To D. V. Grigorovich, 12 January 1888. Moscow.
Д. В. ГРИГОРОВИЧУ, 12 января 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on January 12, 1888 (St. Tatiana’s Day, the Moscow University founding anniversary), this letter answers the veteran novelist Dmitry Grigorovich, who a few weeks earlier had written Chekhov an enthusiastic letter urging him toward more serious, sustained work. Chekhov reports that he is already deep into what would become his breakthrough novella "The Steppe," his first submission to a "fat journal" (a serious literary monthly, as opposed to the comic weeklies he had been writing for), and gives an unusually candid account of his method and his doubts about the piece – calling it, self-deprecatingly, a "steppe encyclopedia" rather than a unified artistic picture.
2 The letter is one of the richest surviving documents of Chekhov’s own account of his craft: he discusses the novel he has set aside to write "The Steppe," and turns down Grigorovich’s suggestion that he tackle the suicide of a seventeen-year-old boy as a subject, arguing that his generation lacks the erudition and moral seriousness of Grigorovich’s own. In illustrating how such a subject would likely be mishandled, Chekhov invents three anonymous placeholder writers – labeled simply "X,Y," and "Z" – as stand-ins for unnamed contemporaries, not references to any real individuals. He also passes on literary gossip about Korolenko, Shcheglov, and the poet Fofanov, and reports a visit from the actor V. N. Davydov, who had played the title role in Chekhov’s play "Ivanov" and enclosed his own note to Grigorovich along with Chekhov’s letter.
January 12, 1888. Moscow.
12 января 1888 г. Москва.
January 12, St. Tatiana’s Day. (The University’s founding-day anniversary.)
12 янв. Татьянин день. (Университетская годовщина.)
I will not try to explain to you, dear Dmitry Vasilyevich, how precious your last, splendid letter is to me, and what it means to me. I confess I could not bear the impression it made and sent a copy of it to Korolenko – a very good man, I might add. Once I had read it through I felt not a little ashamed, since it caught me at work for a "fat journal." Here, then, is my answer to the substantial part of your letter: I have set to work on a large piece. I have already written a little more than two printer’s sheets, and will probably write three more. For my debut in a fat journal I took up the steppe, which has not been described for a long time now. I am portraying the plain, the lilac-colored distance, sheep-drovers, Jews, priests, night thunderstorms, wayside inns, wagon-trains, steppe birds, and so on. Each separate chapter makes up a story on its own, and all the chapters are joined, like the five figures of a quadrille, by a close kinship. I am trying to give them a common scent and a common tone, which may come the more easily to me since one figure runs through all the chapters. I feel that I have overcome a good deal, that there are places that smell of hay, but on the whole what comes out is something strange and excessively original. From being unaccustomed to writing at length, out of the constant, habitual fear of writing something superfluous, I fall into the opposite extreme. All my pages come out compact, as if pressed; impressions crowd together, pile up, squeeze one another out; the little pictures, or, as you call them, the sparkling bits, press close against one another, run on in an unbroken chain, and so grow wearisome. What results, on the whole, is not a picture but a dry, detailed inventory of impressions, something like a conspectus; instead of an artistic, unified depiction of the steppe I am serving the reader a "steppe encyclopedia." The first pancake has come out lumpy. But I am not faint of heart. And the encyclopedia may yet prove useful. Perhaps it will open the eyes of my contemporaries and show them what riches, what deposits of beauty still lie untouched, and how much room the Russian artist still has to work in. If my little tale reminds my colleagues of a steppe they have forgotten, if even one of the motifs I have sketched lightly and dryly gives some poet occasion to pause and reflect, then I shall be grateful even for that. You, I know, will understand my steppe, and for its sake will forgive me my unwitting sins. And I do sin unwittingly, because, as it now turns out, I do not yet know how to write large works.
