The Leading Man
Первый любовник
Headnote
1 "The Leading Man" (1886) is a brisk comic sketch built around a theatrical stock type: the jeune premier, the vain, self-regarding actor who specializes in playing romantic leads and has come to believe his own stage persona off the boards as well as on. Podzharov, touring the provinces, ingratiates himself with a respectable local family and holds forth at a name-day party about his stage triumphs and his (largely invented) conquests among the ladies of a town he once played in. To impress the company, he spins an elaborate tale of a secret love affair with a local beauty named Varenka – not realizing that one of his listeners, a visiting Tula landowner named Klimov, happens to be her uncle.
2 What follows is a small comedy of humiliation typical of young Chekhov’s newspaper fiction: bluster gives way to bluster’s collapse, an absurd challenge to a duel is proposed and accepted in front of the mortified guests, and the actor – alone afterward with his own cowardice and vanity – ends up literally standing in the cold rain outside the house until two in the morning so he can corner Klimov and grovel a retraction out of public view. The story turns on the gap between the actor’s polished, French-inflected stage patter and the shabby, frightened figure revealed once his audience is gone; Chekhov gets his laugh at the expense of exactly the kind of self-dramatizing poseur the young feuilletonist loved to puncture. No ethnic slurs or offensive content appear in the source.
Yevgeny Alekseyevich Podzharov, jeune premier leading man (Fr.)., slender, elegant, with an oval face and little pouches under his eyes, having arrived for the season in one of the southern towns, made it his first business to get acquainted with several respectable families.
Евгений Алексеевич Поджаров, jeune premier первый любовник (франц.)., стройный, изящный, с овальным лицом и с мешочками под глазами, приехав на сезон в один из южных городов, первым делом постарался познакомиться с несколькими почтенными семействами.
"Yes indeed, señor!" he would often say, gracefully swinging his leg and showing off his red stockings. "An artist must act upon the masses both mediately and immediately: the first is achieved by service upon the stage, the second by acquaintance with the townsfolk. Word of honor, parole d’honneur word of honor (Fr.)., I simply cannot understand why we actors avoid making the acquaintance of family households. Why is that? Not to mention the dinners, the name-day parties, the pastries, the soirees fixes fixed evening receptions (Fr.: soirees fixes)., not to mention the entertainments – think what a moral influence he may have upon society! Is it not pleasant to know that you have struck a spark into some thick-skulled head? And the types one meets! And the women! Mon Dieu My God (Fr.)., what women! One’s head spins! You make your way into some merchant’s great pile of a house, into the sacred inner chambers, pick out the freshest, rosiest little orange, and – bliss. Parole d’honneur!"
– Да-с, сеньор! – часто говорил он, грациозно болтая ногой и показывая свои красные чулки. – Артист должен действовать на массы посредственно и непосредственно; первое достигается служением на сцене, второе – знакомством с обывателями. Честное слово, parole d’honneur честное слово (франц.)., не понимаю, отчего это наш брат актер избегает знакомств с семейными домами? Отчего? Не говоря уж об обедах, именинах, пирогах, суарэфиксах званых вечерах (франц.: soirees fixes)., не говоря уж о развлечениях, какое нравственное влияние он может иметь на общество! Разве не приятно сознание, что ты заронил искру в какую-нибудь толстокожую башку? А типы! А женщины! Mon Dieu Боже мой (франц.)., что за женщины! Голова кружится! Заберешься в какой-нибудь купеческий домище, в заветные терема, выберешь апельсинчик посвежее и румянее и – блаженство. Parole d’honneur!
In the southern town he had made the acquaintance, among others, of the respectable family of the manufacturer Zybayev. Whenever he now recalls that acquaintance he screws up his eyes in contempt and nervously fidgets with his watch chain.
В южном городе он познакомился, между прочим, с почтенной семьей фабриканта Зыбаева. При воспоминании об этом знакомстве он теперь всякий раз презрительно морщится, щурит глаза и нервно теребит цепочку.
