The Decoration
Орден
Headnote
"The Decoration" ("Орден") appeared in 1883, one of the rapid-fire Antosha Chekhonte pieces Chekhov was turning out for the humor weeklies while still a medical student. Like "Fat and Thin" from the same year, it runs on a single mechanism wound tight and let go: a small civil servant borrows a friend’s decoration to impress a merchant host, and the story tracks, almost clinically, what the borrowed bauble does to his body and his nerve.
The mechanism depends on the machinery of Imperial Russian status. The Table of Ranks graded every civil servant from top to bottom, and its outward sign was the decoration – an order such as the Stanislaus or the Anna, worn at the neck or in the buttonhole, in classes ("degrees") that a practiced eye could read at a glance. Pustyakov, a lowly collegiate registrar, borrows a lieutenant’s Stanislaus for the sole purpose of not looking like nobody in front of a status-hungry host with two marriageable daughters. The joke turns twice: first when a colleague who could expose the fraud turns up at the same table, and again when that colleague is caught, by the same trick, wearing a borrowed Anna of his own. Guilt shared is guilt dissolved – the story’s small, cynical moral.
Chekhov tells it almost entirely through the body: the coat thrown open to display the medal, the left hand pressed into service to hide it, the right arm held stiffly across the chest "as if about to sing," the slow collapse of dread into sprawling relief once the danger has passed. No one explains the joke or comments on the shabbiness of it; the narration stays as deadpan as the guests around the table, letting the reader do the moral arithmetic. It is a two-page sketch built for the weeklies, but it already shows the eye Chekhov would spend the rest of his life training on larger subjects: the way status, once it is put on like a coat, changes the way a man carries his own arms.
The teacher at the military preparatory school, collegiate registrar Lev Pustyakov, lodged next door to his friend Lieutenant Ledentsov. It was to the latter that he now directed his steps on New Year’s morning.
Учитель военной прогимназии, коллежский регистратор Лев Пустяков, обитал рядом с другом своим, поручиком Леденцовым. К последнему он и направил свои стопы в новогоднее утро.
– You see how it is, Grisha, – he said to the lieutenant, after the usual New Year’s greetings. – I wouldn’t trouble you if it weren’t urgent. Do me a favor, my dear fellow, lend me your Stanislaus for the day. You see, I’m dining today at the merchant Spichkin’s. And you know that scoundrel Spichkin: he’s mad for decorations, and all but takes for a blackguard any man who hasn’t got something dangling from his neck or his buttonhole. And besides, he has two daughters... Nastya, you know, and Zina... I speak to you as a friend... You understand me, my dear man. Give it here, do me the kindness!
– Видишь ли, в чем дело, Гриша, – сказал он поручику после обычного поздравления с Новым годом. – Я не стал бы тебя беспокоить, если бы не крайняя надобность. Одолжи мне, голубчик, на сегодняшний день твоего Станислава. Сегодня, видишь ли, я обедаю у купца Спичкина. А ты знаешь этого подлеца Спичкина: он страшно любит ордена и чуть ли не мерзавцами считает тех, у кого не болтается что-нибудь на шее или в петлице. И к тому же у него две дочери... Настя, знаешь, и Зина... Говорю, как другу... Ты меня понимаешь, милый мой. Дай, сделай милость!
Pustyakov said all this stammering, blushing, and glancing timidly at the door. The lieutenant swore, but agreed.
Всё это проговорил Пустяков заикаясь, краснея и робко оглядываясь на дверь. Поручик выругался, но согласился.
At two o’clock in the afternoon Pustyakov was riding in a cab to the Spichkins’, and, throwing open his coat a little, kept glancing down at his chest. On his chest, gold and enamel, glittered someone else’s Stanislaus.
В два часа пополудни Пустяков ехал на извозчике к Спичкиным и, распахнувши чуточку шубу, глядел себе на грудь. На груди сверкал золотом и отливал эмалью чужой Станислав.
"Somehow one feels more respect for oneself! – thought the teacher, clearing his throat with satisfaction. – A little thing, worth five roubles, no more, and what an effect it produces!"
"Как-то и уважения к себе больше чувствуешь! – думал учитель, покрякивая. – Маленькая штучка, рублей пять, не больше стоит, а какой фурор производит!"
Pulling up at Spichkin’s house, he threw open his coat and began slowly settling with the cabman. The cabman, it seemed to him, caught sight of his shoulder-straps, his buttons, and his Stanislaus, and turned to stone. Pustyakov coughed with satisfaction and went into the house. Taking off his coat in the hall, he glanced into the drawing room. There, at the long dining table, some fifteen people were already seated at dinner. There was a hum of talk and the clink of dishes.
