Two constables – one black-bearded, thickset, on remarkably short legs, so that if you looked at him from behind it seemed his legs began far lower than other people’s; the other tall, thin, and straight as a stick, with a sparse, dark-red little beard – are escorting to the district town a tramp who cannot remember his kin. The first walks with a rolling gait, looks about him, chews now a straw, now his sleeve, slaps himself on the thighs and hums to himself, altogether having the air of someone carefree and light-minded; the other, despite his gaunt face and narrow shoulders, looks solid, serious, and thorough – in the build and expression of his whole figure he resembles the priests of the Old Believers, or those warriors painted on ancient icons; "God has added to his forehead for wisdom," that is, he is bald, which increases the resemblance still further. The first is called Andrei Ptakha, the second – Nikandr Sapozhnikov.

Двое сотских – один чернобородый, коренастый, на необыкновенно коротких ножках, так что если взглянуть на него сзади, то кажется, что у него ноги начинаются гораздо ниже, чем у всех людей, другой длинный, худой и прямой, как палка, с жидкой бороденкой темно-рыжего цвета, – конвоируют в уездный город бродягу, не помнящего родства. Первый идет вразвалку, глядит по сторонам, жует то соломинку, то свой рукав, хлопает себя по бедрам и мурлычет, вообще имеет вид беспечный и легкомысленный; другой же, несмотря на свое тощее лицо и узкие плечи, выглядит солидным, серьезным и основательным, складом и выражением всей своей фигуры походит на старообрядческих попов или тех воинов, каких пишут на старинных образах; ему "за мудрость бог лба прибавил", т. е. он плешив, что еще больше увеличивает помянутое сходство. Первого зовут Андрей Птаха, второго – Никандр Сапожников.

The man they are escorting corresponds not at all to the notion everyone has of tramps. He is a small, frail man, weak and sickly, with small, colorless, and extremely indeterminate features. His eyebrows are thin, his gaze is submissive and meek, his mustache is barely sprouting, though the tramp is already past thirty. He walks timorously, stooped, his hands thrust into his sleeves. The collar of his coat – not a peasant’s, but a shabby, threadbare broadcloth overcoat – is turned up to the very brim of his cap, so that only a single red little nose dares to look upon God’s light. He speaks in a cringing little tenor, coughing every so often. It is hard, very hard, to recognize in him a tramp concealing his own name. He looks rather like some impoverished, forgotten failure of a priest’s son, or a clerk chased off for drunkenness, or a merchant’s son or nephew who tried his feeble powers on the stage and is now making his way home to play out the last act of the parable of the prodigal son; or perhaps, judging by the dull patience with which he struggles against the impassable autumn mud, he is a fanatic – a monastery servant, wandering from monastery to monastery across Russia, stubbornly seeking "a peaceful and sinless life" and never finding it...

Человек, которого они конвоируют, совсем не соответствует тому представлению, какое имеется у каждого о бродягах. Это маленький, тщедушный человек, слабосильный и болезненный, с мелкими, бесцветными и крайне неопределенными чертами лица. Брови у него жиденькие, взгляд покорный и кроткий, усы еле пробиваются, хотя бродяга уже перевалил за 30. Он шагает несмело, согнувшись и засунув руки в рукава. Воротник его не мужицкого, драпового с потертой ворсой пальтишка приподнят до самых краев фуражки, так что только один красный носик осмеливается глядеть на свет божий. Говорит он заискивающим тенорком, то и дело покашливает. Трудно, очень трудно признать в нем бродягу, прячущего свое родное имя. Скорее это обнищавший, забытый богом попович-неудачник, прогнанный за пьянство писец, купеческий сын или племянник, попробовавший свои жидкие силишки на актерском поприще и теперь идущий домой, чтобы разыграть последний акт из притчи о блудном сыне; быть может, судя по тому тупому терпению, с каким он борется с осеннею невылазной грязью, это фанатик – монастырский служка, шатающийся по русским монастырям, упорно ищущий "жития мирна и безгрешна" и не находящий...