Не стану объяснять Вам, уважаемый Дмитрий Васильевич, как дорого и какое значение имеет для меня Ваше последнее великолепное письмо. Каюсь, я не выдержал впечатления и копию с письма послал Короленко – кстати говоря, очень хорошему человеку. По прочтении письма мне стало не особенно стыдно, так как оно застало меня за работой для толстого журнала. Вот Вам ответ на существенную часть Вашего письма: я принялся за большую вещь. Написал уж я немного больше двух печатных листов и, вероятно, напишу еще три. Для дебюта в толстом журнале я взял степь, которую давно уже не описывали. Я изображаю равнину, лиловую даль, овцеводов, жидов, попов, ночные грозы, постоялые дворы, обозы, степных птиц и проч. Каждая отдельная глава составляет особый рассказ, и все главы связаны, как пять фигур в кадрили, близким родством. Я стараюсь, чтобы у них был общий запах и общий тон, что мне может удаться тем легче, что через все главы у меня проходит одно лицо. Я чувствую, что многое я поборол, что есть места, которые пахнут сеном, но в общем выходит у меня нечто странное и не в меру оригинальное. От непривычки писать длинно, из постоянного, привычного страха не написать лишнее я впадаю в крайность. Все страницы выходят у меня компактными, как бы прессованными; впечатления теснятся, громоздятся, выдавливают друг друга; картинки, или, как Вы называете, блестки, тесно жмутся друг к другу, идут непрерывной цепью и поэтому утомляют. В общем получается не картина, а сухой, подробный перечень впечатлений, что-то вроде конспекта; вместо художественного, цельного изображения степи я преподношу читателю "степную энциклопедию". Первый блин комом. Но я не робею. И энциклопедия, авось, сгодится. Быть может, она раскроет глаза моим сверстникам и покажет им, какое богатство, какие залежи красоты остаются еще нетронутыми и как еще не тесно русскому художнику. Если моя повестушка напомнит моим коллегам о степи, которую забыли, если хоть один из слегка и сухо намеченных мною мотивов даст какому-нибудь поэтику случай призадуматься, то и на этом спасибо. Вы, я знаю, поймете мою степь и ради нее простите мне невольные прегрешения. А грешу я невольно, потому что, как теперь оказывается, не умею еще писать больших вещей.
The novel I broke off I shall go on with in summer. This novel takes in a whole district (the gentry and the local council), the domestic life of several families. "The Steppe" is a subject that is, in a way, exceptional and special; if one describes it not in passing but for its own sake, it grows tiresome in its monotony and its peasant coloring; in the novel, on the other hand, the people taken up are ordinary, educated people – women, love, marriage, children – there one feels at home, and does not grow weary.
Прерванный роман буду продолжать летом. Роман этот захватывает целый уезд (дворянский и земский), домашнюю жизнь нескольких семейств. "Степь" – тема отчасти исключительная и специальная; если описывать ее не между прочим, а ради нее самое, то она прискучивает своею однотонностью и пейзанством; в романе же взяты люди обыкновенные, интеллигентные, женщины, любовь, брак, дети – здесь чувствуешь себя, как дома, и не утомляешься.
The suicide of a seventeen-year-old boy is a very rewarding and alluring subject, but how frightening it is to take it up! For a question that has tormented everyone, a mercilessly powerful answer is needed, and will our sort have the inner substance for it? No. In promising success for this subject you judge by yourself, but men of your generation have, besides talent, erudition, schooling, phosphorus and iron, while our contemporary talents have nothing of the kind, and, frankly speaking, one ought to be glad they do not touch serious questions. Give them your boy, and I am sure that X, without himself being aware of it, will out of a pure heart slander him, lie about him, and blaspheme him, Y will slip in some petty, pallid tendentiousness, and Z will explain the suicide away as psychosis. Your boy is a clean, sweet nature, seeking God, loving, sensitive of heart, and deeply wounded. To master such a figure one must know how to suffer oneself; our present-day songsters know only how to whimper and whine. As for myself, apart from all that has been said, I am, besides, sluggish and lazy.
Самоубийство 17-тилетнего мальчика – тема очень благодарная и заманчивая, но ведь за нее страшно браться! На измучивший всех вопрос нужен и мучительно-сильный ответ, а хватит ли у нашего брата внутреннего содержания? Нет. Обещая успех этой теме, Вы судите по себе, но ведь у людей Вашего поколения, кроме таланта, есть эрудиция, школа, фосфор и железо, а у современных талантов нет ничего подобного, и, откровенно говоря, надо радоваться, что они не трогают серьезных вопросов. Дайте Вы им Вашего мальчика, к я уверен, что X, сам того не сознавая, от чистого сердца наклевещет, налжет и скощунствует, Y подпустит мелкую, бледную тенденцию, а Z объяснит самоубийство психозом. Ваш мальчик – натура чистенькая, милая, ищущая бога, любящая, чуткая сердцем и глубоко оскорбленная. Чтобы овладеть таким лицом, надо самому уметь страдать, современные же певцы умеют только ныть и хныкать. Что же касается меня, то, помимо всего сказанного, я еще вял и ленив.
A few days ago V. N. Davydov called on me. He played in my "Ivanov," and on that account he and I are friends. Learning that I meant to write to you, he took heart, sat down at the table, and wrote a letter, which I enclose herewith.
