The N— Cavalry Regiment, on maneuvers, stopped for the night in the provincial town of K. An event like the overnight billeting of the officers always has the most stimulating and inspiring effect on the townsfolk. Shopkeepers dreaming of unloading their stale, rust-spotted sausage and their "very finest" sardines, which have sat on the shelf for ten years, and tavern-keepers and other tradesmen besides, keep their establishments open all night long; the district military commandant, his clerk, and the local garrison put on their best uniforms; the police dash about like men possessed, and as for the ladies – the devil alone knows what comes over them!

N-ский кавалерийский полк, маневрируя, остановился на ночевку в уездном городишке К. Такое событие, как ночевка гг. офицеров, действует всегда на обывателей самым возбуждающим и вдохновляющим образом. Лавочники, мечтающие о сбыте лежалой заржавленной колбасы и "самых лучших" сардинок, которые лежат на полке уже десять лет, трактирщики и прочие промышленники не закрывают своих заведений в течение всей ночи; воинский начальник, его делопроизводитель и местная гарниза надевают лучшие мундиры; полиция снует, как угорелая, а с дамами делается чёрт знает что!

The ladies of K—, catching wind of the regiment’s approach, abandoned their pots of hot jam and ran out into the street. Forgetting their dishabille and their disheveled looks, breathing hard and swooning, they rushed to meet the regiment and drank in the sounds of the march greedily. Looking at their pale, rapturous faces, one might have thought those sounds came not from soldiers’ trumpets but from heaven itself.

К-ские дамы, заслышав приближение полка, бросили горячие тазы с вареньем и выбежали на улицу. Забыв про свое дезабилье и растрепанный вид, тяжело дыша и замирая, они стремились навстречу полку и жадно вслушивались в звуки марша. Глядя на их бледные, вдохновенные лица, можно было подумать, что эти звуки неслись не из солдатских труб, а с неба.

"The regiment!" they said joyfully. "The regiment is coming!"

– Полк! – говорили они радостно. – Полк идет!

And what did they want with this unfamiliar regiment, which had merely wandered in by chance and would be gone again by dawn tomorrow? Later, while the officers stood about in the square, hands clasped behind their backs, settling the question of billets, all the ladies sat in the examining magistrate’s wife’s apartment, vying with one another to criticize the regiment. They already knew, God knows from where, that the commander was married but did not live with his wife, that the senior officer’s children were born dead every year, that the adjutant was hopelessly in love with some countess and had even once attempted suicide. They knew everything. When a pockmarked soldier in a red shirt flashed past beneath the windows, they knew at once that this was Second Lieutenant Rymzov’s orderly, running about the town to find his master some English bitters on credit. They had seen the officers only in passing, and from behind, but had already decided that not one of them was handsome or interesting... Having talked themselves out, they summoned the military commandant and the club elders and ordered them to arrange a dance that very evening, whatever it took.

А на что понадобился им этот незнакомый, случайно зашедший полк, который уйдет завтра же на рассвете? Когда потом гг. офицеры стояли среди площади и, заложив руки назад, решали квартирный вопрос, все они сидели в квартире следовательши и взапуски критиковали полк. Им было уже бог весь откуда известно, что командир женат, но не живет с женой, что у старшего офицера родятся ежегодно мертвые дети, что адъютант безнадежно влюблен в какую-то графиню и даже раз покушался на самоубийство. Известно им было всё. Когда под окнами мелькнул рябой солдат в красной рубахе, они отлично знали, что это денщик подпоручика Рымзова бегает по городу и ищет для своего барина в долг английской горькой. Офицеров видели они только мельком и в спины, но уже решили, что между ними нет ни одного хорошенького и интересного... Наговорившись, они вытребовали к себе воинского начальника и старшин клуба и приказали им устроить во что бы то ни стало танцевальный вечер.

Their wish was granted. By nine in the evening a military band was thundering in the street before the club, and inside the club itself the officers were dancing with the ladies of K—. The ladies felt themselves on wings. Intoxicated by the dancing, the music, and the jingle of spurs, they gave themselves over heart and soul to this fleeting acquaintance and quite forgot their civilian men. Their fathers and husbands, pushed into the very last place, crowded in the anteroom around a meager buffet. All these treasurers, secretaries, and inspectors – haggard, hemorrhoidal, ill-fitting men – were perfectly aware of their own insignificance and did not venture into the hall, but only glanced in from a distance at their wives and daughters dancing with the nimble, trim young lieutenants.