The travelers have been walking a long while now, yet somehow cannot get off one small patch of ground. Ahead of them lie some five sazhens of black-brown mud, behind them just as much, and further off, wherever you look, an impenetrable wall of white fog. They walk and walk, but the earth stays the same, the wall comes no nearer, and the patch remains a patch. Now a white, angular cobblestone flashes by, a gully, or a wisp of hay dropped by some passing cart; now a large, murky puddle gleams briefly; or suddenly, unexpectedly, ahead there appears a shadow of indefinite outline; the nearer one comes to it, the smaller and darker it grows; nearer still – and before the travelers rises a bent verst-post with a worn number, or else a wretched little birch tree, wet and bare as a beggar by the roadside. The birch babbles something with the remnants of its yellow leaves; one leaf tears loose and drifts lazily to the ground... And then again fog, mud, brown grass along the edges of the road. On the grass hang dull, unkind tears – not those tears of quiet joy that the earth weeps in meeting and seeing off the summer sun, with which it waters the quail at dawn, the corncrakes and the slender, long-billed curlews! The travelers’ feet sink into the heavy, sticky mud. Every step costs an effort.

Путники давно уже идут, но никак не могут сойти с небольшого клочка земли. Впереди них сажен пять грязной, черно-бурой дороги, позади столько же, а дальше, куда ни взглянешь, непроглядная стена белого тумана. Они идут, идут, но земля всё та же, стена не ближе и клочок остается клочком. Мелькнет белый, угловатый булыжник, буерак или охапка сена, оброненная проезжим, блеснет ненадолго большая мутная лужа, а то вдруг неожиданно впереди покажется тень с неопределенными очертаниями; чем ближе к ней, тем она меньше и темнее, еще ближе – и перед путниками вырастает погнувшийся верстовой столб с потертой цифрой или же жалкая березка, мокрая, голая, как придорожный нищий. Березка пролепечет что-то остатками своих желтых листьев, один листок сорвется и лениво полетит к земле... А там опять туман, грязь, бурая трава по краям дороги. На траве виснут тусклые, недобрые слезы. Это не те слезы тихой радости, какими плачет земля, встречая и провожая летнее солнце, и какими поит она на заре перепелов, дергачей и стройных, длинноносых кроншнепов! Ноги путников вязнут в тяжелой, липкой грязи. Каждый шаг стоит напряжения.

Andrei Ptakha is somewhat agitated. He looks the tramp over and strains to understand how a living, sober man can fail to remember his own name.

Андрей Птаха несколько возбужден. Он оглядывает бродягу и силится понять, как это живой, трезвый человек может не помнить своего имени.

"Now are you Orthodox?" he asks.

– Да ты православный? – спрашивает он.

"Orthodox," the tramp answers meekly.

– Православный, – кротко отвечает бродяга.

"Hm!... so you were baptized, then?"

– Гм!.. стало быть, тебя крестили?

"What else? I’m no Turk. And I go to church, and I fast, and I don’t eat meat when it’s forbidden. I keep to religion exactly..."

– А то как же? Я не турок. И в церковь я хожу, и говею, и скоромного не кушаю, когда не велено. Леригию я исполняю в точности...

"Well, then, what’s your name?"

– Ну, так как же тебя звать?

"Call me whatever you like, lad."

– А зови как хочешь, парень.

Ptakha shrugs his shoulders and, in the utmost bewilderment, slaps himself on the thighs. The other constable, Nikandr Sapozhnikov, keeps a solid silence. He is not so naive as Ptakha, and evidently knows perfectly well the reasons that might induce an Orthodox man to conceal his name from people. His expressive face is cold and stern. He walks apart, does not stoop to idle chatter with his companions, and seems to be trying to show everyone, even the fog, his own gravity and good sense.

Птаха пожимает плечами и в крайнем недоумении хлопает себя по бедрам. Другой же сотский, Никандр Сапожников, солидно молчит. Он не так наивен, как Птаха, и, по-видимому, отлично знает причины, побуждающие православного человека скрывать от людей свое имя. Выразительное лицо его холодно и строго. Он шагает особняком, не снисходит до праздной болтовни с товарищами и как бы старается показать всем, даже туману, свою степенность и рассудительность.