Подъехав к дому Спичкина, он распахнул шубу и стал медленно расплачиваться с извозчиком. Извозчик, как показалось ему, увидев его погоны, пуговицы и Станислава, окаменел. Пустяков самодовольно кашлянул и вошел в дом. Снимая в передней шубу, он заглянул в залу. Там за длинным обеденным столом сидели уже человек пятнадцать и обедали. Слышался говор и звяканье посуды.
– Who’s that ringing? – came the host’s voice. – Ah, Lev Nikolaich! Do come in. A little late, but no matter... We’ve only just sat down.
– Кто это там звонит? – послышался голос хозяина. – Ба, Лев Николаич! Милости просим. Немножко опоздали, но это не беда... Сейчас только сели.
Pustyakov thrust out his chest, lifted his head, and, rubbing his hands, walked into the room. But here he saw something dreadful. At the table, next to Zina, sat his colleague from the school, the teacher of French, Tramblyan. To show the Frenchman the decoration would mean inviting a mass of the most unpleasant questions, would mean disgracing himself forever, ruining his name... Pustyakov’s first thought was to tear off the decoration or to flee; but it was sewn on firmly, and retreat was already impossible. Quickly covering the decoration with his right hand, he hunched his shoulders, bowed awkwardly to the company in general, and, offering his hand to no one, sank heavily onto the one free chair, directly opposite his French colleague.
Пустяков выставил вперед грудь, поднял голову и, потирая руки, вошел в залу. Но тут он увидел нечто ужасное. За столом, рядом с Зиной, сидел его товарищ по службе, учитель французского языка Трамблян. Показать французу орден – значило бы вызвать массу самых неприятных вопросов, значило бы осрамиться навеки, обесславиться... Первою мыслью Пустякова было сорвать орден или бежать назад; но орден был крепко пришит, и отступление было уже невозможно. Быстро прикрыв правой рукой орден, он сгорбился, неловко отдал общий поклон и, никому не подавая руки, тяжело опустился на свободный стул, как раз против сослуживца-француза.
"Been drinking, I daresay!" – thought Spichkin, glancing at his flustered face.
"Выпивши, должно быть!" – подумал Спичкин, поглядев на его сконфуженное лицо.
A plate of soup was set before Pustyakov. He took up the spoon in his left hand, but, recalling that in well-ordered society it is not proper to eat with the left hand, announced that he had already dined and did not care to eat.
Перед Пустяковым поставили тарелку супу. Он взял левой рукой ложку, но, вспомнив, что левой рукой не подобает есть и благоустроенном обществе, заявил, что он уже отобедал и есть не хочет.
– I’ve had my dinner already, sir... Merci, sir... – he muttered. – I was paying a call on my uncle, archpriest-eleyev/">the archpriest Eleyev, and he pressed me to... that is... to dine with him.
– Я уже покушал-с... Мерси-с... – пробормотал он. – Был я с визитом у дяди, протоиерея Елеева, и он упросил меня... тово... пообедать.
Pustyakov’s soul filled with a gnawing anguish and a raging vexation: the soup gave off a delicious smell, and from the steamed sturgeon rose an extraordinarily appetizing fragrance. The teacher tried to free his right hand and cover the decoration with his left, but this proved awkward.
Душа Пустякова наполнилась щемящей тоской и злобствующей досадой: суп издавал вкусный запах, а от паровой осетрины шел необыкновенно аппетитный дымок. Учитель попробовал освободить правую руку и прикрыть орден левой, но это оказалось неудобным.
"They’ll notice... And my arm stretched clear across my chest, as if I were about to sing. Lord, if only dinner would end sooner! I’ll dine at the tavern after!"
"Заметят... И через всю грудь рука будет протянута, точно петь собираюсь. Господи, хоть бы скорее обед кончился! В трактире ужо пообедаю!"
After the third course he glanced timidly, with one eye, at the Frenchman. Tramblyan, for some reason greatly abashed, was looking at him and likewise eating nothing. Having looked at one another, both grew still more abashed and dropped their eyes to their empty plates.
После третьего блюда он робко, одним глазком поглядел на француза. Трамблян, почему-то сильно сконфуженный, глядел на него и тоже ничего не ел. Поглядев друг на друга, оба еще более сконфузились и опустили глаза в пустые тарелки.
"He noticed, the scoundrel! – thought Pustyakov. – I can see by his mug that he noticed! And he’s a blackguard, a tattletale. He’ll report it to the director tomorrow!"
"Заметил, подлец! – подумал Пустяков. – По роже вижу, что заметил! А он, мерзавец, кляузник. Завтра же донесет директору!"
The hosts and guests ate through the fourth course, and, by fate’s decree, the fifth as well...
