From Boredom
От нечего делать (дачный роман)
Headnote
1 "From Boredom" (subtitled "A Dacha Romance," 1886) is a brisk comic sketch from Chekhov’s early, high-volume period, when he was writing under pen names such as "Antosha Chekhonte" for the humor magazines to support his family. A notary, Nikolai Andreich Kapitonov, comes home to find his wife Anna Semyonovna in the middle of being kissed by their young tutor, Vanya Shchupaltsev. Rather than raging, he greets the scene with mock congratulations and spends the rest of the story toying with both parties – alternately "sympathizing" with his wife’s midlife romance, needling the terrified young tutor with talk of duels and inheritance, and finally undercutting his own wife’s claims of a loveless, tyrannized marriage by dismissing her to the boy as a liar and a "hysteric" not worth the trouble.
2 The story belongs to the vaudeville register of Chekhov’s early journalism: a compressed, almost stage-directed comedy of manners built entirely on dialogue and physical business (the dressing gown, the cigar, the tutor’s feet tucked beneath the bench), with the husband’s performance of wounded dignity revealed, scene by scene, as pure theater. Its interest for the modern reader lies less in plot than in the sketch of a marriage run entirely on irony and settled contempt – a lighter, more farcical cousin to the domestic disillusion Chekhov would treat with greater weight in his mature fiction.
(A Dacha Romance)
(Дачный роман)
Nikolai Andreich Kapitonov, a notary, had dined, smoked a cigar, and gone off to his bedroom to rest. He lay down, shielded himself from the mosquitoes with the netting, and closed his eyes, but sleep would not come. The onion he had eaten with his okroshka had raised such heartburn in him that sleep was out of the question.
Николай Андреевич Капитонов, нотариус, пообедал, выкурил сигару и отправился к себе в спальную отдыхать. Он лег, укрылся от комаров кисеей и закрыл глаза, но уснуть не сумел. Лук, съеденный им вместе с окрошкой, поднял в нем такую изжогу, что о сне и думать нельзя было.
"No, I shan’t get to sleep today," he decided, after turning some five times from side to side. "I’ll go and read the papers instead."
"Нет, не уснуть мне сегодня, – решил он, раз пять перевернувшись с боку на бок. – Стану газеты читать".
Nikolai Andreich got up from the bed, threw a dressing gown over himself, and in nothing but his stockings, without slippers, went to his study for the newspapers. He had no premonition that a spectacle awaited him there far more interesting than heartburn and headlines!
Николай Андреич встал с постели, набросил на себя халат и в одних чулках, без туфель, пошел к себе в кабинет за газетами. Он и не предчувствовал, что в кабинете ожидало его зрелище, которое было гораздо интереснее изжоги и газет!
When he crossed the threshold of his study, a picture opened before his eyes: on the velvet couch, her feet propped on a footstool, half-reclined his wife, Anna Semyonovna, a lady of three-and-thirty; her pose, careless and languid, resembled the pose in which Cleopatra of Egypt is commonly depicted, poisoning herself with serpents. At her pillow, on one knee, knelt the Kapitonovs’ tutor, a first-year engineering student named Vanya Shchupaltsev, a pink-cheeked, beardless boy of nineteen or twenty. The meaning of this "living picture" was not hard to grasp: an instant before the notary’s entrance the lips of the lady and the youth had been joined in a long, languorously burning kiss.
Когда он переступил порог кабинета, перед его глазами открылась картина: на бархатной кушетке, спустив ноги на скамеечку, полулежала его жена, Анна Семеновна, дама тридцати трех лет; поза ее, небрежная и томная, походила на ту позу, в какой обыкновенно рисуется Клеопатра египетская, отравляющая себя змеями. У ее изголовья, на одном колене, стоял репетитор Капитоновых, студент-техник 1-го курса, Ваня Щупальцев, розовый, безусый мальчик лет 19 – 20. Смысл этой "живой" картины нетрудно было понять: перед самым входом нотариуса уста барыни и юноши слились в продолжительный, томительно-жгучий поцелуй.