"God alone knows what to make of you," Ptakha goes on pestering him. "Not a peasant, not a gentleman, but something halfway between... The other day I was washing sieves in the pond and caught a little thing, finger-sized, a striped snake-thing with a tail. At first I thought it was a fish, then I looked – devil take it! – it had little legs. Neither fish nor snake, nor can the devil himself make out what it is... So it is with you. What’s your station?"

– Бог тебя знает, как об тебе понимать надо, – продолжает приставать Птаха. – Мужик – не мужик, барин – не барин, а так, словно середка какая... Намеднись в пруде я решета мыл и поймал такую вот, с палец, гадючку с зебрами и хвостом. Спервоначалу думал, что оно рыба, потом гляжу – чтоб ты издохла! – лапки есть. Не то она рыбина, не то гадюка, не то чёрт его разберет, что оно такое... Так вот и ты... Какого ты звания?

"I am a peasant, of peasant stock," the tramp sighs. "My mama was of the household serfs. To look at me you wouldn’t take me for a peasant, that’s true, because such was the fate that came to me, good man. My mama lived among the gentry as a nursemaid and enjoyed every comfort, and I, being her own flesh and blood, lived with her in the master’s house. They cosseted me, spoiled me, and were bent on raising me out of the simple estate into fine folk. I slept on a real bed, ate a proper dinner every day, wore trousers and half-boots in the manner of some young gentleman. Whatever my mama ate, that is what I was fed; when the masters gave her a dress, she’d dress me in it too... I lived well! The sweets and gingerbread I ate up in my childhood – if you were to sell them now, you could buy a fine horse. My mama taught me my letters, instilled the fear of God in me from my earliest years, and so accustomed me that now I cannot speak a single coarse, indelicate peasant word. And I don’t drink vodka, lad, and I dress cleanly, and I can conduct myself properly in good company. If they’re still living, God grant them health, and if they’ve passed, then, Lord, give rest to their dear soul in Thy kingdom, where the righteous find repose!"

– Я мужик, крестьянского рода, – вздыхает бродяга. – Моя маменька из крепостных дворовых были. С виду я не похож на мужика, это точно, потому мне такая судьба вышла, добрый человек. Моя маменька при господах в нянюшках жили и всякое удовольствие получали, ну, а я плоть и кровь ихняя, при них состоял в господском доме. Нежили оне меня, баловали и на ту точку били, чтоб меня из простого звания в хорошие люди вывесть. Я на кровати спал, каждый день настоящий обед кушал, брюки и полусапожки носил на манер какого дворянчика. Что маменька сами кушали, тем и меня кормили; им господа на платье подарят, а оне меня одевают... Хорошо жилось! Сколько я конфетов и пряников на своем ребячьем веку перекушал, так это ежели теперь продать, можно хорошую лошадь купить. Грамоте меня маменька обучили, страх божий сызмальства внушили и так меня приспособили, что я теперя не могу никакого мужицкого, неделикатного слова сказать. И водки, парень, не пью, и одеваюсь чисто, и могу в хорошем обществе себя содержать в приличном виде. Коли еще живы, то дай бог им здоровья, а ежели померли, то упокой, господи, их душечку в царствии твоем, идеже праведные упокояются!

The tramp bares his head, on which sparse bristles stand up, raises his eyes upward, and crosses himself twice.

Бродяга обнажает голову с торчащей на ней редкой щетинкой, поднимает кверху глаза и осеняет себя дважды крестным знамением.

"Grant her, Lord, a place of green pasture, a place of rest!" he says, in a drawn-out voice more like an old woman’s than a man’s. "Teach her, Lord, Thy servant Xenia, by Thy righteousness! Were it not for my darling mama, I would be a plain peasant now, without any understanding at all! Now, lad, ask me whatever you like, I understand everything: both secular writ and holy scripture, and every kind of prayer, and the catechism. And I live by the Scriptures... I do no one wrong, I keep my flesh in cleanliness and chastity, I observe the fasts, I eat only at the proper time. Other men’s only pleasure is vodka and carousing, but I, when I have the time, sit in a corner and read a little book. I read, and I weep and weep..."

