Lev Savvich Turmanov, an ordinary sort of townsman with a bit of capital, a young wife, and a solid bald patch, was playing vint one evening at a friend’s name-day party. After a bad hand that left him sweating, he suddenly remembered it had been a long while since he’d had any vodka. Rising, he made his way on tiptoe, swaying with dignity, between the tables, crossed the drawing room where the young people were dancing (here he smiled indulgently and gave the shoulder of a thin young pharmacist a fatherly pat), then slipped through a small door leading to the sideboard room. There, on a round table, stood bottles and decanters of vodka... Beside them, amid the rest of the hors d’oeuvres, green with onion and parsley, lay a half-eaten herring on a plate. Lev Savvich poured himself a glass, waggled his fingers in the air as though about to deliver a speech, drank it off, made a face of suffering, then jabbed his fork at the herring and... But just then voices sounded from behind the wall.

Лев Саввич Турманов, дюжинный обыватель, имеющий капиталец, молодую жену и солидную плешь, как-то играл на именинах у приятеля в винт. После одного хорошего минуса, когда его в пот ударило, он вдруг вспомнил, что давно не пил водки. Поднявшись, он на цыпочках, солидно покачиваясь, пробрался между столов, прошел через гостиную, где танцевала молодежь (тут он снисходительно улыбнулся и отечески похлопал по плечу молодого, жидкого аптекаря), затем юркнул в маленькую дверь, которая вела в буфетную. Тут, на круглом столике, стояли бутылки, графины с водкой... Около них, среди другой закуски, зеленея луком и петрушкой, лежала на тарелке наполовину уже съеденная селедка. Лев Саввич налил себе рюмку, пошевелил в воздухе пальцами, как бы собираясь говорить речь, выпил и сделал страдальческое лицо, потом ткнул вилкой в селедку и... Но тут за стеной послышались голоса.

"Perhaps, perhaps..." a woman’s voice said briskly. "Only when will it be?"

– Пожалуй, пожалуй... – бойко говорил женский голос. – Только когда это будет?

"My wife," Lev Savvich recognized. "Who’s she with?"

"Моя жена, – узнал Лев Саввич. – С кем это она?"

"Whenever you like, my friend..." a rich, thick bass answered from behind the wall. "Today’s not quite convenient, tomorrow I’m occupied the whole blessed day..."

– Когда хочешь, мой друг... – отвечал за стеной густой, сочный бас. – Сегодня не совсем удобно, завтра я целешенький день занят...

"That’s Degtyarev!" Turmanov recognized in the bass one of his own friends. "And you too, Brutus! Has she really hooked him as well? What an insatiable, restless woman! She can’t go a day without some romance!"

"Это Дегтярев! – узнал Турманов в басе одного из своих приятелей. – И ты, Брут, туда же! Неужели и его уж подцепила? Экая ненасытная, неугомонная баба! Дня не может продышать без романа!"

"Yes, tomorrow I’m busy," the bass went on. "If you like, write to me tomorrow, something or other... I’ll be glad and happy... Only we ought to put our correspondence in order. We need to think up some trick. It’s not quite safe to send by post. If I write to you, your turkey-cock might intercept the letter from the postman; if you write to me, my other half will get it without me there and open it for certain."

– Да, завтра я занят, – продолжал бас. – Если хочешь, напиши мне завтра что-нибудь... Буду рад и счастлив... Только нам следовало бы упорядочить нашу корреспонденцию. Нужно придумать какой-нибудь фокус. Почтой посылать не совсем удобно. Если я тебе напишу, то твой индюк может перехватить письмо у почтальона; если ты мне напишешь, то моя половина получит без меня и наверное распечатает.

"Then how are we to manage?"

– Как же быть?

"We must think up some sort of trick. Sending it through the servants won’t do either, since your Sobakevich surely keeps the maid and the footman on a short leash... Does he play cards, by the way?"

