To Al. P. Chekhov, 21 October 1887. Moscow.
Ал. П. ЧЕХОВУ, 21 октября 1887 г. Москва.
Headnote
1 Written in Moscow on 21 October 1887 to Chekhov’s elder brother Alexander ("Gusev" is Anton’s nickname for him here), who was then working for Suvorin’s newspaper New Times in St. Petersburg and running literary errands for his younger brother – forwarding manuscripts, collecting money, and, it seems, passing on rumors. The immediate spark is a rumor Alexander had relayed: that Chekhov and Suvorin were being told he might win the Pushkin Prize. Chekhov flatly rejects the idea, on both practical and political grounds – the prize is Korolenko’s to win, not his, and taking it now would only make enemies.
2 Underneath the prize talk is the ordinary busywork of a jobbing writer: a delayed novel, a new story sent in its place, a play (Ivanov, though unnamed) about to open at Korsh’s theater with its percentage terms spelled out, money troubles, a manuscript ("Twilight," his 1887 story collection) to be hand-carried to a rival journal’s office, and a string of gossip about mutual acquaintances – marriages, a funeral, a satirical poem mocking him as a "veterinarian" (a jab at his medical degree). The letter closes with Chekhov declining to referee a public dispute between two named contemporaries, the explorer Nikolai Przhevalsky and the scholar Georgievsky, over which of them had bested the other.
21 October 1887. Moscow.
21 октября 1887 г. Москва.
Gusev! I got your letter, read it, and, frankly speaking, threw up my hands: either you’ve written yourself into a fit of the jitters, or you and Suvorin really have been misled. The Pushkin Prize cannot be given to me. That’s one thing. Second, even if it were given to me, which I don’t believe, I would earn myself so many reproaches, especially in Moscow, so much fuss and bewilderment, that I wouldn’t even be glad of the five hundred. I could only take the prize if it were split between me and Korolenko, and as things stand, while it’s still unknown who’s better and who’s worse, while only 10–15 Petersburgers see any talent in me and all of Moscow and all of Petersburg sees it in Korolenko, to give me the prize would mean pleasing a minority and needling the majority. Don’t tell Suvorin this, for as far as I recall he doesn’t read Korolenko, and so won’t understand me.
Гусев! Твое письмо получил, прочел и, откровенно говоря, развел руками: или ты дописался до зеленых чёртиков, или в самом деле ты и Суворин введены в заблуждение. Пушкинская премия не может быть мне дана. Это раз. Во-вторых, если бы мне и дали ее, во что я не верю, то я наживу столько нареканий, особливо в Москве, столько хлопот и недоумений, что и пятистам рад не будешь. Премию я мог бы взять только в том случае, если бы ее поделили между мной и Короленко, а теперь, пока еще не известно, кто лучше, кто хуже, пока во мне видят талант только 10–15 петербуржцев, а в Короленко вся Москва и весь Питер, дать мне премию – значило бы сделать приятное меньшинству и уколоть большинство. Не говори этого Суворину, ибо он, насколько помнится, не читает Короленко, а потому и не поймет меня.
The novel still isn’t copied out. In its place I’m sending, right now, a long feuilleton-style story that won’t be liked, because it’s written (by the nature of its subject) in a slapdash, cheap-thriller scrawl and is rather specialized. In case any doubts should arise, I forewarn you, as a member of the editorial board, that the outrages described in the story are exactly as close to the truth as Sobolev Lane is to Golovin Lane.
Роман еще не переписан. Вместо него посылаю сейчас большой, фельетонный рассказ, который не понравится, ибо написан (по свойству своей темы) боборы-кинскою скорописью и специален. На случай могущих быть сомнений предваряю тебя, аки члена с редакции, что описанные в рассказе безобразия так же близки к истине, как Соболев пер к Головину пер.
My play will go on at Korsh’s toward the end of November or the beginning of December, for somebody’s benefit performance. Terms: a percentage of the take – not less than 8\% Apart from 5 rubles per act, which are taken by the Dramatists’ Society’s agent.. A full house at Korsh’s comes to 1100–1500, and for a benefit performance – 2400. The play will run many times. The praise being lavished on it, together with the hopes for the coming windfall, have cheered me up a little. Still, one keeps waiting for something... If the censors don’t pass it, which is doubtful, then I... probably won’t shoot myself, but it will be bitter.
Пьеса моя пойдет у Корша в конце ноября или в начале декабря в чей-нибудь бенефис. Условия: проценты со сбора – не менее 8% Кроме 5 р. с акта, крые забираются агентом Общества драмат писателей.. Полный сбор у Корша = 1100–1500, а в бенефисы – 2400. Пьеса пойдет много раз. Похвалы, ей расточаемые, равно как и надежды на предстоящий гешефт, несколько прибодрили меня. Всё-таки чего-то ждешь... Если не пропустит ее цензура, что сомнительно, то я... вероятно, не застрелюсь, но будет горько.
With the story I enclosed a letter to Suvorin asking him to hand you 100 rubles right away, to forward on to me. I’m withering away from lack of money.