– Пошли ей, господи, место злачно, место покойно! – говорит он протяжным, скорее старушечьим, чем мужским голосом. – Научи ее, господи, рабу твою Ксению, оправданием твоим! Ежели б не маменька любезная, быть бы мне в простых мужиках, без всякого понятия! Теперя, парень, о чем меня ни спроси, я всё понимаю: и светское писание, и божественное, и всякие молитвы, и катихизиц. И живу по писанию... Людей не забижаю, плоть содержу в чистоте и целомудрии, посты соблюдаю, кушаю во благовремении. У другого какого человека только и есть удовольствия, что водка и горлобесие, а я, коли время есть, сяду в уголке и читаю книжечку. Читаю и всё плачу, плачу...

"What do you weep for?"

– Чего ж ты плачешь?

"They write so pitifully! You’ll give five kopecks for some little book, and you weep and groan something terrible."

– Пишут жалостно! За иную книжечку пятачок дашь, а плачешь и стенаешь до чрезвычайности.

"Is your father dead?" Ptakha asks.

– Отец твой помер? – спрашивает Птаха.

"I don’t know, lad. I don’t know my own father, no use hiding the sin of it. I reason to myself that I was my mama’s child born out of wedlock. My mama spent her whole life among the gentry and had no wish to marry a plain peasant..."

– Не знаю, парень. Не знаю я своего родителя, нечего греха таить. Я так об себе рассуждаю, что у маменьки я был незаконнорожденное дитё. Моя маменька весь свой век при господах жили и не желали за простого мужика выйтить...

"And fell for the master instead," Ptakha smirks.

– И на барина налетела, – усмехается Птаха.

"She did not keep herself, that’s true. She was devout, God-fearing, but she did not preserve her maidenhood. It’s a sin, of course, a great sin, there’s no denying it, but then again, maybe there is gentleman’s blood in me. Maybe only by station am I a peasant, but by nature a noble gentleman."

– Не соблюли себя, это точно. Были оне благочестивые, богобоязненные, но девства не сохранили. Оно, конечно, грех, великий грех, что и говорить, но зато, может, во мне дворянская кровь есть. Может, только по званию я мужик, а в естестве благородный господин.

All this the "noble gentleman" says in a soft, honeyed little tenor, wrinkling his narrow little forehead and producing creaking sounds through his red, chilled little nose. Ptakha listens, glances at him in astonishment, and does not stop shrugging his shoulders.

Говорит всё это "благородный господин" тихим, слащавым тенорком, морща свой узенький лобик и издавая красным, озябшим носиком скрипящие звуки. Птаха слушает, удивленно косится на него и не перестает пожимать плечами.

Having gone some six versts, the constables and the tramp sit down on a hillock to rest.

Пройдя верст шесть, сотские и бродяга садятся на бугорке отдохнуть.

"Even a dog remembers its own name," Ptakha mutters. "My name is Andryushka, his is Nikandra – every man has his own holy name and there’s no way on earth to forget that name! No way!"

– Собака и та свою кличку помнит, – бормочет Птаха. – Меня звать Андрюшка, его – Никандра, у каждого человека свое святое имя есть и никак это имя забыть нельзя! Никак!

"What need has anyone to know my name?" the tramp sighs, propping his cheek on his fist. "And what good would it do me? If only they’d let me go where I want – but no, it’ll be worse than now. I know the law, brothers in Christ. Right now I’m a tramp who remembers no kin, and the worst that can happen is they’ll sentence me to Eastern Siberia and give me thirty or forty lashes, but if I tell them my real name and rank, they’ll send me back to hard labor. I know it!"

– Кому какая надобность мое имя знать? – вздыхает бродяга, подпирая кулачком щеку. – И какая мне от этого польза? Ежели б мне дозволили идти, куда я хочу, а то ведь хуже теперешнего будет. Я, братцы православные, знаю закон. Теперя я бродяга, непомнящий родства, и самое большее, ежели меня в Восточную Сибирь присудят и 30 не то 40 плетей дадут, а ежели я им свое настоящее имя и звание скажу, то опять они меня в каторжную работу пошлют. Я знаю!

"So you’ve done hard labor, then?"

– А нешто ты был в каторжной работе?

"I have, dear friend. Four years I went about with a shaved head and wore fetters."

– Был, друг милый. Четыре года с бритой головой ходил и кандалы носил.

"For what deed?"

– За какое дело?