Желание их было исполнено. В девятом часу вечера на улице перед клубом гремел военный оркестр, а в самом клубе гг. офицеры танцевали с к-скими дамами. Дамы чувствовали себя на крыльях. Упоенные танцами, музыкой и звоном шпор, они всей душой отдались мимолетному знакомству и совсем забыли про своих штатских. Их отцы и мужья, отошедшие на самый задний план, толпились в передней около тощего буфета. Все эти казначеи, секретари и надзиратели, испитые, геморроидальные и мешковатые, отлично сознавали свою убогость и не входили в залу, а только издали поглядывали, как их жены и дочери танцевали с ловкими и стройными поручиками.

Among the husbands was the excise officer Kirill Petrovich Shalikov, a drunken, narrow, spiteful creature, with a large cropped head and fat, sagging lips. He had once been at the university, had read Pisarev and Dobrolyubov, had sung songs – but now he said of himself that he was a collegiate assessor and nothing more. He stood leaning against the doorpost, not taking his eyes off his wife. His wife, Anna Pavlovna, a small brunette of about thirty, long-nosed, with a sharp chin, powdered and tightly laced, danced without a rest, danced to the point of exhaustion. The dancing wore her out, but it was her body that grew weary, not her soul... Her whole figure expressed delight and pleasure. Her bosom heaved, patches of red played on her cheeks, all her movements were languid and flowing; one could see that as she danced she was remembering her past, that distant past when she had danced at the institute for young ladies and dreamed of a luxurious, gay life, when she had been certain that her husband would be, without question, a baron or a prince.

Между мужьями находился акцизный Кирилл Петрович Шаликов, существо пьяное, узкое и злое, с большой стриженой головой и с жирными, отвислыми губами. Когда-то он был в университете, читал Писарева и Добролюбова, пел песни, а теперь он говорил про себя, что он коллежский асессор и больше ничего. Он стоял, прислонившись к косяку, и не отрывал глаз от своей жены. Его жена, Анна Павловна, маленькая брюнетка лет тридцати, длинноносая, с острым подбородком, напудренная и затянутая, танцевала без передышки, до упада. Танцы утомили ее, но изнемогала она телом, а не душой... Вся ее фигура выражала восторг и наслаждение. Грудь ее волновалась, на щеках играли красные пятнышки, все движения были томны, плавны; видно было, что, танцуя, она вспоминала свое прошлое, то давнее прошлое, когда она танцевала в институте и мечтала о роскошной, веселой жизни и когда была уверена, что у нее будет мужем непременно барон или князь.

The excise officer watched her and scowled with malice... It was not jealousy he felt, but it displeased him, first, that on account of the dancing there was nowhere to play cards; second, he could not abide brass-band music; third, it seemed to him that the officers treated the civilians with too much careless condescension; and, most of all, fourth, he was outraged and filled with indignation by the expression of bliss on his wife’s face...

Акцизный глядел на нее и морщился от злости... Ревности он не чувствовал, но ему неприятно было, во-первых, что, благодаря танцам, негде было играть в карты; во-вторых, он терпеть не мог духовой музыки; в-третьих, ему казалось, что гг. офицеры слишком небрежно и свысока обращаются со штатскими, а самое главное, в-четвертых, его возмущало и приводило в негодование выражение блаженства на женином лице...

"Sickening to watch!" he muttered. "Nearly forty years old, no looks to speak of, and yet look at her – powdered, curled, laced into a corset! Flirting, simpering, imagining she carries it off so well... Oh, how lovely you are, indeed!"

– Глядеть противно! – бормотал он. – Скоро ужо сорок лет, ни кожи, ни рожи, а тоже, поди ты, напудрилась, завилась, корсет надела! Кокетничает, жеманничает и воображает, что это у нее хорошо выходит... Ах, скажите, как вы прекрасны!

Anna Pavlovna was so absorbed in the dancing that she did not once glance at her husband.

Анна Павловна так ушла в танцы, что ни разу не взглянула на своего мужа.

"Of course, what are the likes of us to her!" the excise officer gloated bitterly. "We’re put out to pasture now... We’re seals, provincial bears! And she’s the queen of the ball; she’s kept herself up well enough that even the officers can take an interest in her. Might even fall in love, for all I know."

– Конечно, где нам, мужикам! – злорадствовал акцизный. – Теперь мы за штатом... Мы тюлени, уездные медведи! А она царица бала; она ведь настолько еще сохранилась, что даже офицеры ею интересоваться могут. Пожалуй, и влюбиться не прочь.

During the mazurka the excise officer’s face twisted with malice. Anna Pavlovna was dancing the mazurka with a swarthy officer with bulging eyes and Tatar cheekbones. He worked his legs earnestly and with feeling, wearing a stern expression, and turned out his knees so sharply that he looked like a wooden puppet jerked about on a string. And Anna Pavlovna, pale, trembling, bending her waist languidly and rolling her eyes, tried to look as though she barely touched the ground, and it seemed, indeed, that she herself believed she was not on the earth at all, not in a provincial club, but somewhere far, far away – upon the clouds! Not her face alone but her entire body now expressed bliss... It became unbearable to the excise officer; he wanted to mock that bliss, to make Anna Pavlovna feel that she had forgotten herself, that life was not nearly so beautiful as it now seemed to her in her rapture...

