To Al. P. Chekhov, 4 January 1886. Moscow.
Ал. П. Чехову, 4 января 1886 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on January 4, 1886, this New Year’s letter to Chekhov’s elder brother Alexander mixes affectionate mock-abuse with pointed literary advice. Chekhov had just returned from his first trip to Petersburg, where he stayed with the publisher Nikolai Leikin and was warmly received by figures such as Alexei Suvorin, Dmitry Grigorovich, and Viktor Burenin – an experience that visibly shook his sense of his own craft. He urges Alexander, also a working writer, to abandon his stock theme of persecuted petty officials as stale and unconvincing, to resist editors who mangle his prose by doing the cutting himself, and to stop using real acquaintances’ names in his fiction. He also reports family news: their father’s lamp-buying mania, his own unmarried and financially strained state, and a closing line about their brothers Nikolai and Ivan and their sister Maria.
2 The letter is a key early document of Chekhov’s emerging professional self-awareness – the moment he begins consciously distinguishing serious craft from the comic sketches that had made his early reputation, partly under the influence of his reception among the Petersburg literary establishment. Its blend of crude fraternal teasing, practical trade advice, and real tenderness ("I often think of you and rejoice when I realize you exist") is characteristic of the brothers’ correspondence.
January 4, 1886. Moscow.
4 января 1886 г. Москва.
’86, I, 4.
86, I, 4.
Quarantine-and-customs Sasha!
Карантинно-таможенный Саша!
I congratulate you and your whole vale of tears Mishka, being a poet, meant something by "vale of tears"... on the New Year, on new happiness, on new infants... God grant you all the very best. You’re probably angry that I don’t write to you... I’m angry too, and for the same reasons... Beast! Britches! Begetting official! Why don’t you write? Have your letters lost their old charm and force? Have you stopped counting me your brother? Aren’t you a swine after all this? Write, write a thousand times! Squeal if you must, but write... Here everything’s going along fine, except perhaps that father’s bought yet more lamps. He has a mania for lamps. By the way, if I find it in the desk I’ll enclose here a certain rarity, which I ask you to return after reading.
Поздравляю тебя и всю твою юдоль Мишка, будучи поэтом, под юдолью разумел нечто... с Новым годом, с новым счастьем, с новыми младенцами... Дай бог тебе всего самого лучшего. Ты, вероятно, сердишься, что я тебе не пишу... Я тоже сержусь и по тем же причинам... Скотина! Штаны! Детородный чиновник! Отчего не пишешь? Разве твои письма утеряли свою прежнюю прелесть и силу? Разве ты перестал считать меня своим братом? Разве ты после этого не свинья? Пиши, 1000 раз пиши! Хоть пищи, а пиши... У нас всё обстоит благополучно, кроме разве того, что отец еще накупил ламп. У него мания на лампы. Кстати, если найду в столе, то приложу здесь одну редкость, крую прошу по прочтении возвратить.
I was in Petersburg, and, staying with Leikin, endured all those torments of which it is written in Scripture: "unto the end have I endured"... He fed me splendidly, but, the beast, all but crushed me with his lying... I made the acquaintance of the editorial staff of the "P Gazette," where I was received like the Shah of Persia. You’ll probably work for that little rag, but not before summer. Don’t count on Leikin. He’s forever tripping me up at the "P G." He’ll trip you too. In January I’ll have Khudekov, the editor of the "P G," visiting me. I’ll have a talk with him.
Был я в Питере и, живя у Лейкина, пережил все те муки, про крые в писании сказано: "до конца претерпех"... Кормил он меня великолепно, но, скотина, чуть не задавил меня своею ложью... Познакомился с редакцией "П газеты", где был принят, как шах персидский. Вероятно, ты будешь работать в этой газетине, но не раньше лета. На Лейкина не надейся. Он всячески подставляет мне ножку в "П г". Подставит и тебе. В январе у меня будет Худеков, ред "П г". Я с ним потолкую.
But for the love of Allah! Drop, do me the favor, your downtrodden collegiate registrars! Can’t you sniff out that this theme has already had its day and brings on nothing but yawns? And where out there in your Asia do you find those torments your officials suffer through in your stories? I tell you truly: it’s even frightening to read! The story "Fresh Off the Rack" is conceived splendidly, but... officials! Put in a good-natured townsman instead of an official, without leaning on his superiors and his officialdom, and your "Fresh Off the Rack" would be those tasty crayfish that Erakita gobbled up. Don’t let them cut and rework your stories either... It’s vile if Leikin’s paw shows in every line... It’s hard not to allow it; it’s easier to use the means at hand: cut it yourself down to nec plus ultra to the utmost degree (Latin). and rework it yourself. The more you cut, the oftener they print you... But the main thing: as far as possible, watch, keep watch, and puff away, copying out five times over, cutting, and so on, remembering that all of Petersburg is following the work of the Chekhov brothers. I was struck by the reception the Petersburgers gave me. Suvorin, Grigorovich, Burenin... all of them inviting, singing my praises... and it gave me a fright to think I’d been writing carelessly, with my sleeves rolled down. Had I known, I’d have thought, that I’m read like this, I wouldn’t have written to order the way I did... Remember then: you are read. Further: don’t use in your stories the surnames and names of your acquaintances. It’s unseemly: too familiar, and besides... acquaintances lose their respect for the printed word... I made the acquaintance of Bilibin. A very decent fellow, whom, should the need arise, one can trust completely. In two or three years he’ll be playing a prominent role in the Petersburg newspaper world. He’ll end up editing some "Novosti" or "Novoye Vremya." So, a useful man to know...