"For manslaughter, good man! When I was still a boy, about eighteen years old, my mama, by accident, put arsenic instead of soda and citric acid into the master’s glass. There were all sorts of boxes in the pantry, easy enough to mix them up..."

– За душегубство, добрый человек! Когда я еще мальчишком был, этак годов восемнадцати, маменька моя по нечаянности барину заместо соды и кислоты мышьяку в стакан всыпали. Коробок разных в кладовой много было, перепутать не трудно...

The tramp sighs, shakes his head, and says:

Бродяга вздыхает, покачивает головой и говорит:

"She was devout, but who knows another’s soul – it’s a dark forest! Maybe it was by accident, or maybe she couldn’t bear in her heart the hurt of the master taking a new mistress to himself... Maybe she put it in on purpose, God knows! I was small then and didn’t understand it all... Now I remember that the master did indeed take another concubine, and my mama grieved terribly over it. For nigh on two years after that they tried us... They sentenced my mama to twenty years’ hard labor, and me, on account of my being underage, only to seven."

– Они благочестивые были, но кто их знает, чужая душа – дремучий лес! Может, по нечаянности, а может, не могли в душе своей той обиды стерпеть, что барин к себе новую слугу приблизил... Может, нарочно ему всыпали, бог знает! Мал я был тогда и не понимал всего... Теперь я помню, что барин, действительно, взял себе другую наложницу и маменька сильно огорчались. Почитай, нас потом года два судили... Маменьку осудили на каторгу на 20 лет, меня за мое малолетство только на 7.

"And you, for what?"

– А тебя за что?

"As an accomplice. It was I who handed the master the glass. It was always so: mama would prepare the soda, and I would carry it in. Only, brothers, all this I tell you in Christian faith, as before God – don’t go telling anyone..."

– Как пособника. Стакан-то барину я подавал. Всегда так было: маменька приготовляли соду, а я подавал. Только, братцы, всё это я вам по-христиански говорю, как перед богом, вы никому не рассказывайте...

"Well, no one’s going to ask us," says Ptakha. "So you escaped from hard labor, then, is that it?"

– Ну, нас и спрашивать никто не станет, – говорит Птаха. – Так ты, значит, бежал с каторги, что ли?

"I escaped, dear friend. Some fourteen of us escaped together. God grant them health, the others were escaping anyway, and they took me along with them. Now judge for yourself, lad, in all conscience, what reason would I have to reveal my name? Why, they’d send me straight back to hard labor! And what kind of convict am I? I’m a delicate man, sickly, I like to sleep and eat in cleanliness. When I pray to God, I like to light a little lamp or a little candle, and to have no noise around me. When I make my prostrations, I like there to be no litter or spitting on the floor. And I make forty bows for my mama every morning and evening."

– Бежал, друг милый. Нас человек четырнадцать бежало. Дай бог здоровья, люди и сами бежали, и меня с собой прихватили. Теперь ты рассуди, парень, по совести, какой мне резон звание свое открывать? Ведь меня опять в каторгу пошлют! А какой я каторжник? Я человек нежный, болезненный, люблю в чистоте и поспать и покушать. Когда богу молюсь, я люблю лампадочку или свечечку засветить, и чтоб кругом шуму не было. Когда земные поклоны кладу, чтоб на полу насорено и наплевано не было. А я за маменьку сорок поклонов кладу утром и вечером.

The tramp takes off his cap and crosses himself.

Бродяга снимает фуражку и крестится.

"And let them exile me to Eastern Siberia," he says, "I’m not afraid!"

– А в Восточную Сибирь пущай ссылают, – говорит он: – я не боюсь!

"Is that any better, then?"

– Нешто это лучше?

"A whole different matter! In hard labor you’re no better than a crayfish in a basket: crowding, crushing, jostling, nowhere to draw a breath – a very hell, such a hell that heaven forbid! You’re a criminal there and treated with a criminal’s honor, worse than any dog. No eating properly, no sleeping, no praying to God. But out on settlement it’s not so. On settlement, first of all, I’ll register myself with the community like everyone else. By law the authorities are obliged to give me a share of land... oh yes! Land there, they say, is nothing at all, same as snow: take as much as you like! They’ll give me, lad, land for plowing, and for a kitchen garden, and for a dwelling... I’ll farm like other folk, plow, sow, keep livestock and a whole household, bees, sheep, dogs... A Siberian cat, so the mice and rats don’t get at my goods... I’ll put up a log house, brothers, buy up icons... God willing, I’ll marry, I’ll have little children."