– Нужно фокус какой-нибудь придумать. Через прислугу посылать тоже нельзя, потому что твой Собакевич наверное держит в ежовых горничную и лакея... Что, он в карты играет?

"He does. Always losing, the fool!"

– Да. Вечно, дуралей, проигрывает!

"Then he’s lucky in love!" Degtyarev laughed. "Now, sweetheart, here’s the trick I’ve thought up... Tomorrow, at exactly six in the evening, on my way back from the office, I’ll be passing through the town garden, where I need to see the keeper. So you, my dear soul, make sure without fail by six o’clock, no later, to put a little note in that marble vase – you know, the one standing to the left of the grape arbor..."

– Значит, в любви ему везет! – засмеялся Дегтярев. – Вот, мамочка, какой фортель я придумал... Завтра, ровно в шесть часов вечера, я, возвращаясь из конторы, буду проходить через городской сад, где мне нужно повидаться со смотрителем. Так вот ты, душа моя, постарайся непременно к шести часам, не позже, положить записочку в ту мраморную вазу, которая, знаешь, стоит налево от виноградной беседки...

"I know, I know..."

– Знаю, знаю...

"That will come off both poetic and mysterious, and quite new... Neither your fat-belly nor my better half will ever know. Understood?"

– Это выйдет и поэтично, и таинственно, и ново... Не узнает ни твой пузан, ни моя благоверная. Поняла?

Lev Savvich drank another glass and went back to the card table. The discovery he had just made did not strike him, did not astonish him, and did not in the least outrage him. The time when he used to fly into a rage, make scenes, swear, and even come to blows had long since passed; he had given up on it and now looked at his flighty wife’s romances through his fingers. Still, it was unpleasant to him all the same. Such expressions as turkey-cock, Sobakevich, fat-belly, and the rest, had wounded his self-esteem.

Лев Саввич выпил еще одну рюмку и отправился к игорному столу. Открытие, которое он только что сделал, не поразило его, не удивило и нимало не возмутило. Время, когда он возмущался, устраивал сцены, бранился и даже дрался, давно уже прошло; он махнул рукой и теперь смотрел на романы своей ветреной супруги сквозь пальцы. Но ему все-таки было неприятно. Такие выражения, как индюк, Собакевич, пузан и пр., покоробили его самолюбие.

"What a scoundrel that Degtyarev is, though!" he thought, marking down his losses. "When we meet in the street he plays the dearest of friends, grins from ear to ear and pats me on the belly, and now, if you please, what tales he spins! To my face he calls me a friend, and behind my back I’m his turkey-cock and his fat-belly..."

"Какая же, однако, каналья этот Дегтярев! – думал он, записывая минусы. – Когда встречается на улице, таким милым другом прикидывается, скалит зубы и по животу гладит, а теперь, поди-ка, какие пули отливает! В лицо другом величает, а за глаза я у него и индюк и пузан..."

The more he brooded over his wretched losing hand, the heavier the sense of injury grew...

Чем больше он погружался в свои противные минусы, тем тяжелее становилось чувство обиды...

"Young pup..." he thought, angrily snapping his chalk. "Whippersnapper... Only I don’t care to get mixed up in it, or I’d show him a thing or two about Sobakevich!"

"Молокосос... – думал он, сердито ломая мелок. – Мальчишка... Не хочется только связываться, а то я показал бы тебе Собакевича!"

At supper he could not look calmly at Degtyarev’s face, while the other, as if on purpose, pestered him relentlessly with questions – had he won? why was he so gloomy? and so forth. He even had the impudence, on the strength of being an old family friend, to scold his wife loudly for taking such poor care of her husband’s health. And the wife, as if nothing were the matter, gazed at her husband with melting eyes, laughed merrily, chattered away so innocently that the very devil himself would never have suspected her of infidelity.