One day – it was at Zybayev’s name-day party – the actor was sitting in the drawing room of his new acquaintances, holding forth as usual. Around him, in armchairs and on the sofa, sat the "types," listening good-naturedly; from the next room came the sound of women’s laughter and the clink of the evening tea things... Crossing one leg over the other, washing down each phrase with tea and rum, and trying to give his face an expression of careless boredom, he was telling of his successes on the stage.
Однажды – это было на именинах у Зыбаева – артист сидел в гостиной своих новых знакомых и по обыкновению разглагольствовал. Вокруг него в креслах и на диване сидели "типы" и благодушно слушали; из соседней комнаты доносились женский смех и звуки вечернего чаепития... Положив ногу на ногу, запивая каждую фразу чаем с ромом и стараясь придать своему лицу небрежно-скучающее выражение, он рассказывал о своих успехах на сцене.
"I am, I confess, chiefly a provincial actor," he was saying, smiling condescendingly, "but I have had occasion to play in the capitals too... Incidentally, let me tell you of a case that rather characterizes the intellectual temper of our times. In Moscow, at my benefit performance, the young people presented me with such a mass of laurel wreaths that I swear by everything I hold sacred, I did not know where to put them! Parole d’honneur! Afterward, in a moment of want, I took the laurel leaves to a shop, and – guess how much they weighed? Two poods and eight pounds! Ha-ha! The money came in most handy. Generally speaking, actors are often poor. Today I have hundreds, thousands; tomorrow, nothing... Today not a crust of bread, and tomorrow oysters and anchovies, devil take it."
– Я актер по преимуществу провинциальный, – говорил он, снисходительно улыбаясь, – но случалось играть и в столицах... Кстати расскажу один случай, достаточно характеризующий современное умственное настроение. В Москве в мой бенефис мне молодежь поднесла такую массу лавровых венков, что я, клянусь всем, что только есть у меня святого, не знал, куда девать их! Parole d’honneur! Впоследствии, в минуты безденежья, я снес лавровый лист в лавочку и... угадайте, сколько в нем было весу? Два пуда и восемь фунтов! Ха-ха! Деньги пригодились как нельзя кстати. Вообще, артисты часто бывают бедны. Сегодня у меня сотни, тысячи, завтра ничего... Сегодня нет куска хлеба, а завтра устрицы и анчоусы, чёрт возьми.
The townsfolk sipped decorously from their glasses and listened. Their host, delighted, and not knowing how better to please his cultivated and entertaining guest, introduced him to a visitor, a distant relation of his, one Pavel Ignatyevich Klimov, a fleshy man of about forty, in a long frock coat and the widest of trousers.
Обыватели чинно хлебали из своих стаканов и слушали. Довольный хозяин, не зная, чем угодить образованному и занимательному гостю, представил ему приезжего гостя, своего дальнего родственника, Павла Игнатьевича Климова, мясистого человека лет сорока, в длинном сюртуке и в широчайших панталонах.
"Allow me to present him!" said Zybayev, introducing Klimov. "He is fond of the theater and used to act himself in his time. A landowner from Tula!"
– Рекомендую! – сказал Зыбаев, представляя Климова. – Любит театры и сам когда-то игрывал. Тульский помещик!
Podzharov and Klimov fell into conversation. To the great satisfaction of both, it turned out that the Tula landowner had once lived in the very town where the jeune premier had played on the stage for two seasons running. Questions began about the town, about mutual acquaintances, about the theater...
Поджаров и Климов разговорились. К великому удовольствию обоих, оказалось, что тульский помещик живал в том самом городе, где jeune premier два сезона подряд играл на сцене. Начались расспросы о городе, об общих знакомых, о театре...
"You know, I found that town simply delightful!" said the jeune premier, showing off his red stockings. "Such pavements, such a charming little public garden... and such society! Excellent society!"
– Знаете, мне этот город ужасно нравится! – говорил jeune premier, показывая свои красные чулки. – Какие мостовые, какой миленький сад... а какое общество! Прекрасное общество!
"Yes, excellent society," agreed the landowner.
– Да, прекрасное общество, – согласился помещик.