При рассказе я приложил письмо к Суворину с просьбой выдать тебе сейчас 100 руб. для пересылки мне. Чахну от безденежья.
Where is Grigorovich?
Где Григорович?
Father, send or carry my "Twilight" to the editorial office of "Russian Wealth." Put it in a packet, write on it: "To the Editor of Russian Wealth," and if the office is far, carry it to Zinzerling’s shop on the Nevsky and ask them there to pass it on to Obolensky. Write on it: "on the author’s behalf."
Отче, пошли или снеси мои "Сумерки" в редакцию "Русского богатства". Вложи в пакет, напиши: "Редактору) "Русского бог"" и, если до редакции далеко, снеси в магазин Цинзерлинга, что на Невском, и попроси в оном магазине передать Оболенскому. Надпиши: "по поручению автора".
Carry out my errands without pulling a face. You’ll be rewarded handsomely: some future biographer will mention you in my biography – "He had, it seems, a brother Alexei, who carried out his errands, and so contributed no little to the development of his talent." My biographer needn’t know your name for certain, but from the signature "Al. Chekhov" he’ll have no trouble guessing that your name is Alexei.
Поручения мои исполняй не морщась. Ты будешь вознагражден отлично: тебя упомянет в моей биографии будущий историк: "Был-де у него брат Алексей, крый исполнял его поручения, чем немало способствовал развитию его таланта". Для моего биографа не обязательно знать, как тебя зовут, но по подписи "Ал. Чехов" ему будет нетрудно догадаться, что тебя зовут Алексеем.
I’m sending you 2 stamps. Munch away!
Посылаю тебе 2 марки. Лопай!
Can you seriously believe in the Pushkin Prize? They won’t give it to me if only because I work for "New Times."
Неужели ты серьезно веришь в Пушкинскую премию? Ее не дадут уж по одному тому, что я работаю в "Нов времени".
And my thanks to Suvorin and Polonsky. Their efforts and strivings to crown my brow with laurels are dearer to me than any prize (speaking in spiritual terms).
А Суворину и Полонскому спасибо. Их хлопоты и стремления увенчать мое чело лаврами для меня дороже премий (рассуждая духовно).
I’ll soon write such a Saturday piece that you’ll not only feel it, you’ll smash it against the floor.
Я скоро напишу такой субботник, что ты не только почувствуешь и разобьешь его о пол.
Literary enemies have turned up in "Diversion." Someone printed a poem, "Tendentious Anton," in which I am called a veterinarian, though I have never had the honor of treating the author.
В "Развлечении" появились литературные враги. Кто-то напечатал стихотворение "Тенденциозный Антон", где я назван ветеринарным врачом, хотя никогда не имел чести лечить автора.
The Werners have led their horses out of the waistcoat pocket and into the stable, and now go prancing about the streets. Zhenka looks frightfully like Fyodor Panteleich. Both of them call on me. Very respectable and comme il faut. They reason soundly. Shekhtel has married. One of the Efros girls is getting married. What else? I was at the cemetery and saw Gilyarov being buried. Gilyai is putting out a book, "Slum People" – not a bad edition, but slummy. Farewell, and write.
Вернеры лошадей свели с жилеток в конюшни и теперь гарцуют по улицам. Женька ужасно похож на Федора Паптелеича. Бывают оба у меня. Очень приличны и комильфотны. Рассуждают дельно. Шехтель женился. Одна из Эфросов выходит замуж. Что еще? Был на кладбище и видел, как хоронили Гилярова. Гиляй издает книгу "Трущобные люди" – издание неплохое, но трущобно. Прощай и пиши.
Tendentious Anton.
Тенденциозный Антон.
The President of the Academy of Sciences is not Grot but Count Tolstoy, the Minister of the Interior. Grot is only the academician in charge of the literary section. A newspaperman ought to know that. My health is better. I had my photograph taken in the same format as Marya’s, and if you like, I can sell you a copy. Tell Burenin that I’ll send the Saturday piece very soon. Does Petersen have "Twilight"? Why doesn’t he write about it? Even if he writes badly, it’s still advertising.
Президент Академии наук не Грот, а гр. Толстой, министр внутр(енних) дел. Грот только академик, ведающий словесную часть. Газетчику это надо знать. Здравие мое лучше. Я снялся в таком же формате, как Марья, и, если желаешь, могу продать тебе одну карточку. Скажи Буренину, что субботник я пришлю очень скоро. Есть ли у Петерсена "сумерки"? Отчего он о них не пишет? Хоть он и скверно пишет, а все-таки реклама.
Who got the better of whom – Przhevalsky of Georgievsky, or the other way round? Go and sort them out... To say which of them is right, one would have to go to China oneself. Send something to "The Cricket." They’ll print it and pay promptly.
Кто кому нос утер: Пржевальский Георгиевскому или наоборот? Поди разбери их... Чтоб сказать, кто из них прав, надо самому ехать в Китай. Пришли что-нибудь в "Сверчок". Напечатают и заплатят аккуратно.