To M. V. Kiseleva, 21 March 1887. Moscow.
М. В. КИСЕЛЕВОЙ, 21 марта 1887 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on March 21, 1887, this letter to Maria Kiseleva – a writer, family friend, and owner of the Babkino estate where the Chekhovs summered – answers her complaints about the terms the publisher Anatoly Mamontov offered for her book. Kiseleva had evidently written asking about some "order" and grumbling that 50 roubles for a 3000-copy printing was a poor deal; Chekhov, by then an experienced hand at selling his own work to booksellers, walks her through the going rates, needles her for not negotiating the print run in advance, and counsels her to take the money and be glad of it.
2 Beyond the publishing advice, the letter is a good specimen of Chekhov’s mixed private register: sardonic literary-market cynicism, a run of proverbs and asides (the bird-in-hand saying, a joke about Weinberg’s flea), a jab at the mutual acquaintance "Suvorin" caught mid-excuse over an unread manuscript, domestic trivia (a new hat, a sick colleague with typhus he refuses to visit), and closing greetings to the Kiselev family circle.
21.
21.
What order is it you’re writing about, dear Maria Vladimirovna? I don’t understand... If you’re hinting at that red cord I wear round my neck out of deference to the taste and the nose of a certain Israelite lady known to you, then I hasten to assure you that there was no merit whatever on my part, and so the cord in question can’t be called an order at all. It’s more of a noose – a symbol of love, of domestic happiness.
Про какой орден Вы пишете, уважаемая Мария Владимировна? Я не понял... Если Вы намекаете на тот красный шнур, который я ношу на шее из уважения к вкусу и носу известной Вам израильтянки, то спешу Вас уверить, что заслуг с моей стороны не было никаких, а потому означенный шнур совсем нельзя назвать орденом. Скорее это петля – символ любви, семейного счастья.
We’ve long grown used to what astonishes you, the way one grows used to a white ceiling. Russian booksellers are fists kulaki – grasping, tight-fisted tradesmen., but we’re so intimidated that 25 roubles a sheet strikes us as top price, the real thing. For a journal such a price is robbery and murder; for a bookseller it’s almost the norm. No bookseller would give you more than 25 roubles, any more than they’d give me, if I wanted to sell them my verbal effusions that have already once been in print. So take your 50 roubles and sing "Isaiah, rejoice"... Scold yourself only for not having bargained in advance over the print run. Authors as a rule sell their work at 25 roubles for one printing, that is, for 1200 copies. 3000 is a fist’s figure. So know that your stray bullet has lodged forever in Mamontov’s pocket and won’t come back to you till the Last Judgment. 3000 is hard to sell, very hard! At first the book will move briskly, but toward the end it will start to wilt, and wilt... it won’t quite die outright, in the manner of Weinberg’s flea, but it will be worse: the last 100–200 copies will lie motionless on Mamontov’s shelf, and you won’t have the right to publish it again...
К тому, что Вас поражает, мы давно уже привыкли, как к белому потолку. Русские книгопродавцы кулаки, но мы так напуганы, что 25 р. за лист кажется нам ценой красной, настоящей. Для журнала такая цена – разбой и душегубство, для книгопродавца же – почти норма. Все книгопродавцы не дали бы Вам дороже 25 р., как не дали бы и мне, если бы я захотел продать им свои словоизвержения, бывшие уже раз в печати. Берите же Ваши 50 р. и пойте Исайя ликуй... Браните же себя только за то, что Вы не поторговались заранее о количестве экземпляров. Авторы обыкновенно продают свои произведения по 25 р. на один завод, т.е. на 1200 экземпляров >. 3000 – цифра кулаческая. Так и знайте, что Ваша шальная пуля навеки застряла в кармане Мамонтова и не вернуться ей к Вам до страшного суда. 3000 продать трудно, очень трудно! Сначала книга пойдет бойко, но к концу начнет чахнуть, чахнуть... издохнуть не издохнет, на манер вейнберговской блохи, но будет хуже: на полке Мамонтова будут лежать без движения последние 100–200 экземпляров), а Вы не будете иметь права издавать вновь...
