My Nana
Моя нана
Headnote
"My Nana" ("Моя нана") appeared in 1883, one of the dozens of comic sketches the young Chekhov was turning out under the byline Antosha Chekhonte to support his family while he finished his medical degree. The title borrows the fashionable reference of the moment – Zola’s novel *Nana* had scandalized and delighted Russian readers a few years earlier – and then subverts it: this is not a courtesan’s story but a schoolboyish farce about a young man’s first, catastrophic love letter.
The piece is built entirely on a single absurd premise, in the manner of the early humoresques: a besotted student, certain he is living out a grand passion, dispatches a melodramatic letter complete with a brandished revolver and a threat of suicide – and the woman who receives it responds not with alarm but with the mild irritation of someone whose social calendar has been inconvenienced. The gap between the narrator’s operatic self-image and Valeria Andreevna’s bored, practical response ("Is he rich, or what?") is the whole joke, and Chekhov plays it at speed, without ever breaking to comment.
Watch for the narrator’s own vocabulary – procession of dachas, the theatrical French tag "vis-a-vis," the Biblical cadence he reaches for ("nation had risen against nation") – all slightly too large for the occasion, which is the point. The maid Palasha, tipped into complicity by the narrator’s generosity, is doing more analytical work than her mistress and gets none of the credit. Nothing here yet carries the withheld weight of the mature Chekhov; this is Chekhonte at his fastest and broadest, a sketch meant to be read in a sitting and laughed at before the next issue of the magazine arrived.
This was back when I was not yet an unknown man of letters, and my bristling mustache did not yet show even the faintest streaks...
Это было тогда, когда я еще не был неизвестным литератором и мои колючие усы не были еще даже чуть заметными полосками...
It was a fine spring evening. I had come back from the dacha "circle," where we had been dancing like men possessed. In my youthful frame, speaking figuratively, there was not a stone left standing on a stone; nation had risen against nation, kingdom against kingdom. In my desperate soul the most desperate love was flaring and seething. It was a love that burned, that cut, that took the breath away – a first love, in a word. I had fallen for a tall, statuesque young lady of about twenty-three, with a silly but pretty little face and wonderful dimples in her cheeks. I had fallen for those dimples and for the fair hair that fell in curls onto her lovely shoulders from under a wide-brimmed straw hat... Ah, in a word! Coming back from the circle, I flung myself onto my bed and groaned like a man struck down. An hour later I was sitting at the table, trembling all over, and, having ruined a whole quire of paper, composing a letter of the following content:
Был хороший весенний вечер. Я воротился с дачного "круга", на котором мы учиняли пляс, как угорелые. В моем юношеском организме, выражаясь образно, камня на камне не было, восстал язык на язык, царство на царство. В моей отчаянной душе раскалялась и бурлила наиотчаяннейшая любовь. Любовь была жгучая, острая, дух захватывающая – первая, одним словом. Влюбился я в высокую статную барыньку, лет двадцати трех, с глупеньким, но хорошеньким личиком, с чудными ямочками на щеках. Влюбился я и в эти ямочки и в белокурые волосы, которые кудряшками падали на красивые плечи из-под широкополой соломенной шляпки... Ах, одним словом! Воротясь с круга, я повалился на свое ложе и застонал, как пришибленный. Через час я сидел за столом и, дрожа всем телом, измарав целую десть бумаги, сочинял письмо следующего содержания:
"Valeria Andreevna! I am acquainted with you very little, almost not at all, but that cannot serve as an obstacle on the path to the goal I have set myself. Dispensing with grand phrases, I proceed straight to the point: I love you! Yes, I love you, and love you more than life itself. This is not hyperbole. I am honest, I labor (here follows a very long description of my virtues)... My life is not dear to me. If not today, then tomorrow; if not tomorrow, then within the year... does it really matter? On my table, two feet from my breast, lies a revolver (a six-barreled one). I am in your hands. If the life of a man who loves you passionately is dear to you, then answer. I await your answer. Your Palasha knows me. You may answer through her. Your vis-a-vis of yesterday (so-and-so, name withheld)...
"Валерия Андреевна! Я знаком с вами очень мало, почти незнаком, но это не может послужить мне препятствием на пути к достижению намеченных мною целей. Минуя громкие фразы, я прямо приступаю к цели: я люблю вас! Да, я люблю вас, и люблю больше жизни! Это не гипербола. Я честен, тружусь (следует длиннейшее описание моих доблестей)... Жизнь моя мне не дорога. Не сегодня – так завтра, не завтра – так через год... не всё ли равно? На моем столе, в двух футах от моей груди, лежит револьвер (шестистволка). Я в ваших руках. Если вам дорога жизнь страстно любящего вас человека, то отвечайте. Жду ответа. Ваша Палаша знает меня. Можете через нее ответить. Ваш вчерашний vis-a-vis (такой-то, имя рек)...
