In Autumn
Осенью
Headnote
"Осенью" ("In Autumn") appeared in 1883, one of the fast, dense sketches Chekhov produced in his first years of writing under the pen name Antosha Chekhonte, filing copy for the humor magazines while he was still a medical student. It is smaller than its contemporaries in ambition – a single scene, a single set, a handful of voices passing through a roadside tavern on a wet autumn night – but it already carries the concerns that will occupy the mature Chekhov: drink, ruin, and the gap between a man’s suffering and the indifference of the people around him who have seen too much of it to care.
The frame is simple. A tavern keeper, Tikhon, and a company of cabmen and pilgrims are waiting out a storm. A destitute man, filthy but visibly once a gentleman, begs for a drink he cannot pay for, is refused, and finally pawns a woman’s portrait in a gold medallion for a single glass. A second visitor, a peasant from the man’s former estate, recognizes him as his old master, Semyon Sergeich, and tells the company – at length, in the loose, digressive voice of oral storytelling – how a rich landowner drank himself into a wreck: a bride who abandoned him at the wedding feast, a brother-in-law’s debt he foolishly guaranteed. Nobody in the tavern is moved to unusual kindness by the story. Tikhon, holding the medallion as security, scratches the portrait out of it with his fingernail before he returns it – an act the narrator records without comment, alongside the weather, and lets stand as the story’s verdict on where the sympathy in this world actually goes.
Watch for the counterpoint Chekhov sets up between the peasant’s rambling, proverb-thick narration and the surrounding stillness of the tavern: the wind, the guttering lantern, the pilgrims settling in to sleep under the benches. The famous last line – "Spring, where are you?" – is the only moment the narration allows itself something like a lyrical gesture, and even that is handed to the weather, not to a character’s grief.
It was getting on toward night.
Время было близко к ночи.
In Uncle Tikhon’s tavern sat a company of cabmen and pilgrims. The autumn downpour and a furious wet wind, lashing at their faces like a whip, had driven them into the tavern. The soaked and weary travelers sat on the benches along the walls and, listening to the wind, dozed. Boredom was written on their faces. One cabman, a fellow with a pockmarked, scratched-up face, had a wet accordion lying on his knees: he had played it, then stopped without noticing.
В кабаке дяди Тихона сидела компания извозчиков и богомольцев. Их загнал в кабак осенний ливень и неистовый мокрый ветер, хлеставший по лицам, как плетью. Промокшие и уставшие путники сидели у стен на скамьях и, прислушиваясь к ветру, дремали. На лицах была написана скука. У одного извозчика, малого с рябым, исцарапанным лицом, лежала на коленях мокрая гармонийка: играл и машинально перестал.
Above the door, around a dim, grimy little lantern, the raindrops flew. The wind howled like a wolf, shrieked, and seemed to be trying to tear the tavern door off its hinges. From the yard came the snorting of horses and the slap of hooves in the mud. It was damp and cold.
Над дверью, вокруг тусклого, засаленного фонарика, летали дождевые брызги. Ветер выл волком, визжал и, видимо, старался сорвать с петель кабацкую дверь. Со двора слышалось фырканье лошадей и шлепанье по грязи. Было сыро и холодно.
Behind the counter sat Uncle Tikhon himself, a tall, fat-jowled peasant with sleepy, puffy little eyes. Before him, on the near side of the counter, stood a man of about forty, dressed filthily, more than cheaply, but with a certain intelligence to it. He wore a rumpled summer coat soaked through with mud, sarpinka trousers, and rubber galoshes on his bare feet. His head, his hands thrust into his pockets, and his thin, sharp elbows shook as though in a fever. Now and then a light convulsion ran over his whole wasted body, from his terribly haggard face down to his rubber galoshes.
За прилавком сидел сам дядя Тихон, высокий мордастый мужик с сонными, заплывшими глазками. Перед ним по сю сторону прилавка стоял человек лет сорока, одетый грязно, больше чем дешево, но интеллигентно. На нем было помятое, вымоченное в грязи летнее пальто, сарпинковые брюки и резиновые калоши на босую ногу. Голова, руки, заложенные в карманы, и худые, колючие локти его тряслись, как в лихорадке. Изредка по всему исхудалому телу, начиная с страшно испитого лица и кончая резиновыми калошами, пробегала легкая судорога.