На днях у меня был В. Н. Давыдов. Он играл в моем "Иванове", и по этому случаю мы с ним приятели. Узнав, что я собираюсь писать Вам, он воспрянул духом, сел за стол и написал письмо, которое я и прилагаю.
Are you reading Korolenko and Shcheglov? People talk a great deal about the latter. To my mind, he is talented and original. Korolenko remains, as before, a favorite of the public and the critics; his book is selling splendidly. Among the poets, Fofanov is beginning to stand out. He is indeed talented; the rest, as artists, are worth nothing. The prose-writers are still passable, but the poets are quite done for. An uneducated lot, without learning, without a world-view. Koltsov the huckster, who could not even write correctly, was far more of a whole piece, cleverer, and more educated than all the present-day young poets taken together.
Читаете ли Вы Короленко и Щеглова? О последнем говорят много. По-моему, он талантлив и оригинален. Короленко по-прежнему любимец публики и критики; книга его идет превосходно. Из поэтов начинает выделяться Фофанов. Он действительно талантлив, остальные же как художники ничего не стоят. Прозаики еще туда-сюда, поэты же совсем швах. Народ необразованный, без знаний, без мировоззрения. Прасол Кольцов, не умевший писать грамотно, был гораздо цельнее, умнее и образованнее всех современных молодых поэтов, взятых вместе.
My "Steppe" will be printed in the "Severny Vestnik" ["Northern Herald"]. I will write to Pleshcheyev to have him arrange to keep an offprint aside for you.
Моя "Степь" будет напечатана в "Северном вестнике". Я напишу Плещееву, чтобы он распорядился оставить для Вас оттиск.
I am very glad the pains have left you. They were the essence of your illness, and everything else is not so important. There is nothing serious in the cough, nothing connected with your illness. It is undoubtedly a chill, and will pass off along with the cold weather. Today I shall have a good deal of drinking to do, to the health of the people who taught me to cut up corpses and write prescriptions. Probably I shall have to drink to your health as well, since not one anniversary passes among us without the drinkers remembering Turgenev, Tolstoy, and yourself with kind words. The men of letters drink to Chernyshevsky, Saltykov, and Gl. Uspensky, while the public (the students, doctors, mathematicians, and so on) to which I belong, as an Aesculapius, still holds to the old ways and will not exchange its native names. I am deeply convinced that so long as there exist on Russian soil forests, ravines, summer nights, so long as the curlews still cry and the peewits still weep, neither you, nor Turgenev, nor Tolstoy will be forgotten, any more than Gogol will be forgotten. The people whom you have portrayed will die out and be forgotten, but you yourself will remain whole and unharmed. Such is your strength, and such, therefore, is your good fortune.
Я очень рад, что боли оставили Вас. Они составляли суть Вашей болезни, а всё остальное не так важно. В кашле нет ничего серьезного и общего с Вашей болезнью. Он, несомненно, простудный и пройдет вместе с холодом. Сегодня придется много пить за здоровье людей, учивших меня резать трупы и писать рецепты. Вероятно, придется пить и за Ваше здоровье, так как у нас не проходит ни одна годовщина без того, чтобы пьющие не помянули добром Тургенева, Толстого и Вас. Литераторы пьют за Чернышевского, Салтыкова и Гл. Успенского, а публика (студиозы, врачи, математики и проч.), к которой я принадлежу как эскулап, всё еще держится старины и не хочет изменять родным именам. Я глубоко убежден, что пока на Руси существуют леса, овраги, летние ночи, пока еще кричат кулики и плачут чибисы, не забудут ни Вас, ни Тургенева, ни Толстого, как не забудут Гоголя. Вымрут и забудутся люди, которых Вы изображали, но Вы останетесь целы и невредимы. Такова Ваша сила и таково, значит, и счастье.
Forgive me, I have worn you out with a long letter, but what is to be done – my hand ran on, and I wanted to talk with you a little longer.
Простите, я утомил Вас длинным письмом, но, что делать, рука разбежалась, и хотелось подольше поговорить с Вами.
I hope this letter finds you in the warmth, cheerful and well. Come to Russia in the summer; in the Crimea, they say, it is just as fine as in Nice.
Я надеюсь, что это письмо застанет Вас в тепле, бодрым и здоровым. Приезжайте летом в Россию; в Крыму так же, говорят, хорошо, как и в Ницце.
Once again I thank you for your letter, wish you every good thing, and remain sincerely, with all my heart, devoted to you,
Еще раз благодарю Вас за письмо, желаю всего хорошего и остаюсь искренно, душевно преданным