Во время мазурки лицо акцизного перекосило от злости. С Анной Павловной танцевал мазурку черный офицер с выпученными глазами и с татарскими скулами. Он работал ногами серьезно и с чувством, делая строгое лицо, и так выворачивал колени, что походил на игрушечного паяца, которого дергают за ниточку. А Анна Павловна, бледная, трепещущая, согнув томно стан и закатывая глаза, старалась делать вид, что она едва касается земли, и, по-видимому, ей самой казалось, что она не на земле, не в уездном клубе, а где-то далеко-далеко – на облаках! Не одно только лицо, но уже всё тело выражало блаженство... Акцизному стало невыносимо; ему захотелось насмеяться над этим блаженством, дать почувствовать Анне Павловне, что она забылась, что жизнь вовсе не так прекрасна, как ей теперь кажется в упоении...

"Just wait, I’ll show you how to smile so blissfully!" he muttered. "You’re no schoolgirl, no little institute miss. An old mug like yours ought to know it’s a mug!"

– Погоди, я покажу тебе, как блаженно улыбаться! – бормотал он. – Ты не институтка, не девочка. Старая рожа должна понимать, что она рожа!

Petty feelings of envy, vexation, wounded vanity, of that small, provincial misanthropy which breeds in petty officials from vodka and a sedentary life, began to stir in him like mice... Waiting for the mazurka to end, he went into the hall and made his way toward his wife. Anna Pavlovna was sitting just then with her partner, fanning herself and narrowing her eyes coquettishly, telling him how she had once danced in Petersburg. (Her lips were pursed into a little heart shape as she pronounced it: "In Pyetyerburg, you know.")

Мелкие чувства зависти, досады, оскорбленного самолюбия, маленького, уездного человеконенавистничества, того самого, которое заводится в маленьких чиновниках от водки и от сидячей жизни, закопошились в нем, как мыши... Дождавшись конца мазурки, он вошел в залу и направился к жене. Анна Павловна сидела в это время с кавалером и, обмахиваясь веером, кокетливо щурила глаза и рассказывала, как она когда-то танцевала в Петербурге. (Губы у нее были сложены сердечком и произносила она так: "У нас, в Пютюрбюрге".)

"Anyuta, let’s go home!" the excise officer croaked.

– Анюта, пойдем домой! – прохрипел акцизный.

Seeing her husband before her, Anna Pavlovna gave a start at first, as though only now remembering that she had a husband, then flushed all over; she felt ashamed that she had such a haggard, sullen, ordinary husband...

Увидев перед собой мужа, Анна Павловна сначала вздрогнула, как бы вспомнив, что у нее есть муж, потом вся вспыхнула; ей стало стыдно, что у нее такой испитой, угрюмый, обыкновенный муж...

"Let’s go home!" the excise officer repeated.

– Пойдем домой! – повторил акцизный.

"Why? It’s still early!"

– Зачем? Ведь еще рано!

"I am asking you to go home," said the excise officer deliberately, making his face malicious.

– Я прошу тебя идти домой! – сказал акцизный с расстановкой, делая злое лицо.

"Why? Has something happened?" Anna Pavlovna grew alarmed.

– Зачем? Разве что случилось? – встревожилась Анна Павловна.

"Nothing has happened, but I wish you to go home this very minute... I wish it, that’s all, and kindly do it without argument."

– Ничего не случилось, но я желаю, чтоб ты сию минуту шла домой... Желаю, вот и всё, и, пожалуйста, без разговоров.

Anna Pavlovna was not afraid of her husband, but she was ashamed before her partner, who was looking at the excise officer with astonished mockery. She rose and stepped aside with her husband.

Анна Павловна не боялась мужа, но ей было стыдно кавалера, который удивленно и насмешливо поглядывал на акцизного. Она поднялась и отошла с мужем в сторону.

"What’s gotten into you?" she began. "Why must I go home? It isn’t even eleven o’clock yet!"

– Что ты выдумал? – начала она. – Зачем мне домой? Ведь еще и одиннадцати часов нет!

"I wish it, and that’s the end of it! Kindly go – and that’s all there is to say."

– Я желаю, и баста! Изволь идти – и всё тут.

"Stop this foolishness! Go home yourself, if you want to."

– Перестань выдумывать глупости! Ступай сам, если хочешь.

"Well, then, I’ll make a scene!"

– Ну, так я скандал сделаю!