"Give me one, for Christ’s sake!" he begged Tikhon in a broken, quavering tenor. "A little glass... that one, the small one. On credit!"
– Дай Христа ради! – просил он Тихона разбитым, дребезжащим тенором. – Рюмочку... вот эту, маленькую. В долг ведь!
"All right... Plenty of you scoundrels drag yourselves in here!"
– Ладно... Много вас шляется тут, прохвостов!
The scoundrel looked at Tikhon with contempt, with hatred. He would have killed him if he could!
Прохвост поглядел на Тихона с презрением, с ненавистью. Он убил бы его, если б можно было!
"Understand, you fool, you ignoramus! It’s not I who’s asking, it’s my insides, to put it in your peasant way, that’s asking! My sickness is asking! Understand!"
– Пойми ты, дура ты этакая, невежа! Не я прошу, нутро, выражаясь по-твоему, по-мужицкому, просит! Болезнь моя просит! Пойми!
"Nothing for us to understand. Move along..."
– Нечего нам понимать. Отходи...
"But if I don’t drink right now, understand this, if I don’t satisfy my craving, I might commit a crime! God knows what I might do! You’ve seen plenty of drunks in your time behind this counter, boor that you are; have you really never managed to grasp what such people are? They’re sick! Put them on a chain, beat them, cut them, but give them vodka! Well, I humbly beg you! Do me the kindness! I’m humiliating myself... My God, how I’m humiliating myself!"
– Ведь если я не выпью сейчас, пойми ты это, если я не удовлетворю своей страсти, то я могу преступление совершить! Я бог знает что могу сделать! Видал ты, хам, на своем кабацком веку много пьяного люда; неужели же до сих пор ты не сумел уяснить себе, что это за люди? Это больные! На цепь их посади, бей, режь, а водки дай! Ну, покорнейше прошу! Сделай милость! Унижаюсь... Боже мой, как я унижаюсь!
The scoundrel shook his head and spat slowly.
Прохвост покачал головой и медленно сплюнул.
"Give me money, then there’ll be vodka!" said Tikhon.
– Деньги давай, тогда и водка будет! – сказал Тихон.
"Where am I to get money? It’s all drunk away! Every bit of it! Only this coat is left. I can’t give you that, because it’s on my bare body... Do you want my cap?"
– Где же мне взять денег? Всё Пропито! Всё дотла! Пальто вот одно только осталось. Его дать тебе не могу, потому что оно на голом теле... Хочешь шапку?
The scoundrel handed Tikhon his cloth cap, from which the wadding stuck out here and there. Tikhon took the cap, looked it over, and shook his head no.
Прохвост подал Тихону свою драповую шапочку, из которой кое-где выглядывала вата. Тихон взял шапку, оглядел ее и отрицательно покачал головой.
"Not even for free..." he said. "Dung..."
– И даром не надо... – сказал он. – Навоз...
"You don’t like it? Well then, give it on credit, if you don’t like it. I’ll be coming back through town, I’ll bring you your five kopecks. Choke on it then, that five kopecks! Choke on it!"
– Не нравится? Ну, так в долг дай, ежели не нравится. Буду идти из города обратно, занесу тебе твой пятак. Подавись ты тогда этим пятаком! Подавись!
"What kind of a swindler are you, anyway? What sort of a man? What did you come here for?"
– Какой такой ты жулик? Что за человек? Зачем пришел?
"I want a drink. It’s not I who wants it, it’s my sickness that wants it! Understand!"
– Выпить хочу. Не я хочу, болезнь моя хочет! Пойми!
"Why are you bothering us? Plenty of your kind, branded types, wander the highway! Go on, go beg it off decent Christian folk, let them treat you for Christ’s sake if they feel like it, but I only give bread for Christ’s sake. Scum!"
– Чего беспокоишь? Много вас, шельмованных, по большой дороге шатается! Ступай вон проси православных, пущай угощают тебя Христа ради, коли желают, а я Христа ради только хлеб подаю. Сволочь!
"Fleece the poor, then, and as for me... forgive me! It’s not for me to rob them! Not for me!"