За ужином он не мог равнодушно видеть физиономию Дегтярева, а тот, как нарочно, неотвязчиво приставал к нему с вопросами: выиграл ли он? отчего он так грустен? и проч. И даже имел нахальство, на правах доброго знакомого, громко пожурить его супругу за то, что та плохо заботится о здоровье мужа. А супруга, как ни в чем не бывало, глядела на мужа маслеными глазками, весело смеялась, невинно болтала, так что сам чёрт не заподозрил бы ее в неверности.

Returning home, Lev Savvich felt himself angry and unsatisfied, exactly as if, instead of veal, he had eaten an old galosh for supper. He might perhaps have mastered himself and forgotten the whole thing, but his wife’s chatter and her smiles reminded him every other second of the turkey-cock, the goose, the fat-belly...

Возвратясь домой, Лев Саввич чувствовал себя злым и неудовлетворенным, точно он вместо телятины съел за ужином старую калошу. Быть может, он пересилил бы себя и забылся, но болтовня супруги и ее улыбки каждую секунду напоминали ему про индюка, гуся, пузана...

"I ought to box his ears for him, the scoundrel..." he thought. "Ought to cut him down in public."

"По щекам бы его, подлеца, отхлопать... – думал он. – Оборвать бы его публично".

And he thought how good it would be now to give Degtyarev a beating, to shoot him down in a duel like a sparrow... to have him turned out of his post, or to put something indecent, something foul, in the marble vase – a dead rat, say... It wouldn’t be a bad idea, either, to steal his wife’s letter out of the vase beforehand and put in its place some ribald little verses signed "Your Akulka" or something of that sort.

И он думал, что хорошо бы теперь побить Дегтярева, подстрелить его на дуэли как воробья... спихнуть с должности или положить в мраморную вазу что-нибудь неприличное, вонючее – дохлую крысу, например... Недурно бы женино письмо заранее выкрасть из вазы, а вместо него положить какие-нибудь скабрезные стишки с подписью "твоя Акулька" или что-нибудь в этом роде.

For a long while Turmanov paced about the bedroom, entertaining himself with such fancies. Suddenly he stopped and struck himself on the forehead.

Долго Турманов ходил по спальной и услаждал себя подобными мечтами. Вдруг он остановился и хлопнул себя по лбу.

"I have it, bravo!" he exclaimed, and even brightened with pleasure. "This will come off splendidly! Sp-splendidly!"

– Нашел, браво! – воскликнул он и даже просиял от удовольствия. – Это выйдет отлично! О-отлично!

When his wife had fallen asleep, he sat down at the table and, after a long spell of thought, disguising his handwriting and inventing spelling mistakes, wrote the following: "To the Merchant Dulinov. Dear Sir! If by six o’clock this evening, the 12th of September, two hundred roubles are not placed by you in the marble vase standing in the town garden to the left of the grape arbor, you will be killed and your haberdashery shop blown to bits." Having written such a letter, Lev Savvich jumped for joy.

Когда уснула его супруга, он сел за стол и после долгого раздумья, коверкая свой почерк и изобретая грамматические ошибки, написал следующее: "Купцу Дулинову. Милостивый Государь! Если к шести часам вечера сиводня 12-го сентября в мраморную вазу, что находица в городском саду налево от виноградной беседки, не будит положено вами двести рублей, то вы будете убиты и ваша галантирейная лавка взлетит на воздух". Написав такое письмо, Лев Саввич подскочил от восторга.

"Now there’s an idea, eh?" he muttered, rubbing his hands. "Splendid! Not even Satan himself could think up a finer revenge! Naturally the shopkeeper will take fright and go straight to the police, and the police will hide themselves in the bushes by six o’clock – and nab him, the dear fellow, the moment he reaches for the letter!.. That’ll frighten him, all right! By the time the matter’s cleared up, the rascal will have had his fill of terror and sitting about... Bravo!"

– Каково придумано, а? – бормотал он, потирая руки. – Шикарно! Лучшей мести сам сатана не придумает! Естественно, купчина струсит и сейчас же донесет полиции, а полиция засядет к шести часам в кусты – и цап-царап его, голубчика, когда он за письмом полезет!.. То-то струсит! Пока дело выяснится, так успеет, каналья, и натерпеться и насидеться... Браво!

