To N. A. Leikin, 11 August 1884. Voskresensk.
H. A. Лейкину, 11 августа 1884 г. Воскресенск.
Headnote
Nikolai Leikin was the editor of Oskolki ("Splinters"), the Petersburg humor weekly that was Chekhov’s main outlet in these years and effectively his first real employer in letters. By August 1884 Chekhov, twenty-four and newly graduated as a physician, was spending the summer with his family at a rented dacha in Voskresensk, outside Moscow, writing comic feuilletons and short pieces to keep the household afloat while he tried to establish a medical practice on the side.
The letter is shop talk and self-deprecation in roughly equal measure: an apology for weak material, a swipe at a rival Moscow humor sheet run by Abram Lipskerov (in whose pages someone had evidently taken a jab at Leikin), and a wry account of provincial boredom, a bad leg, and empty pockets. Note that Chekhov’s aside about Lipskerov uses a period ethnic slur for "Jew" – translated here directly, per the edition’s fidelity stance against softening the source, rather than smoothed into something gentler than what Chekhov actually wrote. It is of a piece with the casual antisemitism found elsewhere in Chekhov’s early correspondence and journalism, and is presented without euphemism as historical evidence of it, not endorsement.
11 August 1884. Voskresensk.
11 августа 1884 г. Воскресенск.
VIII, 11. Voskresensk.
VIII, 11. Воскресенск.
Much-esteemed
Многоуважаемый
Nikolai Alexandrovich!
I send you, along with a deep bow, a bad feuilleton. The feuilleton is bad squared, to the degree of "alas and alack!," but I don’t blame myself. There are absolutely no subjects, and what there is, is petty and repulsive beyond bearing. Another man in my place would have fallen into despair, but I’m all right, I’m used to it... I wrote a sixty-line story, but it’s so foul that sending it makes me shudder. I’ll wait until tomorrow: perhaps I’ll change my view of it, or write something else. I still have two whole days ahead of me...
Шлю купно с большим поклоном плохой фельетон. Фельетон плох в квадрате, до степени "увы и ах!", но я не виню себя. Тем нет совершенно, а всё то, что есть, донельзя мелко и противно. Другой на моем месте пал бы в уныние, а я ничего, привык... Рассказ в 60 строк написал, но до того скверный, что посылать жутко. Подожду до завтра: авось переменю свой взгляд на него или напишу что-нибудь другое. Впереди у меня еще целых 2 дня...
Now, about the "Satirical Sheet." I don’t work for that sheet (for the first issues I gave a few crumbs, but now – absolutely not) and I don’t read it. What’s written in it and what goes on there I have no idea, and if I did know, I’d hasten to tell you everything that concerns you. I’m not surprised by what you report. Nor will I be surprised if tomorrow I, a good acquaintance of Lipskerov’s, get called some scurrilous name or other in this "Sheet." Anything can be expected from these gentlemen, and every prank of theirs is only natural... I ought to tell you that the "Yid" Lipskerov hardly knows that you’ve been abused in his journal. He’s lazy, a sluggard, doesn’t meddle in anything and doesn’t want to know anything... The Yid is good-natured, not malicious, and easygoing. This satrap’s affairs are run by his secretaries. It’s Mark Yaron who’s in charge at the "Sheet"... (I’m giving away an editorial secret!), and he’s taking revenge on you because I abused him twice in "Oskolki." Yaron is not a good man, capable of any vileness... but even he is probably not the author or culprit of the lampoon. The lampoon, like all the articles, got into the "Sheet" without the knowledge of the editor or the secretaries: they print whatever and however it comes, without discrimination and whatever is cheapest. This "Sheet" is run so disgracefully and carelessly that a lampoon could be printed in it even against Lipskerov himself.
Теперь насчет "Сатирич листка". В этом листке я не работаю (для первых номеров дал несколько крох, а теперь – ни-ни) и оного не читаю. Что в нем пишется и что творится, мне неведомо, а ежели бы ведал, то поспешил бы сообщить Вам обо всем, что Вас касается. Сообщаемому Вами не удивляюсь. Не удивлюсь также, если завтра меня, хорошего знакомого Липскерова, обзовут в этом "Листке" так или иначе каким-нибудь поносным именем. Всего можно ожидать от этих господ, и всякая выходка их естественна... Надо Вам сказать, что "еврюга" Липскеров едва ли знает о том, что Вы обруганы в его журнале. Он ленив, лежебока, ни во что не вмешивается и знать ничего не хочет... Еврюга добрый, не ехидный и покладистый. Делами этого сатрапа правят секретари. В "Листке" заправляет Марк Ярон... (выдаю редакционную тайну!), мстящий Вам за то, что я дважды обругал его в "Осколках". Ярон человек нехороший, способный на всякую мерзость... но и он, вероятно, не автор и не виновник пасквиля. Пасквиль, как и все статьи, попал в "Листок" без ведома редактора и секретарей: печатают что и как попало, без разбора и что подешевле. Ведется этот "Листок" до того похабно и халатно, что в нем можно напечатать пасквиль даже на самого Липскерова.
When I’m in Moscow I’ll find out everything, but in the meantime I’ll write Lipskerov a letter in which I’ll call him a brute. The lampoon was probably written by some Moscow small fry, written for want of material and out of stupidity. These gentlemen have neither tact nor a sense of measure...
Буду в Москве, узнаю всё, а пока напишу Липскерову письмо, в котором обзову его скотиной. Писал пасквиль, вероятно, какой-нибудь московский мелюзга, писал за неимением материала и по глупости. У этих господ ни такта, ни чувства меры...
It’s been raining all day. Thanks to the foul weather my leg aches. It’s horribly boring. The day before yesterday I went to Zvenigorod for a name-day, yesterday I caught tench in the pond, and today I don’t know where to put myself from boredom. I want to sit down and write – I’m drawn to bed; I lie down – I want to write... I could just take my laziness and give it a good whipping!
Целый день льет дождь. У меня благодаря скверной погоде ногу ломит. Скучно ужасно. Третьего дня ездил в Звенигород на именины, вчера ловил в пруде линей, а сегодня не знаю, куда деваться от скуки. Хочу сесть писать – к постели тянет, лягу – писать хочется... Так бы взял да и высек свою лень!
As luck would have it, my brother, sent to the post office, is standing here and hurrying me along... Such is my fate! I always put things off to the very last minute.
Как нарочно, брат, посылаемый на почту, стоит возле и торопит... Судьба уж моя такая! Всегда довожу дело до последней минуты.
Thank you for the invitation to Petersburg. I’d come to you with pleasure, but... in my pockets there’s nothing but conductors’ and policemen’s whistles... Not a kopeck to my name! My family is living at the dacha with me, at my expense, and dacha life... vous comprenez – bites. If I had an extra 50 rubles, or even long-term credit (from some auntie or granny) for that sum, I wouldn’t think twice... I’ll wait until winter.
За приглашение в Петербург спасибо. Уехал бы к вам с наслаждением, но... в карманах кондукторские и полицейские свистки... Хоть шаром покати! Семья живет на даче со мной на моем иждивении, а дачная жизнь... ву компрене вы понимаете (франц. vous comprenez). кусается. Имей я лишние 50 руб., имей даже кредит долгосрочный (у тетеньки или бабушки) на эту сумму, я недолго бы думал... Погожу до зимы.
Farewell. I’ll send the stories, and as for the signatures, I’ll think it over.
Прощайте. Рассказов пришлю, а насчет подписей помыслю.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.