– Дери ты с них, бедняков, а я уж... извини! Не мне их обирать! Не мне!
The scoundrel suddenly broke off his speech, flushed, and turned to the pilgrims:
Прохвост вдруг оборвал свою речь, покраснел и обратился к богомольцам:
– А ведь это идея, православные! Пожертвуйте пятачишку! Нутро просит! Болен!
"Drink some water," the pockmarked fellow said with a smirk.
– Водицы выпей, – усмехнулся малый с рябым лицом.
The scoundrel felt ashamed. He coughed and fell silent. A minute later he was pleading with Tikhon again. In the end he burst into tears and began offering his wet coat for a glass of vodka. In the darkness no one saw his tears, and the coat was not accepted, because there were women pilgrims in the tavern who had no wish to see a man’s nakedness.
Прохвосту стало совестно. Он закашлялся и умолк. Через минуту он опять умолял Тихона. В конце концов он заплакал и стал предлагать за рюмку водки свое мокрое пальто. В темноте не увидели его слез, а пальто не приняли, потому что в кабаке были богомолки, которые не пожелали видеть мужскую наготу.
"What am I to do now?" the scoundrel asked quietly, his voice full of despair. "What am I to do? I can’t not drink. Otherwise I’ll commit a crime, or resolve on suicide... What am I to do?"
– Что же мне теперь делать? – спросил тихо прохвост голосом, полным отчаяния. – Что же делать? Не выпить мне нельзя. Иначе я преступление совершу или на самоубийство решусь... Что же делать?
He paced across the tavern.
Он прошелся по кабаку.
A mail cart drove up with its bells ringing. A soaked postman came into the tavern, drank a glass of vodka, and went out. The mail went on its way.
Подъехал со звонками почтовый тарантас. Мокрый почтальон вошел в кабак, выпил стакан водки и вышел. Почта поехала дальше.
"I’ll give you a gold thing," the scoundrel said, turning to Tikhon, gone suddenly pale as a sheet. "Here, I’ll give it to you. So be it... Though it’s base, vile of me, still, take it... I’ll commit this vileness, being not myself... And a court would acquit me for it... Take it, but only on one condition: give it back to me afterward, when I come this way again. I give it before witnesses..."
– Я тебе дам одну золотую вещь, – обратился прохвост к Тихону, ставши вдруг бледным, как полотно. – Изволь, я тебе дам. Так и быть... Хоть это подло, мерзко с моей стороны, но возьми... Я сделаю эту гадость, будучи невменяем... И на суде бы меня оправдали... Возьми, но только с условием: возвратить мне потом, когда обратно пойду. Даю тебе при свидетелях...
The scoundrel reached a wet hand inside his coat and drew out a small gold medallion. He opened it and glanced at the portrait in passing.
Прохвост полез мокрой рукой себе за пазуху и достал оттуда маленький золотой медальон. Он раскрыл его и мельком взглянул на портрет.
"I ought to take the portrait out, but I’ve nowhere to put it: I’m soaked through. To the devil with you, rob me, portrait and all. Only on one condition... My dear fellow, my dear one... I ask you... Don’t touch that face with your fingers... I beg you, my dear fellow! Forgive me for my rudeness, for having spoken to you so coarsely... I’m a fool... Don’t touch it with your fingers, and don’t look at that face with your eyes..."
– Надо бы портрет вынуть, да некуда мне его положить: я весь мокрый. Чёрт с тобой, грабь с портретом. Только с условием... Голубчик мой, дорогой... я прошу... Ты пальцами не трогай за это лицо... Умоляю, голубчик! Ты извини меня за грубости, за то, что я с тобой грубо говорил... Я глуп... Не трогай пальцами и не гляди своими глазами на это лицо...
Tikhon took the medallion, examined the hallmark, and put it in his pocket.
Тихон взял медальон, поглядел на пробу и положил его к себе в карман.
"A stolen little watch case," he said, pouring out a glass. "Well, all right... drink..."
– Краденые часики, – сказал он, наливая стакан. – Ну ладно... пей...