Lev Savvich stuck a stamp to the letter and carried it himself to the post box. He fell asleep with the most blissful of smiles and slept as sweetly as he had not slept in a long time. Waking in the morning and recalling his invention, he purred cheerfully to himself and even chucked his unfaithful wife under the chin. On his way to the office, and afterward sitting at his desk, he smiled the whole time, picturing to himself Degtyarev’s horror when he should fall into the trap...

Лев Саввич прилепил марку к письму и сам снес его в почтовый ящик. Уснул он с блаженнейшей улыбкой и спал так сладко, как давно уже не спал. Проснувшись утром и вспомнивши свою выдумку, он весело замурлыкал и даже потрогал неверную жену за подбородочек. Отправляясь на службу и потом сидя в канцелярии, он всё время улыбался и воображал себе ужас Дегтярева, когда тот попадет в западню...

Toward six o’clock he could not restrain himself and ran off to the town garden, to feast his eyes with his own sight on his enemy’s desperate plight.

В шестом часу он не выдержал и побежал в городской сад, чтобы воочию полюбоваться отчаянным положением врага.

"Aha!" he thought, on meeting a policeman.

"Ага!" – подумал он, встретив городового.

Reaching the grape arbor, he sat down under a bush and, fixing greedy eyes on the vase, set himself to wait. His impatience knew no bounds.

Дойдя до виноградной беседки, он сел под куст и, устремив жадные взоры на вазу, принялся ждать. Нетерпение его не имело пределов.

At exactly six o’clock Degtyarev appeared. The young man was, by all appearances, in the most excellent of spirits. His top hat sat rakishly on the back of his head, and from beneath his open overcoat, together with his waistcoat, his very soul seemed to peep out. He was whistling and smoking a cigar...

Ровно в шесть часов показался Дегтярев. Молодой человек был, по-видимому, в отличнейшем расположении духа. Цилиндр его ухарски сидел на затылке и из-за распахнувшегося пальто вместе с жилеткой, казалось, выглядывала сама душа. Он насвистывал и курил сигару...

"Now you’ll learn about the turkey-cock and the Sobakevich!" Turmanov gloated. "Just you wait!"

"Вот сейчас узнаешь индюка да Собакевича! – злорадствовал Турманов. – Погоди!"

Degtyarev walked up to the vase and lazily thrust in his hand... Lev Savvich half rose and fixed his eyes on him... The young man drew out of the vase a small packet, looked it over from every side, and shrugged; then, hesitantly, he unsealed it, shrugged again, and his face took on an expression of the utmost bewilderment; inside the packet were two rainbow-colored banknotes!

Дегтярев подошел к вазе и лениво сунул в нее руку... Лев Саввич приподнялся и впился в него глазами... Молодой человек вытащил из вазы небольшой пакет, оглядел его со всех сторон и пожал плечами, потом нерешительно распечатал, опять пожал плечами и изобразил на лице своем крайнее недоумение; в пакете были две радужные бумажки!

For a long while Degtyarev examined these notes. In the end, still shrugging his shoulders, he stuffed them into his pocket and pronounced: "Merci!"

Долго осматривал Дегтярев эти бумажки. В конце концов, не переставая пожимать плечами, он сунул их в карман и произнес: "Merci!"

Unhappy Lev Savvich heard that "merci." For the whole rest of the evening he stood opposite Dulinov’s shop, shaking his fist at the signboard and muttering in indignation:

Несчастный Лев Саввич слышал это "merci". Целый вечер потом стоял он против лавки Дулинова, грозился на вывеску кулаком и бормотал в негодовании:

"Cow-coward! Shopkeeper! Contemptible Kit Kitych! Cow-coward! Fat-bellied hare!.."

– Трррус! Купчишка! Презренный Кит Китыч! Трррус! Заяц толстопузый!..

Revenge

Cite this passage

Support this project