Nikolai Andreich stopped dead, held his breath, and waited to see what would happen next, but could not restrain himself and coughed. The student turned at the cough and, seeing the notary, went blank for a moment, then flushed, leapt up, and ran from the study. Anna Semyonovna was thrown into confusion.
Николай Андреевич остановился как вкопанный, притаил дыхание и стал ждать, что дальше будет, но не вытерпел и кашлянул. Техник оглянулся на кашель и, увидев нотариуса, отупел на мгновение, потом же вспыхнул, вскочил и выбежал из кабинета. Анна Семеновна смутилась.
"Ex-cellent! Charming!" the husband began, bowing and spreading his arms. "My congratulations! Charming and splendid!"
– Пре-екрасно! Мило! – начал муж, кланяясь и расставляя руки. – Поздравляю! Мило и великолепно!
"It’s charming of you too... to eavesdrop!" Anna Semyonovna muttered, trying to collect herself.
– С вашей стороны тоже мило... подслушивать! – пробормотала Анна Семеновна, стараясь оправиться.
"Merci! Marvelous!" the notary went on, grinning broadly. "It’s all so fine, my dear, that I’d gladly give a hundred roubles to watch it once more."
– Merci! Чудно! – продолжал нотариус, широко ухмыляясь. – Так всё это, мамочка, хорошо, что я готов сто рублей дать, чтобы еще раз поглядеть.
"There was nothing at all going on... You only imagined it... How silly even to think it..."
– Вовсе ничего не было... Это вам так показалось... Глупо даже...
"Come now, and who was it kissing, then?"
– Ну да, а целовался кто?
"There was kissing – yes, but nothing more... I don’t even know where you got such an idea."
– Целовались – да, а больше... не понимаю даже, откуда ты выдумал.
Nikolai Andreich looked mockingly at his wife’s flustered face and shook his head.
Николай Андреевич насмешливо поглядел на смущенное лицо жены и покачал головой.
"Fancying a bit of fresh cucumber in one’s old age!" he said in a sing-song voice. "Tired of the sturgeon, so one’s drawn to the sardines. Ah, you shameless creature! Still, what of it? A woman of a certain age! Nothing to be done about that age! I understand! I understand and I sympathize!"
– Свеженьких огурчиков на старости лет захотелось! – заговорил он певучим голосом. – Надоела белужина, так вот к сардинкам потянуло. Ах ты, бесстыдница! Впрочем, что ж? Бальзаковский возраст! Ничего не поделаешь с этим возрастом! Понимаю! Понимаю и сочувствую!
Nikolai Andreich sat down by the window and drummed his fingers on the sill.
Николай Андреевич сел у окна и забарабанил пальцами по подоконнику.
"And do carry on as before..." he yawned.
– И впредь продолжайте... – зевнул он.
"That’s a stupid thing to say!" said Anna Semyonovna.
– Глупо! – сказала Анна Семеновна.
"Devil knows what heat! You might have someone fetch lemonade, at least. So there it is, madam. I understand and I sympathize. All these kisses, these ahs and sighs – pah, my heartburn! – it’s all very fine and splendid, only, my dear, you oughtn’t to have troubled the boy. Yes, indeed. He’s a good, decent boy... a bright head, deserving of a better fate. You might have spared him."
– Чёрт знает какая жара! Велела бы ты лимонаду купить, что ли. Так-то, сударыня. Понимаю и сочувствую. Все эти поцелуи, ахи да вздохи – фуй, изжога! – всё это хорошо и великолепно, только не следовало бы, матушка, мальчика смущать. Да-с. Мальчик добрый, хороший... светлая голова и достоин лучшей участи. Пощадить бы его следовало.
"You understand nothing at all. The boy fell head over heels in love with me, and I did him a kindness... I let him kiss me."
