The Orator
Оратор
Headnote
1 "The Orator" (1886) is one of Chekhov’s early comic masterpieces, built on a single, perfectly engineered mistake. Grigory Zapoykin, a young man famous for his ability to improvise a fine speech for any wedding, jubilee, or funeral – drunk, sober, or half-asleep – is fetched to eulogize a recently deceased office secretary. He launches into a flight of stock funeral rhetoric: incorruptible, tireless, beloved, unmarried to the end of his days. The trouble is that he is eulogizing the wrong man entirely, and the official he is describing – alive, clean-shaven, and thoroughly unflattered by the comparison – is standing a few feet away by a monument, listening to himself being praised as a saintly corpse.
2 The story is vintage early Chekhov: a newspaper anecdote’s premise (mistaken identity at a funeral) sharpened into a small, precise satire of empty ceremonial speech. Zapoykin’s oration is a parody of formulaic Russian funeral rhetoric – inflated, interchangeable, and utterly unmoored from the specific dead man it is supposedly honoring, which is exactly why it can be delivered, almost word for word, about the wrong person without anyone noticing until the "corpse" himself objects. The joke lands hardest in the final lines, when the very much alive Prokofy Osipych complains not that he has been mourned, but that praise fit only for the dead has been publicly, embarrassingly wasted on him.
One fine morning they were burying collegiate assessor Kirill Ivanovich Vavilonov, who had died of two ailments so widespread in our country: a wicked wife and alcoholism. As the funeral procession set off from the church toward the cemetery, one of the deceased’s colleagues, a certain Poplavsky, took a cab and hurried off to see his friend Grigory Petrovich Zapoykin, a young man already popular enough in his own right. Zapoykin, as many readers know, possesses the rare talent of delivering wedding, jubilee, and funeral speeches extempore. He can speak at any moment whatsoever: half-asleep, on an empty stomach, dead drunk, or in a fever. His speech flows smoothly, evenly, like water from a drainpipe, and copiously; there are more pathetic phrases in his oratorical vocabulary than there are cockroaches in any tavern. He always speaks eloquently and at great length, so that sometimes, especially at merchants’ weddings, they have had to call in the police to make him stop.
В одно прекрасное утро хоронили коллежского асессора Кирилла Ивановича Вавилонова, умершего от двух болезней, столь распространенных в нашем отечестве: от злой жены и алкоголизма. Когда погребальная процессия двинулась от церкви к кладбищу, один из сослуживцев покойного, некто Поплавский, сел на извозчика и поскакал к своему приятелю Григорию Петровичу Запойкину, человеку молодому, но уже достаточно популярному. Запойкин, как известно многим читателям, обладает редким талантом произносить экспромтом свадебные, юбилейные и похоронные речи. Он может говорить когда угодно: спросонок, натощак, в мертвецки пьяном виде, в горячке. Речь его течет гладко, ровно, как вода из водосточной трубы, и обильно; жалких слов в его ораторском словаре гораздо больше, чем в любом трактире тараканов. Говорит он всегда красноречиво и длинно, так что иногда, в особенности на купеческих свадьбах, чтобы остановить его, приходится прибегать к содействию полиции.
"Well, brother, here I am!" began Poplavsky, catching him at home. "Get dressed this very minute, we’re off. One of our fellows has died, we’re about to send him into the next world, so, brother, we need someone to say a few parting words – some sort of nonsense or other... You’re our only hope. If it were some nobody who’d died, we wouldn’t trouble you, but it’s the secretary, after all... a pillar of the office, so to speak. It wouldn’t do to bury such a bigwig without a speech."
– А я, братец, к тебе! – начал Поплавский, застав его дома. – Сию же минуту одевайся и едем. Умер один из наших, сейчас его на тот свет отправляем, так надо, братец, сказать на прощанье какую-нибудь чепуховину... На тебя вся надежда. Умри кто-нибудь из маленьких, мы не стали бы тебя беспокоить, а то ведь секретарь... канцелярский столп, некоторым образом. Неловко такую шишку без речи хоронить.
"Ah, the secretary!" yawned Zapoykin. "The drunkard, you mean?"
– А, секретарь! – зевнул Запойкин. – Это пьяница-то?
"Yes, the drunkard. There’ll be pancakes, refreshments... you’ll get your cab fare. Come along, dear soul! Lay it on thick there, at the graveside – something good and Ciceronian – and just see what thanks you’ll get!"
– Да, пьяница. Блины будут, закуска... на извозчика получишь. Поедем, душа! Разведи там, на могиле, какую-нибудь мантифолию поцицеронистей, а уж какое спасибо получишь!
Zapoykin agreed readily. He tousled his hair, put on a melancholy expression, and went out into the street with Poplavsky.