Съели хозяева и гости четвертое блюдо, съели, волею судеб, и пятое...
A tall gentleman rose, with broad, hairy nostrils, a hooked nose, and eyes narrowed by nature. He stroked his own head and proclaimed:
Поднялся какой-то высокий господин с широкими волосистыми ноздрями, горбатым носом и от природы прищуренными глазами. Он погладил себя по голове и провозгласил:
– Er-r-r... I pro... I pro-pose we drink to the flourishing of the ladies present!
– Э-э-э... эп... эп... эпредлагаю эвыпить за процветание сидящих здесь дам!
The diners rose noisily and took up their glasses. A loud "hurrah" swept through every room. The ladies smiled and reached out to clink glasses. Pustyakov rose and took his glass in his left hand.
Обедающие шумно поднялись и взялись за бокалы. Громкое "ура" пронеслось по всем комнатам. Дамы заулыбались и потянулись чокаться. Пустяков поднялся и взял свою рюмку в левую руку.
– Lev Nikolaich, be so good as to pass this glass to Nastasya Timofeyevna! – some man addressed him, holding out a glass. – Make her drink it!
– Лев Николаич, потрудитесь передать этот бокал Настасье Тимофеевне! – обратился к нему какой-то мужчина, подавая бокал. – Заставьте ее выпить!
This time Pustyakov, to his very great horror, was forced to put his right hand to use as well. The Stanislaus, with its crumpled red ribbon, at last saw the light and shone forth. The teacher went pale, lowered his head, and glanced timidly toward the Frenchman. The Frenchman was looking at him with astonished, questioning eyes. His lips smiled slyly, and the confusion slowly melted from his face...
На этот раз Пустяков, к великому своему ужасу, должен был пустить в дело и правую руку. Станислав с помятой красной ленточкой увидел наконец свет и засиял. Учитель побледнел, опустил голову и робко поглядел в сторону француза. Тот глядел на него удивленными, вопрошающими глазами. Губы его хитро улыбались и с лица медленно сползал конфуз...
– Yuly Avgustovich! – the host addressed the Frenchman. – Pass the bottle along, if you please!
– Юлий Августович! – обратился к французу хозяин. – Передайте бутылочку по принадлежности!
Tramblyan reached his right hand toward the bottle, hesitating, and – oh, joy! Pustyakov caught sight of a decoration on his chest. And it was no Stanislaus, but an Anna entire! So the Frenchman had cheated too! Pustyakov laughed with pleasure, sat back in his chair and sprawled... Now there was no more need to hide his Stanislaus! Both were guilty of the same sin, and so there was no one left to inform on him and disgrace him...
Трамблян нерешительно протянул правую руку к бутылке и... о, счастье! Пустяков увидал на его груди орден. И то был не Станислав, а целая Анна! Значит, и француз сжульничал! Пустяков засмеялся от удовольствия, сел на стул и развалился... Теперь уже не было надобности скрывать Станислава! Оба грешны одним грехом, и некому, стало быть, доносить и бесславить...
– A-a-ah... hm!.. – Spichkin mumbled, catching sight of the decoration on the teacher’s chest.
– А-а-а... гм!.. – промычал Спичкин, увидев на груди учителя орден.
– Indeed, sir! – said Pustyakov. – An astonishing thing, Yuly Avgustovich! How few of us were put forward before the holidays! So many of us, and only you and I received one! An a-sto-nish-ing thing!
– Да-с! – сказал Пустяков. – Удивительное дело, Юлий Августович! Как было мало у нас перед праздниками представлений! Сколько у нас народу, а получили только вы да я! Уди-ви-тель-ное дело!
Tramblyan nodded his head merrily and thrust forward his left lapel, on which an Anna of the third degree made a fine show.
Трамблян весело закивал головой и выставил вперед левый лацкан, на котором красовалась Анна 3-й степени.
After dinner Pustyakov walked through every room showing the young ladies his decoration. His heart was light, at ease, though hunger still pinched him under the spoon.
После обеда Пустяков ходил по всем комнатам и показывал барышням орден. На душе у него было легко, вольготно, хотя и пощипывал под ложечкой голод.
"If only I’d known such a trick, – he thought, casting an envious glance at Tramblyan, who was chatting with Spichkin about decorations, – I’d have pinned on a Vladimir. Ah, I never thought of it!"
"Знай я такую штуку, – думал он, завистливо поглядывая на Трамбляна, беседовавшего со Спичкиным об орденах, – я бы Владимира нацепил. Эх, не догадался!"
That single thought alone tormented him. In all else he was perfectly happy.
Только эта одна мысль и помучивала его. В остальном же он был совершенно счастлив.