The excise officer watched the look of bliss gradually slide from his wife’s face, watched how ashamed she was and how she suffered – and it seemed to grow somehow easier in his soul.

Акцизный видел, как выражение блаженства постепенно сползало с лица его жены, как ей было стыдно и как она страдала, – и у него стало как будто легче на душе.

"Why do you need me right this moment?" his wife asked.

– Зачем я тебе сейчас понадобилась? – спросила жена.

"I don’t need you at all, but I wish you to sit at home. I wish it, that’s all."

– Ты не нужна мне, но я желаю, чтоб ты сидела дома. Желаю, вот и всё.

Anna Pavlovna did not even want to listen at first, then began to beg that her husband let her stay just half an hour more; then, not herself knowing why, she began apologizing, swearing – all of it in a whisper, with a smile, so that no one should think she and her husband were having a falling-out. She assured him she would stay only a little longer, only ten minutes, only five minutes; but the excise officer stood his ground stubbornly.

Анна Павловна не хотела и слушать, потом начала умолять, чтобы муж позволил ей остаться еще хоть полчаса; потом, сама не зная зачем, извинялась, клялась – и всё это шёпотом, с улыбкой, чтобы публика не подумала, что у нее с мужем недоразумение. Она стала уверять, что останется еще недолго, только десять минут, только пять минут; но акцизный упрямо стоял на своем.

"Stay if you like! Only I’ll make a scene."

– Как хочешь, оставайся! Только я скандал сделаю.

And as she went on talking with her husband, Anna Pavlovna seemed to sag, to grow thin and old before his eyes. Pale, biting her lips and nearly in tears, she went into the anteroom and began to dress...

И, разговаривая теперь с мужем, Анна Павловна осунулась, похудела и постарела. Бледная, кусая губы и чуть не плача, она пошла в переднюю и стала одеваться...

"Wherever are you going?" the ladies of K— exclaimed in surprise. "Anna Pavlovna, wherever are you off to, darling?"

– Куда же вы? – удивлялись к-ские дамы. – Анна Павловна, куда же вы это, милочка?

"A headache," the excise officer answered for his wife.

– Голова заболела, – говорил за жену акцизный.

Leaving the club, the couple walked home in silence the whole way. The excise officer walked behind his wife, and, looking at her bent, grief-stricken, humiliated little figure, he recalled the bliss that had so irritated him at the club, and the awareness that the bliss was now gone filled his soul with a sense of victory. He was glad and satisfied, and yet at the same time something was lacking in him, and he wanted to go back to the club and arrange things so that everyone there should feel bored and bitter, so that everyone should feel how paltry and flat this life is – this life where you walk through the darkness along the street and hear the mud squelching underfoot, and know that tomorrow morning you will wake up to nothing again but vodka and cards! Oh, how dreadful it all was!

Выйдя из клуба, супруги до самого дома шли молча. Акцизный шел сзади жены и, глядя на ее согнувшуюся, убитую горем и униженную фигурку, припоминал блаженство, которое так раздражало его в клубе, и сознание, что блаженства уже нет, наполняло его душу победным чувством. Он был рад и доволен, и в то же время ему недоставало чего-то и хотелось вернуться в клуб и сделать так, чтобы всем стало скучно и горько и чтобы все почувствовали, как ничтожна, плоска эта жизнь, когда вот идешь в потемках по улице и слышишь, как всхлипывает под ногами грязь, и когда знаешь, что проснешься завтра утром – и опять ничего, кроме водки и кроме карт! О, как это ужасно!

And Anna Pavlovna could barely walk... She was still under the spell of the dancing, the music, the conversations, the brilliance, the noise; she walked on, asking herself: for what had God punished her so? She felt bitter, wronged, and stifled with the hatred with which she listened to her husband’s heavy footsteps. She said nothing, and tried to think of some word, the most abusive, biting, and venomous word she could, to hurl at her husband, and at the same time knew that her excise officer could not be pierced by any words at all. What were words to him? Her most bitter enemy could not have devised a more helpless state than hers.

А Анна Павловна едва шла... Она была всё еще под впечатлением танцев, музыки, разговоров, блеска, шума; она шла и спрашивала себя: за что ее покарал так господь бог? Было ей горько, обидно и душно от ненависти, с которой она прислушивалась к тяжелым шагам мужа. Она молчала и старалась придумать какое-нибудь самое бранное, едкое и ядовитое слово, чтобы пустить его мужу, и в то же время сознавала, что ее акцизного не проймешь никакими словами. Что ему слова? Беспомощнее состояния не мог бы придумать и злейший враг.

And the music, meanwhile, went on thundering, and the darkness was filled with the most rousing, fiery dance tunes.

А музыка, между тем, гремела, и потемки были полны самых плясовых, зажигательных звуков.

The Husband

Cite this passage

Support this project