Но ради аллаха! Брось ты, сделай милость, своих угнетенных коллежских регистраторов! Неужели ты нюхом не чуешь, что эта тема уже отжила и нагоняет зевоту? И где ты там у себя в Азии находишь те муки, крые переживают в твоих рассказах чиноши? Истинно тебе говорю: даже читать жутко! Рассказ "С иголочки" задуман великолепно, но... чиновники! Вставь ты вместо чиновника благодушного обывателя, не напирая на его начальство и чиновничество, твое "С иголочки" было бы теми вкусными раками, которые стрескал Еракита. Не позволяй также сокращать и переделывать своих рассказов... Ведь гнусно, если в каждой строке видна лейкинская длань... Не позволить трудно; легче употребить средство, имеющееся под рукой: самому сокращать до nec plus ultra до крайней степени (лат.). и самому переделывать. Чем больше сокращаешь, тем чаще тебя печатают... Но самое главное: по возможности бди, блюди и пыхти, по пяти раз переписывая, сокращая и проч., памятуя, что весь Питер следит за работой бр Чеховых. Я был поражен приемом, крый оказали мне питерцы. Суворин, Григорович, Буренин... всё это приглашало, воспевало... и мне жутко стало, что я писал небрежно, спустя рукава. Знай, мол, я, что меня так читают, я писал бы не так на заказ... Помни же: тебя читают. Далее: не употребляй в рассказах фамилий и имен своих знакомых. Это некрасиво: фамильярно, да и того... знакомые теряют уважение к печатному слову... Познакомился я с Билибиным. Это очень порядочный малый, которому, в случае надобности, можно довериться вполне. Года через 2–3 он в питерской газетной сфере будет играть видную роль. Кончит редакторством каких-нибудь "Новостей" или "Нового времени". Стало быть, нужный человек...
Once more, for the love of Allah! When did you manage to let so much cold into your gut? And whom are you trying to astonish with your faintheartedness? What’s dangerous for others can be, for a university man, only a matter for laughter – condescending laughter – yet you climb into the coward’s trousers with your whole soul! What’s this fear of envelopes with editorial stamps? And what can they do to you if they find out you’re a writer? Spit on the lot of them, let them find out! They won’t beat you, won’t hang you, won’t chase you off... By the way: Leikin, running into the director of your department at the credit society, set about showering him with reproaches for the persecutions you suffer on account of your writing... The man got flustered and began swearing it wasn’t so... Bilibin writes, and all the while serves most diligently in the Department of Posts and Telegraphs. Levinsky publishes a humor magazine and holds sixteen posts at once. Among the officer corps things are strict, yet even there they don’t scruple to write openly. One must hide the fact, but hide oneself – never! No, Sasha, it’s time to file away downtrodden officials and persecuted correspondents in the archive... It’s truer to life now to depict collegiate registrars who won’t let their subordinates live, and correspondents who poison other people’s existences... And so on. Don’t be angry at the moralizing. I write this because I’m sorry for you, it vexes me... You’re a good scribbler, you could earn twice as much, yet you eat wild honey and locusts... on account of some misunderstandings or other sitting in that skull of yours...
Еще раз ради аллаха! Когда это ты успел напустить себе в ж столько холоду? И кого ты хочешь удивить своим малодушием? Что для других опасно, то для университ человека может быть только предметом смеха, снисходительного смеха, а ты сам всей душой лезешь в трусы! К чему этот страх перед конвертами с редакционными клеймами? И что могут сделать тебе, если узнают, что ты пишущий? Плевать ты на всех хотел, пусть узнают! Ведь не побьют, не повесят, не прогонят... Кстати: Лейкин, встретясь с директором вашего департамента в кредитном обществе, стал осыпать его упреками за гонения, крые ты терпишь за свое писательство... Тот сконфузился и стал божиться... Билибин пишет, а между тем преисправно служит в Дте почт и телеграфа. Левинский издает юмор журнал и занимает 16 должностей. На что строго у офицерства, но и там не стесняются писать явно. Прятать нужно, но прятаться – ни-ни! Нет, Саша, с угнетенными чиношами пора сдать в архив и гонимых корреспондентов... Реальнее теперь изображать коллежских регистраторов, не дающих жить их пвам, и корреспондентов, отравляющих чужие существования... И так далее. Не сердись за мораль. Пишу тебе, ибо мне жалко, досадно... Писака ты хороший, можешь заработать вдвое, а ешь дикий мед и акриды... в силу каких-то недоразумений, сидящих у тебя в черепе...
I haven’t married yet and have no children. Life isn’t easy. This summer, most likely, there’ll be money. Oh, if only!
Я еще не женился и детей не имею. Живется нелегко. Летом, вероятно, будут деньги. О, если бы!
Write, write! I often think of you and rejoice when I realize you exist... Don’t go being a bureaucrat, and don’t forget
Пиши, пиши! Я часто думаю о тебе и радуюсь, когда сознаю, что ты существуешь... Не будь же штатами и не забывай
your A. Chekhov.
твоего А. Чехова.