Запойкин охотно согласился. Он взъерошил волосы, напустил на лицо меланхолию и вышел с Поплавским на улицу.
"I know your secretary," he said, climbing into the cab. "A rogue and a scoundrel, God rest his soul, the likes of which are rare."
– Знаю я вашего секретаря, – сказал он, садясь на извозчика. – Пройдоха и бестия, царство ему небесное, каких мало.
"Now, now, Grisha, it’s not right to speak ill of the dead."
– Ну, не годится, Гриша, ругать покойников.
"Well, of course, aut mortuis nihil bene, but he was a crook all the same."
– Оно конечно, aut mortuis nihil bene, но все-таки он жулик.
The two friends caught up with the funeral procession and joined it. The deceased was being carried slowly, so that before reaching the cemetery they managed to duck into a tavern three times and toss back a little something for the repose of his soul.
Приятели догнали похоронную процессию и присоединились к ней. Покойника несли медленно, так что до кладбища они успели раза три забежать в трактир и пропустить за упокой души по маленькой.
At the cemetery a memorial service was held. The mother-in-law, the wife, and the sister-in-law, obedient to custom, wept a great deal. When the coffin was lowered into the grave, the wife even cried out, "Let me go to him!" – but did not follow her husband into the grave, having apparently remembered her pension. Once everything had grown quiet, Zapoykin stepped forward, swept his eyes over the gathering, and began:
На кладбище была отслужена лития. Теща, жена и свояченица, покорные обычаю, много плакали. Когда гроб опускали в могилу, жена даже крикнула: "Пустите меня к нему!", но в могилу за мужем не пошла, вероятно, вспомнив о пенсии. Дождавшись, когда всё утихло, Запойкин выступил вперед, обвел всех глазами и начал:
"Are we to believe our eyes and ears? Is this not some terrible dream – this coffin, these tear-stained faces, these groans and lamentations? Alas, it is no dream, and our sight does not deceive us! He whom we saw so very recently so vigorous, so youthfully fresh and pure, who so recently, before our very eyes, like a tireless bee, carried his honey to the common hive of the good order of the state – he who... this very man has now turned to dust, to a material mirage. Merciless death has laid its numbing hand upon him at a time when, despite his advanced and stooped years, he was still in the full bloom of strength and radiant hopes. An irreplaceable loss! Who shall take his place for us? We have many good officials, but Prokofy Osipych was the only one of his kind. He was devoted to the depths of his soul to his honest duty, spared no effort, slept not through the night, was disinterested, incorruptible... How he scorned those who, to the detriment of the common good, tried to bribe him, who with the tempting comforts of life sought to lure him into betraying his duty! Indeed, before our very eyes Prokofy Osipych gave away his modest salary to his poorest colleagues, and you yourselves have just now heard the wailing of the widows and orphans who lived on his charity. Devoted to the call of duty and to good works, he knew no joys in life and even denied himself the happiness of family life; you know that to the end of his days he remained unmarried! And who shall take his place for us as a comrade? Even now I see his clean-shaven, tender face, turned to us with its kind smile, even now I hear his soft, warmly friendly voice. Peace to your ashes, Prokofy Osipych! Rest, honest, noble toiler!"
– Верить ли глазам и слуху? Не страшный ли сон сей гроб, эти заплаканные лица, стоны и вопли? Увы, это не сон, и зрение не обманывает нас! Тот, которого мы еще так недавно видели столь бодрым, столь юношески свежим и чистым, который так недавно на наших глазах, наподобие неутомимой пчелы, носил свой мед в общий улей государственного благоустройства, тот, который... этот самый обратился теперь в прах, в вещественный мираж. Неумолимая смерть наложила на него коснеющую руку в то время, когда он, несмотря на свой согбенный возраст, был еще полон расцвета сил и лучезарных надежд. Незаменимая потеря! Кто заменит нам его? Хороших чиновников у нас много, но Прокофий Осипыч был единственный. Он до глубины души был предан своему честному долгу, не щадил сил, не спал ночей, был бескорыстен, неподкупен... Как презирал он тех, кто старался в ущерб общим интересам подкупить его, кто соблазнительными благами жизни пытался вовлечь его в измену своему долгу! Да, на наших глазах Прокофий Осипыч раздавал свое небольшое жалованье своим беднейшим товарищам, и вы сейчас сами слышали вопли вдов и сирот, живших его подаяниями. Преданный служебному долгу и добрым делам, он не знал радостей в жизни и даже отказал себе в счастии семейного бытия; вам известно, что до конца дней своих он был холост! А кто нам заменит его как товарища? Как сейчас вижу бритое, умиленное лицо, обращенное к нам с доброй улыбкой, как сейчас слышу его мягкий, нежно-дружеский голос. Мир праху твоему, Прокофий Осипыч! Покойся, честный, благородный труженик!
