To D. V. Grigorovich, 12 February 1887. Moscow.
Д. В. ГРИГОРОВИЧУ, 12 февраля 1887 г. Москва.
Headnote
1 Written in Moscow on 12 February 1887 to Dmitry Vasilyevich Grigorovich, the veteran novelist who three years earlier had written Chekhov an electrifying letter urging him to take his talent seriously and stop squandering it on hackwork. This letter is Chekhov’s considered response to Grigorovich’s own recent story, "Karelin’s Dream" ("Son Karelina"), which depicts a dying man’s fevered nightmare – Chekhov, still working mainly as a writer of short comic sketches, offers Grigorovich an extended, admiring close reading as a fellow craftsman.
2 The bulk of the letter is unusual for Chekhov’s correspondence of this period: rather than business or family matters, it is sustained literary criticism, built almost entirely from Chekhov’s own recollected dreams – the sensation of cold, glimpses of unsympathetic faces, a childhood grievance against a clergyman, the abrupt "childish" way emotion surfaces in sleep – offered as evidence for how physiologically accurate Grigorovich’s fictional dream is. He closes by naming, with careful qualification, the story’s only two faults he can detect.
12th Feb.
12-го февр.
Dear Sir,
Уважаемый
Dmitry Vasilyevich! I have just read "Karelin’s Dream," and I am now strongly preoccupied with the question: to what extent is the dream you have depicted actually a dream? And it seems to me that the mental workings and the general sensation of the sleeping man have been rendered by you both remarkably artistically and physiologically correctly. Of course, a dream is a subjective phenomenon, and its inner side can only be observed in oneself, but since the process of dreaming is the same in all people, it seems to me that every reader can measure Karelin by his own yardstick, and every critic is bound, willy-nilly, to be subjective. I judge on the basis of my own dreams, which I have often.
Дмитрий Васильевич! Сейчас я прочитал "Сон Карелина", и меня теперь сильно занимает вопрос: насколько изображенный Вами сон есть сон? И мне кажется, что мозговая работа и общее чувство спящего человека переданы Вами и замечательно художественно и физиологически верно. Конечно, сон – явление субъективное и внутреннюю сторону его можно наблюдать только на самом себе, но так как процесс сновидения у всех людей одинаков, то, мне кажется, каждый читатель может мерить Карелина на свой собственный аршин и каждый критик поневоле должен быть субъективен. Я сужу на основании своих снов, которые часто вижу.
First of all, the sensation of cold is rendered by you with remarkable subtlety. When the blanket slips off me in the night, I begin to see in my sleep huge slimy stones, cold autumn water, bare banks – all of it indistinct, in a fog, without a scrap of blue sky; in dejection and anguish, as though lost or abandoned, I gaze at the stones and feel, for some reason, the inevitability of having to cross a deep river; at the same time I see little tugboats hauling enormous barges, floating logs, rafts, and so on. Everything is severe, dismal, and damp beyond measure. And when I run from the river, I meet along the way the crumbled gates of a cemetery, a funeral procession, my old schoolteachers... And at that moment I am wholly pervaded by that peculiar nightmarish cold which is unthinkable while awake and is felt only by the sleeping. It comes back very vividly when one reads the first pages of "Karelin," and especially the upper half of the fifth page, where the cold and the loneliness of the grave are spoken of...
Прежде всего, чувство холода передано Вами замечательно тонко. Когда ночью спадает с меня одеяло, я начинаю видеть во сне громадные склизкие камни, холодную осеннюю воду, голые берега – всё это неясно, в тумане, без клочка голубого неба; в унынии и в тоске, точно заблудившийся или покинутый, я гляжу на камни и чувствую почему-то неизбежность перехода через глубокую реку; вижу я в это время маленькие буксирные пароходики, которые тащат громадные барки, плавающие бревна, плоты и проч. Всё до бесконечности сурово, уныло и сыро. Когда же я бегу от реки, то встречаю на пути обвалившиеся ворота кладбища, похороны, своих гимназических учителей... И в это время весь я проникнут тем своеобразным кошмарным холодом, какой немыслим наяву и ощущается только спящими. Он очень рельефно припоминается, когда читаешь первые страницы Карелина, а в особенности верхнюю половину 5-й страницы, где говорится о холоде и одиночестве могилы...
It seems to me that had I been born and had I lived my whole life in Petersburg, I would certainly dream of the banks of the Neva, Senate Square, massive foundations...
Мне кажется, что, родись и живи я постоянно в Петербурге, мне снились бы непременно берега Невы, Сенатская площадь, массивные фундаменты...
Feeling cold in my sleep, I invariably see people. I happened to read a critic in the "Petersburg Gazette" who reproaches you for having brought in the "almost-a-minister" and thereby broken the story’s overall majestic tone. I do not agree with him. It is not the characters that break the tone, but their characterizations, which interrupt the picture of the dream in several places. Faces do appear in dreams, and they are invariably unsympathetic. For instance, whenever I feel cold, I always dream of a certain comely and learned archpriest who once insulted my mother when I was a boy; I dream of people who are wicked, implacable, scheming, smiling with malicious glee, vulgar – the kind I almost never see when awake. Laughter in the windows of a railway carriage is a characteristic symptom of the Karelin-style nightmare. When in a dream one feels the pressure of an evil will, the inescapable destruction that will brings, one is always bound to see something resembling such laughter. Loved ones appear too, but they usually appear suffering along with me.