– Вы ничего не понимаете. Мальчик в меня по уши влюбился, и я сделала ему приятное... позволила поцеловать себя.
"Fell in love..." Nikolai Andreich mimicked. "Before he fell in love with you, I daresay you set a hundred snares and mousetraps for him."
– Влюбился... – передразнил Николай Андреич. – Прежде чем он в тебя влюбился, ты ему небось сто западней и мышеловок поставила.
The notary yawned and stretched.
Нотариус зевнул и потянулся.
"An astonishing thing!" he grumbled, looking out the window. "Let me kiss a girl just as innocently as you’ve just been kissed, and devil knows what would rain down on me: villain! seducer! corrupter! But you ladies of a certain age get away with everything. Next time don’t put onion in your okroshka, or you’ll die of this heartburn... Pah! Just look at your beau now! Running down the avenue like a scalded thing, without so much as a backward glance. I daresay he imagines I mean to fight a duel over a treasure like you. Skittish as a cat, timid as a hare. Just wait, my little dandy, I’ll show you a thing or two! You’ll be running a good deal faster than that before I’m through with you!"
– Удивительное дело! – проворчал он, глядя в окно. – Поцелуй я так же безгрешно, как ты сейчас, девушку, на меня чёрт знает что посыплется: злодей! соблазнитель! развратитель! А вам, бальзаковским барыням, всё с рук сходит. Не надо в другой раз лук в окрошку класть, а то околеешь от этой изжоги... Фуй! Погляди-ка скорей на твоего обже! Бежит по аллее бедный финик, словно ошпаренный, без оглядки. Чай, воображает, что я с ним из-за такого сокровища, как ты, стреляться буду. Шкодлив как кошка, труслив как заяц. Постой же, финик, задам я тебе фернапиксу! Ты у меня еще не этак забегаешь!
"No, please, don’t say anything to him!" said Anna Semyonovna. "Don’t scold him, he’s not the least bit to blame."
– Нет, пожалуйста, ты ему ничего не говори! – сказала Анна Семеновна. – Не бранись с ним, он нисколько не виноват.
"I won’t scold him, only... in jest." The notary yawned, gathered up his newspapers, and, hitching up the skirts of his dressing gown, shuffled off to his bedroom. Having lounged about for an hour and a half and read through the papers, Nikolai Andreich dressed and went out for a walk. He strolled about the garden, cheerfully swinging his cane, but on catching sight of the tutor Shchupaltsev in the distance, he folded his arms across his chest, scowled, and strode forward like some provincial tragedian preparing to meet his rival. Shchupaltsev was sitting on a bench beneath an ash tree, pale and trembling, bracing himself for a difficult reckoning. He put on a brave face, made himself look serious, but he was, as they say, twisted up inside. Seeing the notary, he grew paler still, drew a heavy breath, and meekly tucked his feet beneath the bench. Nikolai Andreich approached him from the side, stood a moment in silence, and, not looking at him, began:
– Я браниться не буду, а так только... шутки ради. Нотариус зевнул, забрал газеты и, подобрав полы халата, побрел к себе в спальную. Повалявшись часа полтора и прочитавши газеты, Николай Андреич оделся и отправился гулять. Он ходил по саду и весело помахивал своей тросточкой, но, увидав издалека техника Щупальцева, он скрестил на груди руки, нахмурился и зашагал, как провинциальный трагик, готовящийся к встрече с соперником. Щупальцев сидел на скамье под ясенью и, бледный, трепещущий, готовился к тяжелому объяснению. Он храбрился, делал серьезное лицо, но его, как говорится, крючило. Увидав нотариуса, он еще больше побледнел, тяжело перевел дух и смиренно поджал под себя ноги. Николай Андреич подошел к нему боком, постоял молча и, не глядя на него, начал:
"Of course, my dear sir, you understand what it is I wish to speak to you about. After what I witnessed, our good relations cannot continue. Indeed not! Emotion prevents me from speaking further, but... even without my words you will understand that you and I cannot go on living under the same roof. It is I or you!"