"A commercial town, but a highly cultivated one!... For instance, ah – the headmaster of the gymnasium, the prosecutor... the officers... the police captain, too, is by no means bad. A man, as the French say, enchanté enchanting (Fr.: enchanteur).. And the women! Allah, what women!"
– Город торговый, но весьма интеллигентный!.. Например, э-э-э... директор гимназии, прокурор... офицерство... Недурен также исправник... Человек, как говорят французы, аншантэ очаровательный (франц.: enchanteur).. А женщины! Аллах, что за женщины!
"Yes, the women... indeed..."
– Да, женщины... действительно...
"Perhaps I am partial! The fact is that in your town, I don’t know why, I had the devil’s own luck in matters of the heart! I could write ten novels about it. Take, for instance, this one romance... I was living on Yegoryevskaya Street, in the very house where the treasury office is kept..."
– Быть может, я пристрастен! Дело в том, что в вашем городе мне, не знаю почему, чертовски везло по амурной части! Я мог бы написать десять романов. Например, взять бы хоть этот роман... Жил я на Егорьевской улице, в том самом доме, где помещается казначейство...
"That red one, the unplastered one?"
– Это красный, нештукатуренный?
"Yes, yes... the unplastered one. Next door to me, I remember it now, in Koshcheyev’s house, there lived the local beauty, Varenka..."
– Да, да... нештукатуренный. По соседству со мной, как теперь помню, в доме Кощеева жила местная красавица Варенька...
"Not Varvara Nikolayevna?" asked Klimov, beaming with pleasure. "Indeed, a beauty... the first in the town!"
– Не Варвара ли Николаевна? – спросил Климов и просиял от удовольствия. – Действительно, красавица... Первая в городе!
"The first in the town! A classical profile... great dark eyes and a braid down to her waist! She saw me as Hamlet... She writes me a letter a la Pushkin’s Tatyana... I, naturally, answer..."
– Первая в городе! Классический профиль... большущие черные глаза и коса по пояс! Увидала она меня в Гамлете... Пишет письмо a la пушкинская Татьяна... Я, понятно, отвечаю...
Podzharov glanced about, and having satisfied himself that there were no ladies in the drawing room, rolled his eyes, smiled sadly, and sighed.
Поджаров огляделся и, убедившись, что в гостиной нет дам, закатил глаза, грустно улыбнулся и вздохнул.
"I come home once after the performance," he began to whisper, "and there she is, sitting on my sofa. Tears begin, declarations of love... kisses... Oh, what a marvelous night that was, what a wondrous night! Our romance went on afterward for two months or so, but that night was never repeated. What a night, parole d’honneur!"
– Прихожу однажды после спектакля домой, – зашептал он, – а она сидит у меня на диване. Начинаются слезы, объяснения в любви... поцелуи... О, то была чудная, то была дивная ночь! Наш роман потом продолжался месяца два, но эта ночь уж не повторялась. Что за ночь, parole d’honneur!
"I beg your pardon, how is that?" Klimov began to mutter, turning purple and goggling his eyes at the actor. "I know Varvara Nikolayevna very well... She is my niece!"
– Позвольте, как же это? – забормотал Климов, багровея и тараща глаза на актера. – Я Варвару Николаевну отлично знаю... Она моя племянница!
Podzharov was taken aback and himself goggled his eyes.
Поджаров смутился и тоже вытаращил глаза.
"How can that be, sir?" Klimov went on, spreading his hands. "I know this young lady, and... and... I am astonished..."
– Как же это-с? – продолжал Климов, разводя руками. – Я эту девушку знаю, и... и... меня удивляет...
"I am very sorry it should have turned out so..." the actor began to mutter, rising and picking at the corner of his left eye with his little finger. "Though, of course... naturally, being her uncle, you..."
– Очень жаль, что так пришлось... – забормотал актер, поднимаясь и чистя мизинцем левый глаз. – Хотя, впрочем... конечно, вы как дядя...
The guests, who until now had been listening with pleasure and rewarding the actor with smiles, grew uneasy and dropped their eyes.
Гости, доселе с удовольствием слушавшие и награждавшие актера улыбками, смутились и потупили глаза.
"No, if you please, I must ask you to take back your words..." said Klimov, in great confusion. "I beg you!"