The drunkard took the glass in his hands, his eyes flashed at it as much as his drunken, clouded eyes had strength left to flash, and he drank... drank with feeling, with a convulsive deliberateness. Having drunk away the medallion with the portrait, he lowered his eyes in shame and went off into a corner. There he settled himself on a bench beside a woman pilgrim, curled up, and closed his eyes.
Пьяница взял в руки стакан, сверкнул на него глазами, насколько хватило силы сверкнуть у его пьяных, мутных глаз, и выпил... выпил с чувством, с судорожной расстановкой. Пропив медальон с портретом, он стыдливо опустил глаза и пошел в угол. Там он примостился на скамье возле богомолки, съежился и закрыл глаза.
Half an hour passed in stillness and silence. Only the wind made a noise, singing its autumn rhapsody in the chimney. The women pilgrims began praying to God and were settling themselves noiselessly under the benches for the night. Tikhon opened the medallion and gazed at the little woman’s head smiling out of the golden frame at the tavern, at Tikhon, at the bottles.
Прошло полчаса в тишине и безмолвии. Шумел только ветер, напевая в трубе свою осеннюю рапсодию. Богомолки стали молиться богу и бесшумно располагаться под скамьями на ночлег. Тихон раскрыл медальон и загляделся на женскую головку, улыбавшуюся из золотой рамочки кабаку, Тихону, бутылкам.
Out in the yard a cart creaked. There came the sound of "whoa-a" and the slap of feet in the mud... Into the tavern ran a small peasant in a long sheepskin coat, with a sharp little beard. He was wet and dirty.
На дворе скрипнула телега. Послышалось "тпррр" и шлепанье по грязи... В кабак вбежал маленький мужичок в длинном тулупе и с острой бородой. Он был мокр и грязен.
"Now then!" he shouted, banging a five-kopeck piece on the counter. "A glass of real Madeira! Pour it!"
– Ну-кася! – крикнул он, стуча пятаком о прилавок. – Стакан мадеры настоящей! Наливай!
And, spinning around jauntily on one foot, he ran his eyes over the whole company.
И, ухарски повернувшись на одной ноге, он окинул взглядом всю компанию.
"You’ve melted, you sugar lumps, damn your mothers! Scared of a little rain, you weaklings! Delicate creatures! And what’s this raisin here?"
– Растаяли сахарные, тетка ваша подкурятина! Дождя испугались, ахиды! Нежные! А это что за изюмина?
The little peasant sprang over to the scoundrel and peered into his face.
Мужичонок прыгнул к прохвосту и поглядел ему в лицо.
"Well now! The master!" he said. "Semyon Sergeich! Our own gentleman! Eh? What in the world are you doing cooling your heels in this tavern? Is this any place for the likes of you? Ah... you poor sufferer!"
– Вот туды! Барин! – сказал он. – Семен Сергеич! Господа наши! А? С какой такой стати вы в этом кабаке прохлаждаетесь? Нешто вам здесь место? Эх... мученик несчастный!
The gentleman glanced at the little peasant and covered himself with his sleeve. The little peasant sighed, shook his head, waved both hands in despair, and went off to the counter to drink his vodka.
Барин взглянул на мужичонка и закрылся рукавом. Мужичонок вздохнул, покачал головой, отчаянно махнул обеими руками и пошел к прилавку пить водку.
"That’s our master," he whispered to Tikhon, nodding toward the scoundrel. "Our landowner, Semyon Sergeich. See what he’s like? What kind of a man does he look like now? Eh? That’s how it is... drunkenness, to what a degree..."
– Это наш барин, – шепнул он Тихону, кивнув на прохвоста. – Наш помещик, Семен Сергеич. Видал, каков? На какого человека похож теперь? А? То-то вот... пьянство до какой степени...
Having drunk his vodka, the little peasant wiped his lips with his sleeve and went on:
Выпив водку, мужичонок вытер рукавом губы и продолжал:
"I’m from his village. Four hundred versts from here, from Akhtilovka... We were serfs of his father’s... Such a pity, brother! Such a pity! He was such a fine gentleman... There’s the little horse in the yard! See it? That’s the one he gave me! Ha-ha! Fate!"
Ten minutes later the cabmen and pilgrims sat gathered around the little peasant. In a quiet, nervous tenor, under the noise of the autumn wind, he told them a story. Semyon Sergeich sat in the same corner, his eyes shut, muttering. He too was listening.