Still, you’ve no particular reason to be outraged at the figure either. Mamontov, in printing 3000, is taking the risk, and you are not...
Впрочем, Вам не резон особенно возмущаться и цифрой. Мамонтов, печатая 3000, рискует, а Вы нет...
For you to sell the book yourselves and pay him a percentage, or the other way round, for him to sell it and you to take the percentage – that’s no good either. Of course it’s more profitable to publish books the way I do, and Leikin and the rest, but then we live in the capitals, we know the book-men by heart, and we’re not so easily cheated as you are.
Продавать книгу Вам самим и платить Му проценты, или же наоборот, Му продавать, а Вам брать проценты – тоже не резон. Конечно, выгодней издавать книги так, как я, Лейкин и проч., но ведь мы живем в столицах, знаем книжников наизусть и нас не так легко надуть, как Вас.
In the end a bad sparrow in the hand is better than a bird of paradise in paradise. Better 50 now than 200 in two years, or a tablespoonful an hour of 10... Truly, it’s so! If a publisher had offered me 25 roubles a sheet for the 25 sheets of my "Motley Tales" right from the start, I’d have rejoiced, though in time I stand to get something like a thousand for them.
В конце концов плохой воробей в руке лучше, чем райская птица в раю. Лучше сейчас 50, чем через 2 года 200 или через час по столовой ложке по 10... Право, так! Если бы издатель предложил мне за 25 листов моих "Пестрых рассказов" по 25 р. за лист с самого начала, то я возликовал бы, хотя в будущем мне предстоит получить за них что-то около тысячи.
Allow the humblest of writers, in general, to teach you a rule: pity your stories when you hand them over to Herods like the Istomins with their towheaded children, but don’t pity them when handing them to booksellers. Why pity what has already once been printed and has brought in its mite?
Вообще позвольте смиреннейшему литератору преподать Вам правило: жалейте Ваши рассказы, когда отдаете их иродам Истоминым с их белобрысыми детями, но не жалейте, отдавая книгопродавцам. К чему жалеть то, что уже было раз напечатано и принесло лепту?
Ah! In the summer, reading the reviews of your book, I shall feel happy! How I shall gloat and rub my hands together with malice! Brrr!
Ах! Летом, читая критику на Вашу книгу, я буду чувствовать себя счастливым! Как я буду злорадствовать и ехидно потирать руки! Бррр!
I’ve bought myself a new hat.
Я купил себе новую шляпу.
Alexei Sergeyevich has just been to see us. Tomorrow we’ll see him again. I think we’re going to have lunch together. My regards to Vasilisa and Seryozha. And with that, forgive the careless scrawl of your devoted and not entirely healthy
Сейчас был у нас Алексей Сергеевич. Завтра мы опять увидимся с ним. Кажется, поедем завтракать. Поклон Василисе и Сереже. А за сим простите за небрежное писанье преданного и не совсем здорового
Postscript to the letter. To my question about the fate of "The Stall," Suvorin said: "Ah, haven’t read it yet, my dear! Must read it... I’ll read it... Ah, good Lord, such a pit of bother! What was it, again? Ah, yes!"
Приложение к письму. На мой вопрос о судьбе "Ларьки" Суворин сказал: – Ах, не читал еще, голубушка! Надо прочитать... прочту... Ах, боже мой, такая пропасть хлопот! О чем, бишь, вы? Ах да!
I’ve just had word that a colleague of mine, recently married, is down with typhus and in a bad way. They’re urging me to go to him. I won’t go!!!!
Сейчас получил известие, что мой недавно оженившийся коллега болен сыпным тифом и плох. Приглашают ехать к нему. Не поеду!!!!
My regards to the Arkhangelskys and to the little cap in the little hat-box.
Поклон Архангельским и шапочке в тышечке.