P. S. Have mercy!"
P. S. Сжальтесь!"
Having sealed this letter, I laid a revolver on the table before me – more for the "effect" than for any thought of suicide – and went out among the dachas to look for a postbox. The box was found and the letter dropped in.
Запечатав это письмо, я положил перед собой на стол револьвер – для "фантазии" больше, чем для самоубийства – и пошел между дач искать почтового ящика. Ящик был найден и письмо опущено.
Here is what happened, as Palasha later told me, with my letter. The next morning, at about eleven o’clock, Palasha, after the postman had come, laid my letter on a silver tray and carried it into her mistress’s bedroom. Valeria Andreevna lay under a light silk blanket, stretching lazily. She had only just woken and was smoking her first cigarette. Her eyes narrowed capriciously against the ray of light that came insistently through the window into her face. Seeing my letter, she made a sour grimace.
Вот что произошло, как рассказывала мне потом Палаша, с моим письмом. На другой день утром, часов в одиннадцать, Палаша, после прихода почтальона, положила мое письмо на серебряный поднос и понесла его в спальную хозяйки. Валерия Андреевна лежала под воздушным шёлковым одеялом и лениво потягивалась. Она только что проснулась и выкуривала первую папироску. Глазки ее капризно щурились от луча, который сквозь окно назойливо бил в ее лицо. Увидев мое письмо, она состроила кислую гримасу.
"Who is it from?" she asked. "Read it yourself, Palasha! I don’t like reading these letters. Nonsense, all of it..."
– От кого это? – спросила она. – Прочти сама, Палаша! Я не люблю читать этих писем. Глупости всё...
Palasha unsealed my letter and set about reading it. The further she went into the reading of my composition, the rounder and wider her mistress’s eyes became. When she read as far as the revolver, Valeria Andreevna opened her mouth and looked at Palasha in horror.
Палаша распечатала мое письмо и принялась за чтение. Чем больше углублялась она в чтение моего сочинения, тем круглее и шире делались глаза ее госпожи. Когда она дочитала до револьвера, Валерия Андреевна раскрыла рот и с ужасом поглядела на Палашу.
"What does this mean?" she asked, at a loss.
– Что это значит? – спросила она недоумевая.
Palasha read it through again. Valeria Andreevna blinked her eyes.
Палаша прочла еще раз. Валерия Андреевна замигала глазками.
"Who is it, then? Who is he? Well, why does he write like this?" she began, tearfully. "Who is he?"
– Кто же это? Кто он? Ну, зачем он так пишет? – заговорила она плаксиво. – Кто он?
Palasha recalled and described me.
Палаша припомнила и описала меня.
"Ah! But why does he write this? Well, how is that possible? What am I supposed to do? I can’t, Palasha! Is he rich, or what?"
– Ах! Да зачем он это пишет? Ну, разве так можно? Что же я могу сделать? Не могу же я, Палаша! Он богат, что ли?
Palasha, to whom I gave away nearly all my tips, thought it over and said that I was probably rich.
Палаша, которой я отдавал на чай почти все свои дивиденды, подумала и сказала, что я, вероятно, богат.
"I can’t, though! Today, now, I have Alexei Matveich coming, tomorrow the baron... On Thursday it’s Romb... When am I to receive him? During the day, perhaps?"
– Не могу же я! Сегодня, вот, у меня Алексей Матвеич будет, завтра барон... В четверг Ромб будет... Когда же я могу его принять? Днем разве?
"Grigory Grigorich promised to call on you this afternoon..."
– Григорий Григорьич обещались у вас быть нынче днем...
"Well, there, you see! How can I possibly? Well, tell him... Let him... Let him at least come for tea today... I can’t do more than that..."
– Ну, вот видишь! Разве я могу? Ну, скажи ему... Пусть... Пусть хоть чай придет сегодня пить... Больше я не могу...
Valeria Andreevna was ready to weep. For the first time in her life she learned what sort of thing a revolver was – and learned it from my composition! That evening I was at her house and drank tea. I drank four glasses, though I was in agony... To my good fortune it rained, and her Alexei Matveich did not come to see Valeria. In the end, I rejoiced.
Валерия Андреевна готова была заплакать. Первый раз в жизни она узнала, что за штука револьвер, и узнала из моего сочинения! Вечером я был у нее и пил чай. Выпил четыре стакана, хоть и страдал... На мое счастье был дождь и не приехал к Валерии ее Алексей Матвеич. В конце концов я ликовал.