– Совсем другая статья! В каторге ты всё равно что рак в лукошке: теснота, давка, толчея, духу перевести негде – сущий ад, такой ад, что и не приведи царица небесная! Разбойник ты и разбойничья тебе честь, хуже собаки всякой. Ни покушать, ни поспать, ни богу помолиться. А на поселении не то. На поселении перво-наперво я к обществу припишусь на манер прочих. По закону начальство обязано мне пай дать... да-а! Земля там, рассказывают, нипочем, всё равно как снег: бери сколько желаешь! Дадут мне, парень, землю и под пашню, и под огород, и под жилье... Стану я, как люди, пахать, сеять, скот заведу и всякое хозяйство, пчелок, овечек, собак... Кота сибирского, чтоб мыши и крысы добра моего не ели... Поставлю сруб, братцы, образов накуплю... Бог даст, оженюсь, деточки у меня будут.

The tramp mutters on, looking not at his listeners but off somewhere to the side. However naive his dreamings, they are uttered in so sincere, so heartfelt a tone that it is hard not to believe them. The tramp’s small mouth is twisted into a smile, and his whole face, his eyes, his little nose, have gone still and dull with the blissful foretaste of a distant happiness. The constables listen and look at him seriously, not without sympathy. They too believe.

Бродяга бормочет и глядит не на слушателей, а куда-то в сторону. Как ни наивны его мечтания, но они высказываются таким искренним, задушевным тоном, что трудно не верить им. Маленький ротик бродяги перекосило улыбкой, а всё лицо, и глаза, и носик застыли и отупели от блаженного предвкушения далекого счастья. Сотские слушают и глядят на него серьезно, не без участия. Они тоже верят.

"I’m not afraid of Siberia," the tramp goes on muttering. "Siberia is the same Russia, the same God and Tsar as here, they speak in the same Orthodox way there as I do with you. Only there people live in greater freedom and richer. Everything is better there. Take the rivers there, for instance – ever so much better than ours here! Fish, game – more than you could ever see! And my very first pleasure, brothers, is fishing. Don’t feed me bread, just let me sit with a fishing rod. God’s truth. I fish with a rod, and with a set line, and I put out wicker traps, and when the ice is breaking up I fish with a dip net. I haven’t the strength myself to work a dip net, so I hire a peasant for five kopecks. And Lord, what a pleasure that is! You catch a burbot or some chub, and it’s like seeing your own brother. And mind you, every fish has its own wisdom to it: one you catch on live bait, another on a worm, a third on a frog or a grasshopper. All this a man must understand! Take the burbot, for instance. The burbot’s not a delicate fish, it’ll even take a ruffe; the pike likes gudgeon, the asp likes a moth. As for chub, if you fish for it in fast water, there’s no pleasure to equal it. You run out your line some ten sazhens without a sinker, with a moth or a beetle, so the bait floats on the surface, you stand in the water without your trousers and let it drift with the current, and the chub – snap! Only you must time it just right, so the cursed thing doesn’t tear the bait off. The moment he jerks at the line, strike at once, no waiting. Lord, how much fish I’ve caught in my day! Even when we were on the run, the other convicts would sleep in the forest, but I couldn’t sleep, I’d make my way to the river instead. And the rivers there are wide, swift, with steep banks – something tremendous! Along the banks nothing but dense forest. Such trees that you look up at the crown and your head spins. At the prices here, you’d get ten rubles for every pine."