Через десять минут вокруг мужичонка сидели извозчики и богомольцы. Тихим, нервным тенорком, под шумок осени, рассказывал он им повесть. Семен Сергеич сидел в том же углу, закрыв глаза и бормоча. Он тоже слушал.
"It all came out of one moment of weakness," the little peasant recounted, moving about and gesturing with his hands. "Out of too much fat living... He was a rich gentleman, a big one, for the whole province, that is... Eat, drink, want for nothing! You’ve likely seen him yourselves... How many times he’s driven past this very tavern in a carriage. He was rich... I remember, five years back or so, he crosses the Mikishkinsky ferry and instead of a five-kopeck piece flings out a whole ruble... It was over some trifling thing that his ruin began. First thing – it was over a woman. He fell in love, poor soul, with a girl from town... More than his own life. The crow caught his fancy more than a bright falcon... Marya Yegorovna, the wretch, she was called, and such a queer surname you couldn’t even pronounce it. He fell in love and made his proposal, as is proper before God. And she, naturally, gave her consent, because he was no trifling gentleman, sober and with money... I recall walking through their garden one evening, and I see them sitting on the bench kissing one another. He kisses her once, she, the serpent, him twice. He takes her by her white little hand, and she – flares up! and presses right up against him, devil take her!... ’I love you,’ she says, ’Senya...’ And Senya, like a man possessed, goes around everywhere boasting of his happiness like a fool... A ruble to this one, two to that one... Gave me money for a horse... Forgave debts all round out of sheer joy. It came to the wedding... They were married, as is proper... At the very moment the gentlefolk were sitting down to supper, she up and ran off in a carriage... Ran off to town to a lawyer, to her lover. Right after the wedding, the hussy! Eh? At just that moment! Eh? He’s been out of his mind ever since, took to drink... That’s how it is, you see... He wanders about like one possessed, thinking of her, the hussy. Loves her! He’s likely walking to town now on foot just to get one glimpse of her... Second thing, brothers, where the ruin came from – his brother-in-law, his sister’s husband... He took it into his head to stand surety for his brother-in-law at the bank... for thirty thousand or so... The brother-in-law, naturally, knows his own advantage, the rogue, and doesn’t so much as prick up his dog’s ear, and they took the whole thirty thousand from our man... A foolish man suffers torment for his foolishness... His wife’s had children by her lawyer, the brother-in-law’s bought himself an estate near Poltava, and our man wanders about like a fool, from tavern to tavern, and comes complaining to the likes of us, his fellow peasants: ’I’ve lost my faith, brothers! I’ve nothing left now, this very thing, to believe in!’ Weakness of will! Every man has his own grief, so is that a reason to drink? Take our elder, for instance. His wife brings a tutor home in broad daylight, spends her husband’s money on hops, and the elder just goes about grinning to himself... Only got a bit thinner, is all..."