Zapoykin continued, and the listeners began to whisper among themselves. The speech pleased everyone, wrung out a few tears, but much in it seemed strange. In the first place, it was unclear why the orator called the deceased Prokofy Osipovich, when the man’s name had been Kirill Ivanovich. In the second place, everyone knew that the deceased had warred with his lawful wife his whole life long, and so could hardly be called unmarried; in the third place, he had worn a thick red beard and had never in his life been clean-shaven, so it was unclear why the orator had called his face clean-shaven. The listeners were puzzled, exchanged glances, and shrugged their shoulders.
Запойкин продолжал, а слушатели стали шушукаться. Речь понравилась всем, выжала несколько слез, но многое показалось в ней странным. Во-первых, непонятно было, почему оратор называл покойника Прокофием Осиповичем, в то время как того звали Кириллом Ивановичем. Во-вторых, всем известно было, что покойный всю жизнь воевал со своей законной женой, а стало быть не мог называться холостым; в-третьих, у него была густая рыжая борода, отродясь он не брился, а потому непонятно, чего ради оратор назвал его лицо бритым. Слушатели недоумевали, переглядывались и пожимали плечами.
"Prokofy Osipych!" the orator went on, gazing inspired into the grave. "Your face was plain, even homely, you were sullen and stern, but we all knew that beneath that visible husk beat an honest, friendly heart!"
– Прокофий Осипыч! – продолжал оратор, вдохновенно глядя в могилу. – Твое лицо было некрасиво, даже безобразно, ты был угрюм и суров, но все мы знали, что под сею видимой оболочкой бьется честное, дружеское сердце!
Soon the listeners began to notice something strange in the orator himself. He had fixed his eyes on one spot, was shifting about uneasily, and had begun shrugging his own shoulders. Suddenly he fell silent, opened his mouth in astonishment, and turned to Poplavsky.
Скоро слушатели стали замечать нечто странное и в самом ораторе. Он уставился в одну точку, беспокойно задвигался и стал сам пожимать плечами. Вдруг он умолк, разинул удивленно рот и обернулся к Поплавскому.
"Listen, he’s alive!" he said, staring in horror.
– Послушай, он жив! – сказал он, глядя с ужасом.
"Who’s alive?"
– Кто жив!
"Why, Prokofy Osipych! There he is, standing by the monument!"
– Да Прокофий Осипыч! Вон он стоит около памятника!
"He never died at all! It was Kirill Ivanych who died!"
– Он и не умирал! Умер Кирилл Иваныч!
"But you told me yourself it was your secretary who’d died!"
– Да ведь ты же сам сказал, что у вас секретарь помер!
"Kirill Ivanych was the secretary. You’ve muddled it, you queer fellow! Prokofy Osipych, it’s true, used to be our secretary, but two years ago he was transferred to the second department as a desk chief."
– Кирилл Иваныч и был секретарь. Ты, чудак, перепутал! Прокофий Осипыч, это верно, был у нас прежде секретарем, но его два года назад во второе отделение перевели столоначальником.
"Ah, the devil take the lot of you!"
– А, чёрт вас разберет!
"Well, why have you stopped? Go on, it’s awkward!"
– Что же остановился? Продолжай, неловко!
Zapoykin turned back to the grave and, with his former eloquence, continued the interrupted speech. By the monument there indeed stood Prokofy Osipych, an old official with a clean-shaven face. He was staring at the orator and frowning angrily.
Запойкин обернулся к могиле и с прежним красноречием продолжал прерванную речь. У памятника, действительно, стоял Прокофий Осипыч, старый чиновник с бритой физиономией. Он глядел на оратора и сердито хмурился.
"However did you manage it!" the officials laughed as they returned from the funeral together with Zapoykin. "Burying a living man."
– И как это тебя угораздило! – смеялись чиновники, когда вместе с Запойкиным возвращались с похорон. – Живого человека похоронил.
"That was not well done, young man!" grumbled Prokofy Osipych. "Your speech may do well enough for a dead man, but applied to a living one it is nothing but mockery! For pity’s sake, what were you saying? Disinterested, incorruptible, takes no bribes! Why, such things can only be said of a living man in mockery. And no one, sir, asked you to hold forth about my face. Homely, plain – so be it, but why must you put my countenance on public display? It is insulting, sir!"
– Нехорошо-с, молодой человек! – ворчал Прокофий Осипыч. – Ваша речь, может быть, годится для покойника, но в отношении живого она – одна насмешка-с! Помилуйте, что вы говорили? Бескорыстен, неподкупен, взяток не берет! Ведь про живого человека это можно говорить только в насмешку-с. И никто вас, сударь, не просил распространяться про мое лицо. Некрасив, безобразен, так тому и быть, но зачем всенародно мою физиономию на вид выставлять? Обидно-с!