– Не боюсь я Сибири, – продолжает бормотать бродяга. – Сибирь – такая же Россия, такой же бог и царь, что и тут, так же там говорят по-православному, как и я с тобой. Только там приволья большей люди и богаче живут. Всё там лучше. Тамошние реки, к примеру взять, куда лучше тутошних! Рыбы, дичины этой самой – видимо-невидимо! А мне, братцы, наипервейшее удовольствие – рыбку ловить. Хлебом меня не корми, а только дай с удочкой посидеть. Ей-богу. Ловлю я и на удочку, и на жерлицу, и верши ставлю, а когда лед идет – наметкой ловлю. Силы-то у меня нету, чтоб наметкой ловить, так я мужика за пятачок нанимаю. И господи, что оно такое за удовольствие! Поймаешь налима или голавля какого-нибудь, так словно брата родного увидел. И, скажи пожалуйста, для всякой рыбы своя умственность есть: одну на живца ловишь, другую на выползка, третью на лягушку или кузнечика. Всё ведь это понимать надо! К примеру сказать, налим. Налим рыба неделикатная, она и ерша хватит, щука – пескаря любит, шилишпер – бабочку. Голавля, ежели на бырком месте ловить, то нет лучше и удовольствия. Пустишь леску саженей в десять без грузила, с бабочкой или с жуком, чтоб приманка поверху плавала, стоишь в воде без штанов и пускаешь по течению, а голавль – дерг! Только тут так норовить надо, чтоб он, проклятый, приманку не сорвал. Как только он джигнул тебе за леску, так и подсекай, нечего ждать. Страсть, сколько я на своем веку рыбы переловил! Когда вот в бегах были, прочие арестанты спят в лесу, а мне не спится, норовлю к реке. А реки там широкие, быстрые, берега крутые – страсть! По берегу всё леса дремучие. Деревья такие, что взглянешь на маковку и голова кружится. Ежели по тутошним ценам, то за каждую сосну можно рублей десять дать.

Under the disorderly onrush of his reveries, of vivid images from the past and the sweet foreboding of happiness, the pitiful man falls silent and only moves his lips, as though whispering to himself. A dull, blissful smile does not leave his face. The constables are silent. They have grown thoughtful and hang their heads. In the autumn stillness, when the cold, harsh fog settles from the earth onto the soul, when it stands before one’s eyes like a prison wall and bears witness to a man of the narrowness of his will, it is sweet to think of wide, swift rivers with free, steep banks, of impenetrable forests, of boundless steppes. Slowly and calmly the imagination paints how, early in the morning, while the flush of dawn has not yet faded from the sky, along a deserted, steep bank a man makes his way, a small speck; the age-old, mast-tall pines, massed in terraces on either side of the stream, look sternly at the free man and mutter darkly; roots, huge boulders, and thorny brush block his path, but he is strong in body and brisk in spirit, afraid neither of the pines, nor the boulders, nor his own solitude, nor the rolling echo that repeats every one of his steps.

Под беспорядочным напором грез, художественных образов прошлого и сладкого предчувствия счастья жалкий человек умолкает и только шевелит губами, как бы шепчась с самим собой. Тупая, блаженная улыбка не сходит с его лица. Сотские молчат. Они задумались и поникли головами. В осеннюю тишину, когда холодный, суровый туман с земли ложится на душу, когда он тюремной стеною стоит перед глазами и свидетельствует человеку об ограниченности его воли, сладко бывает думать о широких, быстрых реках с привольными, крутыми берегами, о непроходимых лесах, безграничных степях. Медленно и покойно рисует воображение, как ранним утром, когда с неба еще не сошел румянец зари, по безлюдному, крутому берегу маленьким пятном пробирается человек; вековые мачтовые сосны, громоздящиеся террасами по обе стороны потока, сурово глядят на вольного человека и угрюмо ворчат; корни, громадные камни и колючий кустарник заграждают ему путь, но он силен плотью и бодр духом, не боится ни сосен, ни камней, ни своего одиночества, ни раскатистого эхо, повторяющего каждый его шаг.

The constables picture to themselves scenes of a free life such as they have never lived; whether they are dimly recalling images heard of long ago, or whether notions of a free life have come down to them, along with their flesh and blood, from distant free ancestors, God knows!

Сотские рисуют себе картины вольной жизни, какою они никогда не жили; смутно ли припоминают они образы давно слышанного, или же представления о вольной жизни достались им в наследство вместе с плотью и кровью от далеких вольных предков, бог знает!

