his knee. There was talk of sending him to the Crimea, and a collection was begun on his behalf. But he did not go to the Crimea – he died. We buried him in the Vagankovo Cemetery, on the left side, where they bury actors and literary men.
Как-то он заболел воспалением легкого; лежал он больной три месяца, сначала дома, потом в Голицынской больнице. Образовалась у него фистула в колене. Поговаривали о том, что надо бы отправить его в Крым, стали собирать в его пользу. Но в Крым он не поехал – умер. Мы похоронили его в Ваганьковском кладбище, на левой стороне, где хоронят артистов и литераторов.
Once, we writing folk were sitting in a Tatar restaurant. I told them that I had recently been at the Vagankovo Cemetery and had seen Vladimir Semyonych’s grave. The grave was utterly neglected, almost level with the ground, the cross had fallen over; it needed tending to, a few rubles ought to be collected for it...
Как-то мы, пишущие, сидели в Татарском ресторане. Я рассказал, что недавно я был в Ваганьковском кладбище и видел могилу Владимира Семеныча. Могила была совершенно заброшена, сравнялась уже почти с землей, крест повалился; необходимо было привести ее в порядок, собрать для этого несколько рублей...
But they heard me out indifferently, answered not a word, and I collected not a single kopeck. No one remembered Vladimir Semyonych any longer. He was completely forgotten.
Но меня выслушали равнодушно, не ответили ни слова, и я не собрал ни копейки. Уже никто не помнил Владимира Семеныча. Он был совершенно забыт.