– Конечно, милостивый государь, вы понимаете, о чем я хочу говорить с вами. После того, что я видел, наши хорошие отношения продолжаться не могут. Да-с! Волнение мешает мне говорить, но... вы и без моих слов поймете, что я и вы жить под одной крышей не можем. Я или вы!
"I understand you," the student muttered, breathing heavily.
– Я вас понимаю, – пробормотал техник, тяжело дыша.
"This dacha belongs to my wife, and so it is you who will remain here, while I... I shall go. I have not come to reproach you, no! Reproaches and tears will not restore what is irretrievably lost. I have come only to ask you your intentions... (A pause.) Of course it is not my place to meddle in your affairs, but you will agree that there is nothing in a desire to know the future fate of a woman one has loved so ardently that could seem to you an intrusion. Do you intend to live with my wife?"
– Эта дача принадлежит жене, а потому здесь останетесь вы, а я... я уеду. Я пришел сюда не упрекать вас, нет! Упреками и слезами не вернешь того, что безвозвратно потеряно. Я пришел затем, чтобы спросить вас о ваших намерениях... (Пауза.) Конечно, не мое дело мешаться в ваши дела, но, согласитесь, в желании знать о дальнейшей судьбе горячо любимой женщины нет ничего такого... этакого, что могло бы показаться вам вмешательством. Вы намерены жить с моей женой?
"That is to say, how do you mean?" the student said, mortified, tucking his feet still further beneath the bench. "I... I don’t know. All this is somehow strange."
– То есть как-с? – сконфузился техник, подгибая еще больше под скамью ноги. – Я... я не знаю. Всё это как-то странно.
"I see you are evading a direct answer," the notary growled sullenly. "Very well, I will tell you plainly: either you take the woman you have seduced and provide her the means of existence, or we fight a duel. Love imposes certain obligations, my dear sir, and you, as an honest man, must understand this! In a week’s time I depart, and Anna, with her family, passes under your charge. I shall provide a fixed sum for the children."
– Я вижу, вы уклоняетесь от прямого ответа, – проворчал угрюмо нотариус. – Так я вам прямо говорю: или вы берете соблазненную вами женщину и доставляете ей средства к существованию, или же мы стреляемся. Любовь налагает известные обязательства, милостивый государь, и вы, как честный человек, должны понимать это! Через неделю я уезжаю, и Анна с семьей поступает под вашу ферулу. На детей я буду выдавать определенную сумму.
"If it is Anna Semyonovna’s wish," the youth stammered, "then I... I, as an honest man, will take it upon myself... but I am a poor man! Although..."
– Если Анне Семеновне угодно, – забормотал юноша, – то я... я, как честный человек, возьму на себя... но я ведь беден! Хотя...
"You are a noble man!" the notary rasped, seizing the student’s hand and shaking it. "I thank you! In any case I give you a week to think it over. Consider it well!"
– Вы благородный человек! – прохрипел нотариус, потрясая руку техника. – Благодарю! Во всяком случае даю вам неделю на размышление. Вы подумайте!
The notary sat down beside the student and buried his face in his hands.
Нотариус сел рядом с техником и закрыл руками лицо.
"But what have you done to me!" he groaned. "You have ruined my life... taken from me the woman I loved more than life itself. No, I shall not survive this blow!"
– Но что вы сделали со мной! – простонал он. – Вы разбили мне жизнь... отняли у меня женщину, которую я любил больше жизни. Нет, я не перенесу этого удара!
The youth looked at him with anguish and scratched his forehead. He felt wretched.
Юноша с тоской поглядел на него и почесал себе лоб. Ему было жутко.