Ощущая во сне холод, я всякий раз вижу людей. Случайно я читал критика "Петерб ведомостей", который сетует на Вас за то, что Вы вывели "почти-министра" и тем нарушили общий величавый тон рассказа. Я с ним не согласен. Нарушают тон не лица, а их характеристики, прерывающие в нескольких местах картину сна. Лица снятся, и обязательно несимпатичные. Мне, например, всегда при ощущении холода снится один благообразный и ученый протоиерей, оскорбивший мою мать, когда я был мальчиком; снятся злые, неумолимые, интригующие, злорадно улыбающиеся, пошлые, каких наяву я почти никогда не вижу. Смех в окнах вагона – характерный симптом карелинского кошмара. Когда во сне ощущаешь давление злой воли, неминуемую погибель от этой воли, то всегда приходится видеть что-нибудь вроде подобного смеха. Снятся и любимые люди, но они обыкновенно являются страдающими заодно со мною.
But when my body grows used to the cold, or when someone in the household covers me, the sensation of cold, loneliness, and the crushing evil will gradually disappears. Along with the warmth I begin to feel as though I am walking on soft carpets or on grass, I see the sun, women, children...
Когда же мое тело привыкает к холоду или кто-нибудь из домашних укрывает меня, ощущение холода, одиночества и давящей злой воли постепенно исчезает. Вместе с теплом я начинаю уже чувствовать, что как будто хожу по мягким коврам или по зелени, вижу солнце, женщин, детей...
The pictures change gradually, but more abruptly than in waking life, so that on waking it is hard to recall the transitions from one picture to another. This abruptness is felt well in your work and heightens the impression of a dream.
Картины меняются постепенно, но резче, чем наяву, так что, проснувшись, трудно припомнить переходы от одной картины к другой. Эта резкость у Вас хорошо чувствуется и усиливает впечатление сна.
One thing you have observed also strikes one forcefully: its naturalness – those who see a dream express their inward movements precisely in sudden bursts, in an abrupt form, childishly... This is so true! People asleep weep and cry out far more often than people awake.
Сильно бросается в глаза также и одна подмеченная Вами естественность: видящие сон выражают свои душевные движения именно порывами, в резкой форме, по-детски... Это так верно! Сонные плачут и вскрикивают гораздо чаще, чем бодрствующие.
Forgive me, Dmitry Vasilyevich, your story pleased me so much that I am ready to scribble a dozen sheets, though I know perfectly well that I cannot tell you anything new, good, or to the point. Afraid of being tiresome and of saying something absurd, I restrain myself and fall silent. I will say only that your story seems to me magnificent. The public finds it "murky," but to one who writes, who savors every line, such mists are more transparent than the water blessed at Epiphany. For all my efforts I could find only two minor blemishes in the story, and even those with some stretching: 1) the characterizations of the characters interrupt the picture of the dream and give the impression of explanatory placards which learned gardeners nail to trees in parks and which spoil the landscape; 2) at the beginning of the story the sensation of cold is somewhat dulled in the reader and becomes routine from the frequent repetition of the word "cold."
Простите, Дмитрий Васильевич, мне так понравился Ваш рассказ, что я готов исписать дюжину листов, хотя отлично знаю, что не могу сказать Вам ничего нового, хорошего и дельного. Боясь надоесть и сказать несообразность, я обуздываю себя и умолкаю. Скажу только, что Ваш рассказ кажется мне великолепным. Публика находит его "туманным", но для пишущего, смакующего каждую строку, подобные туманы прозрачнее крещенской воды. При всем моем старании в рассказе я мог уловить только два неважных пятнышка, да и то с натяжкой: 1) характеристики лиц прерывают картину сна и дают впечатление объяснительных надписей, которые в садах прибиваются к деревьям учеными садовниками и портят пейзаж; 2) в начале рассказа чувство холода несколько притупляется в читателе и входит в привычку от частого повторения слова "холод".
I could find nothing more, and I recognize that in my literary existence, when one constantly feels the need for refreshing examples, "Karelin’s Dream" is a brilliant phenomenon. That is why I have not restrained myself and have made bold to convey to you a portion of my impressions and thoughts.
Больше я ничего не мог найти и сознаю, что в моем литераторском существовании, когда чувствуется постоянная потребность в освежающих образчиках, "Сон Карелина" составляет явление блестящее. Потому-то вот я не воздержался и дерзнул передать Вам частицу моих впечатлений и мыслей.
Forgive the length of the letter, and accept the sincere wishes of all good things from your devoted
Простите за длинноту письма и примите искренние пожелания всего хорошего от преданного