– Нет, уж вы будьте так любезны, возьмите ваши слова назад... – сказал Климов в сильном смущении. – Прошу вас!
"If it offends you in any way, then by all means, sir!" answered the actor, making a vague gesture with his hand.
– Если вас э-э-э... это оскорбляет, то извольте-с! – ответил актер, делая рукою неопределенный жест.
"And admit that what you said was untrue."
– И сознайтесь, что вы сказали неправду.
"I? No... ah... I did not lie, but... I am very sorry that I let it slip... And in any case... I do not understand this tone of yours!"
– Я? Нет... э-э-э... я не лгал, но... очень жалею, что я проговорился... И вообще... не понимаю этого вашего тона!
Klimov paced from corner to corner in silence, as though in thought or indecision. His fleshy face grew redder and redder, and the veins swelled on his neck. Having walked about for a couple of minutes, he went up to the actor and said in a tearful voice:
Климов заходил из угла в угол молча, как бы в раздумье или нерешимости. Мясистое лицо его становилось всё багровее и на шее надулись жилы. Походив минуты две, он подошел к актеру и сказал плачущим голосом:
"No, be so good as to admit that you lied about Varenka! Do me that kindness!"
– Нет, уж вы будьте добры, сознайтесь, что солгали насчет Вареньки! Сделайте милость!
"Strange!" the actor shrugged, forcing a smile and swinging his leg. "This... this is really insulting!"
– Странно! – пожал плечами актер, насильно улыбаясь и болтая ногой. – Это... это даже оскорбительно!
"So then, you refuse to admit it?"
– Стало быть, вы не желаете сознаться?
"I d-don’t understand!"
– Н-не понимаю!
"You refuse? In that case, forgive me... I shall be obliged to resort to unpleasant measures... Either I insult you here and now, my dear sir, or else – if you are a man of honor – you will kindly accept my challenge to a duel, sir... We shall have to fight!"
– Не желаете? В таком случае извините... Я должен буду прибегнуть к неприятным мерам... Или я вас тут сейчас же оскорблю, милостивый государь, или же... если вы благородный человек-с, то извольте принять мой вызов на дуэль-с... Будем стреляться!
"By all means!" the jeune premier snapped out, making a contemptuous gesture. "By all means!"
– Извольте! – отчеканил jeune premier, делая презрительный жест. – Извольте!
The guests and their host, thoroughly embarrassed and not knowing what to do, drew Klimov aside and began begging him not to make a scandal. In the doorway appeared the astonished faces of the ladies... The jeune premier turned about, blustered a little, and, with the air of a man who can no longer remain in a house where he has been insulted, took up his hat and left without saying goodbye.
Смущенные до крайности гости и хозяин, не зная, что им делать, отвели в сторону Климова и стали просить его, чтобы он не затевал скандала. В дверях показались удивленные женские физиономии... Jeune premier повертелся, поболтал и с таким выражением, будто он не может более оставаться в доме, где его оскорбляют, взял шапку и, не прощаясь, удалился.
Walking home, the jeune premier smiled scornfully and shrugged his shoulders the whole way, but once in his room, stretched out on the sofa, he felt a most powerful uneasiness come over him.
Идя домой, jeune premier всю дорогу презрительно улыбался и пожимал плечами, но у себя в номере, растянувшись на диване, почувствовал сильнейшее беспокойство.
"Devil take him!" he thought. "The duel is nothing, he won’t kill me, but the trouble is that my fellow actors will find out, and they know perfectly well that I lied. Disgusting! I shall be disgraced across all of Russia..."
"Чёрт его возьми! – думал он. – Дуэль не беда, он меня не убьет, но беда в том, что узнают товарищи, а им отлично известно, что я соврал. Мерзко! Осрамлюсь на всю Россию..."
Podzharov thought it over, smoked, and, to calm himself, went out into the street.
Поджаров подумал, покурил и, чтобы успокоиться, вышел на улицу.
"If only I could have a word with that boor," he thought, "and hammer it into his thick skull that he is a blockhead, a fool... that I am not in the least afraid of him..."