"You have only yourself to blame, Nikolai Andreich!" he sighed. "There’s no use weeping over spilt milk, once the head is off one doesn’t mourn the hair. Remember, you married Anna only for her money... and all your life since you’ve never understood her, you’ve tyrannized her... treated the purest, noblest impulses of her heart with contempt."
– Сами вы виноваты, Николай Андреич! – вздохнул он. – Снявши голову, по волосам не плачут. Вспомните, что вы женились на Анне только из-за денег... потом всю жизнь вы не понимали ее, тиранили... относились небрежно к самым чистым, благородным порывам ее сердца.
"Did she tell you that?" asked Nikolai Andreich, suddenly taking his hands from his face.
– Это она вам сказала? – спросил Николай Андреич, вдруг отнимая от лица руки.
"Yes, she did. I know the whole of her life, and... believe me, I fell in love in her not so much with the woman as with the sufferer."
– Да, она. Мне известна вся ее жизнь, и... и верьте, я полюбил в ней не столько женщину, сколько страдалицу.
"You are a noble man..." sighed the notary, rising. "Farewell, and be happy. I trust that everything said here will remain between us."
– Вы благородный человек... – вздохнул нотариус поднимаясь. – Прощайте и будьте счастливы. Надеюсь, что всё, что тут было сказано, останется между нами.
Nikolai Andreich sighed once more and strode off toward the house.
Николай Андреич еще раз вздохнул и зашагал к дому.
Halfway there he met Anna Semyonovna.
На полдороге встретилась ему Анна Семеновна.
"What, looking for your little dandy?" he asked. "Go and see what a sweat I put him in!... And you’d already found time to make your confession to him! Really, what a way you ladies of a certain age have about you! Unable to win a man with beauty and freshness, so you set about him with confessions, with pitiful words! You spun him a fine tale! That I married for money, that I never understood you, that I tyrannized you, devil and all..."
– Что, финика своего ищешь? – спросил он. – Ступай-ка погляди, в какой пот я его вогнал!.. А ты уж успела ему поисповедаться! И что это у вас, бальзаковских, за манера, ей-богу! Красотой и свежестью брать не можете, так с исповедью подъезжаете, с жалкими словами! Наврала с три короба! И на деньгах-то я женился, и не понимал я тебя, и тиранил, и чёрт, и дьявол...
"I never told him any such thing!" Anna Semyonovna flared up.
– Ничего я ему не говорила! – вспыхнула Анна Семеновна.
"Now, now... I do understand, I take your position into account. Don’t worry, I’m not scolding you. It’s only the boy I feel sorry for! Such a good lad, honest, sincere."
– Ну, ну... я ведь понимаю, вхожу в положение. Не бойся, не выговор делаю. Мальчика только жалко! Хороший такой, честный, искренний.
When evening came and darkness had wrapped the whole earth, the notary went out once more for a stroll. It was a splendid evening. The trees slept, and it seemed no storm could rouse them from their young, spring slumber. In the sky, struggling against drowsiness, the stars looked down. Somewhere beyond the garden frogs croaked lazily and an owl shrieked. Short, broken trills of a distant nightingale could be heard.
Когда наступил вечер и всю землю заволокло потемками, нотариус еще раз вышел на прогулку. Вечер был великолепный. Деревья спали и, казалось, никакая буря не могла разбудить их от молодого, весеннего сна. С неба, борясь с дремотой, глядели звезды. Где-то за садом лениво квакали лягушки и пискала сова. Слышались короткие, отрывистые свистки далекого соловья.
Nikolai Andreich, walking through the darkness beneath a broad linden tree, unexpectedly came upon Shchupaltsev.
Николай Андреич, проходивший в потемках под широкой липой, неожиданно наткнулся на Щупальцева.
"What are you standing here for?" he asked.
– Что вы тут стоите? – спросил он.
"Nikolai Andreich!" Shchupaltsev began, his voice trembling with agitation. "I agree to all your terms, but... all this is somehow strange. Suddenly you are, for no reason at all, unhappy... suffering, saying your life is ruined..."