– Всё это из одного малодушества вышло, – рассказывал мужичонок, двигаясь и жестикулируя руками. – С жиру... Господин он был богатый, большой, на всю, значит, губернию... Ешь, пей – не хочу! Сами, небось, видали... Сколько разов тут в коляске мимо этого самого кабака проезжал. Богатый был... Помню, лет пять тому назад едет через Микишкинский паром и заместо пятака рупь выкидывает... Из-за пустяшного предмета разоренье его началось. Первое дело – из-за бабы. Полюбил он, сердешный, одну городскую... Пуще жизни. Полюбилась ворона пуще ясна сокола... Марьей Егоровной, подлая, прозывалась, а фамилия такая чудная, что и не выговоришь. Полюбил и посватался, стало быть, как это по-божецки требуется. А она, известно, согласие дала, потому – барин он не из пустяшных, тверезый и при деньгах... Прохожу я однажды вечерком, помню это, через ихний сад; смотрю, а они сидят на лавочке и друг дружку целуют. Он ее раз, она, змея, его – два. Он ее за белу ручку, а она – вспых! так и жмется к ему, чтоб ей шут!.. Люблю говорит тебя, Сеня... А Сеня, как окаянный человек, ходит везде и счастьем похваляется сдуру... Тому рупь, тому два... Мне вот на лошадь дал... Всем нам долги простил на радостях. Подошло дело к свадьбе... Повенчались, как следовает... В самый раз, когда господам за ужин садиться, она возьми да и убеги в карете... В город к аблакату бежала, к полюбовнику. После венца-то, шкура! А? В самый настоящий момент! А? Очумел с той поры, запил... Вот как, видишь... Ходит, как шальной, и об ней, шкуре, думает. Любит! Должно, идет теперь пешком в город на нее одним глазочком взглянуть... Второе дело, братцы, откуда разоренье пошло, – зять, сестрин муж... Вздумал он за зятя в банковом обчестве поручиться... тысяч на тридцать... Зять, известно, знает, шельма, свою пользу и ухом своим собачьим не ведет, а с нашего взяли все тридцать тысяч... Глупый человек за глупость и муки терпит... Жена со своим аблакатом детей прижила, зять около Полтавы именье купил, а наш ходит, как дурак, по кабакам да к нашему брату мужику с жалобой лезет: "Потерял я, братцы, веру! Не в кого мне теперь, это самое, верить!" Малодушество! У всякого человека свое горе бывает, так и пить, значит? Вот у нас, к примеру взять, старшина. Жена к себе учителя среди бела дня водит, мужнины деньги на хмель изводит, а старшина ходит себе да усмешки на лице делает... Поосунулся только малость...
"To each man God gives his own measure of strength..." Tikhon sighed.
– Кому какую бог силу дал... – вздохнул Тихон.
"Strength comes in different kinds – that’s true enough."
– Сила разная бывает – это правильно.
The little peasant talked for a long time. When he finished, a silence fell over the tavern.
Долго мужичонок рассказывал. Когда он кончил, воцарилась в кабаке тишина.
"Hey, you... what’s your name?... unhappy man! Go on, drink!" said Tikhon, turning to the gentleman.
– Эй, ты... как вас?.. несчастный человек! Иди, выпей! – сказал Тихон, обращаясь к барину.
The gentleman went up to the counter and drank down the charity with relish...
Барин подошел к прилавку и с наслаждением выпил милостыню...
"Give me the medallion for a minute!" he whispered to Tikhon. "I’ll just look and... give it back..."
– Дай мне на минутку медальон! – шепнул он Тихону. – Посмотрю только и... отдам...
Tikhon frowned and silently handed him the medallion. The pockmarked fellow sighed, shook his head, and asked for vodka.
Тихон нахмурился и молча отдал ему медальон. Малый с рябым лицом вздохнул, покрутил головой и потребовал водки.
"Drink up, master! Ah! Life’s good without vodka, but with vodka it’s better still! With vodka even grief isn’t grief! Go on!"
– Выпей, барин! Эх! Без водки хорошо, а с водкой еще лучше! При водке и горе не горе! Валяй!
Having drunk five glasses, the gentleman went off into the corner, opened the medallion, and with drunken, clouded eyes began searching for the dear face... But the face was no longer there... It had been scratched out of the medallion by the fingernails of the virtuous Tikhon.
Выпив пять стаканов, барин отправился в угол, раскрыл медальон и пьяными, мутными глазами стал искать дорогое лицо... Но лица уже не было... Оно было выцарапано из медальона ногтями добродетельного Тихона.
The lantern flared up and went out. In the corner a woman pilgrim mumbled rapidly in her sleep. The pockmarked fellow said his prayers to God aloud and stretched himself out on the counter. Someone else drove up... And the rain poured and poured... The cold grew stronger and stronger, and it seemed there would be no end to this vile, dark autumn. The gentleman fixed his eyes on the medallion and went on searching for the woman’s face... The candle guttered out.
Фонарь вспыхнул и потух. В углу скороговоркой забредила богомолка. Малый с рябым лицом вслух помолился богу и растянулся на прилавке. Кто-то еще подъехал... А дождь лил и лил... Холод становился всё сильней и сильней, и, казалось, конца не будет этой подлой, темной осени. Барин впивался глазами в медальон и всё искал женское лицо... Тухла свеча.
Spring, where are you?
Весна, где ты?