"Поговорить бы с этим бурбоном, – думал он, – вбить бы ему в глупую башку, что он болван, дурак... что я его вовсе не боюсь..."
The jeune premier stopped in front of Zybayev’s house and looked up at the windows. Behind the muslin curtains lights still burned and figures still moved.
Jeune premier остановился перед домом Зыбаева и поглядел на окна. За кисейными занавесками еще горели огни и двигались фигуры.
"I’ll wait!" the actor decided.
– Подожду! – решил актер.
It was dark and cold. A disagreeable autumn drizzle sifted down as through a sieve... Podzharov leaned against a lamppost and gave himself up entirely to his uneasiness.
Было темно и холодно. Как сквозь сито, моросил противный, осенний дождик... Поджаров облокотился о фонарный столб и весь отдался чувству беспокойства.
He grew soaked through and worn out.
Он промок и измучился.
At two in the morning the guests began to leave Zybayev’s house. Last of all, the Tula landowner appeared in the doorway. He sighed loud enough for the whole street to hear and went scraping along the pavement in his heavy galoshes.
В два часа ночи из дома Зыбаева начали выходить гости. После всех в дверях показался тульский помещик. Он вздохнул на всю улицу и заскреб по тротуару своими тяжелыми калошами.
"If you please, sir!" the jeune premier began, catching up with him. "A moment of your time!"
– Позвольте-с! – начал jeune premier, догоняя его. – На минутку!
Klimov stopped. The actor smiled, shifted his weight, and began speaking, stammering:
Климов остановился. Актер улыбнулся, помялся и заговорил, заикаясь:
"I... I confess... I lied..."
– Я... я сознаю... Я солгал...
"No, sir, you must confess it publicly!" said Klimov, turning purple again. "I cannot let the matter rest there, sir..."
– Нет-с, вы извольте публично сознаться! – сказал Климов и опять побагровел. – Я этого дела не могу так оставить-с...
"But surely I am apologizing! I beg of you... do you understand? I beg you, because, you must agree yourself, a duel will set tongues wagging, and I am in service... I have fellow actors... God knows what they might think..."
– Но ведь я извиняюсь! Я прошу вас... понимаете? Прошу, потому что, согласитесь сами, дуэль вызовет толки, а я служу... у меня товарищи... Могут бог знает что подумать...
The jeune premier tried to appear indifferent, to smile, to hold himself erect, but his nature would not obey him: his voice trembled, his eyes blinked guiltily, and his head drew downward. He went on muttering something for a long while yet. Klimov heard him out, thought a moment, and sighed.
Jeune premier старался казаться равнодушным, улыбаться, держаться прямо, но натура не слушалась, голос его дрожал, глаза виновато мигали и голову тянуло вниз. Долго он бормотал еще что-то. Климов выслушал его, подумал и вздохнул.
"Well, so be it!" he said. "God will forgive you. Only don’t lie again another time, young man. Nothing degrades a man so much as lying... Yes, indeed! You are young, you have had an education..."
– Ну, так и быть! – сказал он. – Бог простит. Только в другой раз не лгите, молодой человек. Ничто так не унижает человека, как ложь... Да-с! Вы молоды, получили образование...
The Tula landowner delivered his admonition good-naturedly, in a paternal tone, and the jeune premier listened and smiled meekly... When the other had finished, he bared his teeth, bowed, and, with a guilty gait, hunching his whole body, made his way to his hotel.
Тульский помещик благодушно, родительским тоном читал наставление, а jeune premier слушал и кротко улыбался... Когда тот кончил, он оскалил зубы, поклонился и виноватой походкой, ежась всем телом, направился к своей гостинице.
Going to bed half an hour later, he already felt himself out of danger and in excellent spirits. Calm, satisfied that the misunderstanding had ended so happily, he pulled the blanket over himself and soon fell asleep, and slept soundly until ten o’clock in the morning.
Ложась спать полчаса спустя, он уже чувствовал себя вне опасности и в отличном настроении. Покойный, довольный, что недоразумение так благополучно кончилось, он укрылся одеялом и скоро уснул, и спал крепко до десяти часов утра.