– Николай Андреич! – начал Щупальцев дрожащим от волнения голосом. – Я согласен на все ваши условия, но... всё это как-то странно. – Вдруг вы ни с того ни с сего несчастны... страдаете и говорите, что ваша жизнь разбита...
"Yes, well, what of it?"
– Да, так что же?
"If you are offended, then... then, though I don’t hold with dueling, I can give you satisfaction. If a duel would ease you even a little, then, if you please, I am ready... even a hundred duels..."
– Если вы оскорблены, то... то, хоть я и не признаю дуэли, я могу удовлетворить вас. Если дуэль хоть немного облегчит вас, то, извольте, я готов... хоть сто дуэлей...
The notary burst out laughing and took the student by the waist.
Нотариус засмеялся и взял техника за талию.
"Now, now... enough of that! I was only joking, my dear fellow!" he said. "It’s all nonsense and rubbish. That worthless, petty woman isn’t worth wasting good words on, or troubling yourself over. Enough, young man! Let’s go for a walk."
– Ну, ну... будет! Я ведь пошутил, голубчик! – сказал он. – Всё это пустяки и вздор. Та дрянная и ничтожная женщина не стоит того, чтобы вы тратили из-за нее хорошие слова и волновались. Довольно, юноша! Пойдемте гулять.
"I... I don’t understand you..."
– Я... я вас не понимаю...
"There’s nothing to understand. A worthless, wretched little woman and nothing more!... You’ve no taste, my dear fellow. Why have you stopped? Surprised that I speak such words about my own wife? Of course, I ought not to say this to you, but since you are, in a certain sense, an interested party in the matter, there’s no point being secretive with you. I tell you frankly: spit on it! The game isn’t worth the candle. She’s lied to you about everything, and as a ’sufferer’ she isn’t worth a copper. A lady of a certain age and a hysteric. Foolish, and a great liar. Word of honor, my dear fellow! I’m not joking..."
– И понимать нечего. Дрянная, скверная бабенка и больше ничего!.. У вас вкуса нет, голубчик. Что вы остановились? Удивляетесь, что я такие слова про жену говорю? Конечно, мне не следовало бы говорить вам этого, но так как вы тут некоторым образом лицо заинтересованное, то с вами нечего скрытничать. Говорю вам откровенно: наплюйте! Игра не стоит свеч. Всё она вам налгала и как "страдалица" гроша медного не стоит. Бальзаковская барыня и психопатка. Глупа и много врет. Честное слово, голубчик! Я не шучу...
"But surely she’s your wife!" the student said, astonished.
– Но ведь она вам жена! – удивился техник.
"What of it! I was once just like you, and I married her, and now I’d gladly get myself unmarried, only – whoa there... Spit on it, my dear! There’s no love in it at all, only mischief, only boredom. If it’s mischief you want, why, there goes Nastya... Hey, Nastya, where are you off to?"
– Мало ли чего! Был таким же, как вот вы, и женился, а теперь рад бы разжениться, да – тпррр... Наплюйте, милый! Любви-то ведь никакой, а одна только шалость, скука. Хотите шалить, так вон Настя идет... Эй, Настя, куда идешь?
"For kvass, sir!" came a woman’s voice.
– За квасом, барин! – послышался женский голос.
"Now that I understand," the notary went on, "but all these hysterics, these sufferers... to the devil with them! Nastya’s a fool, but at least she puts on no airs... Shall we walk on?"
– Это я понимаю, – продолжал нотариус, – а все эти психопатки, страдалицы... ну их! Настя дура, но в ней хоть претензий нет... Дальше пойдем?
The notary and the student came out of the garden, glanced back, and, both sighing at once, walked on together across the field.
Нотариус и техник вышли из сада, оглянулись и, оба разом вздохнувши, пошли по полю.