The first to break the silence is Nikandr Sapozhnikov, who until now has not uttered a single word. Whether he envied the tramp’s illusory happiness, or whether he felt in his soul that dreams of happiness do not sit well with gray fog and black-brown mud, he only looks sternly at the tramp and says:

Первый прерывает молчание Никандр Сапожников, который доселе не проронил еще ни одного слова. Позавидовал ли он призрачному счастью бродяги или, может быть, в душе почувствовал, что мечты о счастье не вяжутся с серым туманом и черно-бурой грязью, но только он сурово глядит на бродягу и говорит:

"So it is, so it is, it’s all very fine, only, brother, you’ll never make it to those free lands. How could you? You’ll go three hundred versts and give up your soul to God. Look at you, how sickly you are! You’ve gone only six versts and already you can’t catch your breath!"

– Так-то оно так, всё оно хорошо, только, брат, не доберешься ты до привольных местов. Где тебе? Верст триста пройдешь и богу душу отдашь. Вишь ты какой дохлый! Шесть верст прошел только, а никак отдышаться не можешь!

The tramp turns slowly toward Nikandr, and the blissful smile vanishes from his face. He looks with fright and guilt at the constable’s grave face, apparently recalling something, and hangs his head. Silence falls again... All three fall to thinking. The constables strain their minds to grasp in imagination what only God himself could truly imagine – namely, that fearful expanse separating them from the land of freedom. In the tramp’s head, meanwhile, there crowd images clear and distinct, and more terrible than any expanse: he sees vividly rising before him the red tape of the courts, the transit and hard-labor prisons, the convict barges, the wearisome halts along the way, the bitter winters, the sicknesses, the deaths of comrades...

Бродяга медленно поворачивается в сторону Никандра, и блаженная улыбка исчезает с его лица. Он глядит испуганно и виновато на степенное лицо сотского, по-видимому, припоминает что-то и поникает головой. Опять наступает молчание... Все трое думают. Сотские напрягают ум, чтобы обнять воображением то, что может вообразить себе разве один только бог, а именно то страшное пространство, которое отделяет их от вольного края. В голове же бродяги теснятся картины ясные, отчетливые и более страшные, чем пространство. Перед ним живо вырастают судебная волокита, пересыльные и каторжные тюрьмы, арестантские барки, томительные остановки на пути, студеные зимы, болезни, смерти товарищей...

The tramp blinks guiltily, wipes his brow with his sleeve, on which small beads have come out, and puffs as though he had just leapt out of a hot-heated bathhouse, then wipes his brow with the other sleeve and looks about him fearfully.

Бродяга виновато моргает глазами, вытирает рукавом лоб, на котором выступают мелкие капли, и отдувается, как будто только что выскочил из жарко натопленной бани, потом вытирает лоб другим рукавом и боязливо оглядывается.

"And indeed you’ll never make it!" Ptakha agrees. "What kind of walker are you? Look at yourself: skin and bones! You’ll die, brother!"

– И впрямь тебе не дойтить! – соглашается Птаха. – Какой ты ходок? Погляди на себя: кожа да кости! Умрешь, брат!

"Sure to die! Where would he get to!" says Nikandr. "They’ll have him in the hospital before long... Mark my words!"

– Известно, помрет! Где ему! – говорит Никандр. – Его и сейчас в гошпиталь положут... Верно!

The one who remembers no kin looks in horror at the stern, impassive faces of his sinister companions and, without removing his cap, eyes bulging, crosses himself quickly... He trembles all over, shakes his head, and begins to writhe all through his body, like a caterpillar that has been trodden on...

Непомнящий родства с ужасом глядит на строгие, бесстрастные лица своих зловещих спутников и, не снимая фуражки, выпучив глаза, быстро крестится... Он весь дрожит, трясет головой, и всего его начинает корчить, как гусеницу, на которую наступили...

"Well, time to be off," says Nikandr, rising. "We’ve rested enough!"

– Ну, пора идти, – говорит Никандр, поднимаясь. – Отдохнули!

A minute later the travelers are already trudging along the muddy road again. The tramp has stooped even lower and thrust his hands deeper into his sleeves. Ptakha is silent.

Через минуту путники уже шагают по грязной дороге. Бродяга еще больше согнулся и глубже засунул руки в рукава. Птаха молчит.

Dreams

Cite this passage

Support this project