To A. N. Pleshcheyev, 23 January 1888. Moscow.
А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ, 23 января 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on January 23, 1888, this letter thanks the poet and editor Alexei Pleshcheev, of the journal "Severny Vestnik," for his warm response to Chekhov’s novella-in-progress "The Steppe." Chekhov describes interrupting work on it to dash off a quick story for the "Peterburgskaya Gazeta" to cover his month-end bills, then reports his anxious, painstaking progress on "The Steppe" itself, promising to finish by early February and asking Pleshcheev to receive the manuscript on his behalf as a kind of literary godfather.
2 The middle of the letter turns to two other men in Chekhov’s circle: Pyotr Nikolaevich Ostrovsky, an engineer and occasional critic (half-brother of the playwright Alexander Ostrovsky), whom Chekhov praises warmly after a recent conversation (including about his own troubled play "Ivanov"), and the writer Ivan Leontiev, who wrote under the pen name Shcheglov and whom Chekhov and his correspondents nicknamed "Alba" and "Egmont" in their running joke. Chekhov closes with a complaint about the cliquish dullness of the "thick journals," an invitation to visit, and greetings to be passed along, including to Shcheglov himself.
Jan. 23.
23 янв.
Dear and precious Alexei Nikolaevich, many thanks for your kind, warm little letter. What a pity it didn’t arrive three hours earlier! Picture this: it caught me scratching out a wretched little story for the "Peterburgskaya Gazeta"... With the first of the month bearing down on me with its bills, I lost my nerve and sat down to a rush job. But no matter – the story took no more than half a day, and now I can go back to my "Steppe." In your letter you gave my little tale such a warm reception that I’m afraid... You’re expecting something special, something fine, from me – what room for disappointment! I’m timid, and afraid my "Steppe" will turn out slight. I’m writing it unhurriedly, the way gourmets eat woodcock: with feeling, with sense, with deliberation. Frankly, I’m squeezing it out of myself, straining and puffing, and still on the whole it doesn’t satisfy me, though here and there it does throw up a bit of "poetry in prose." I’m not yet used to writing at length, and besides I’m lazy. Small work has spoiled me.
Милый и дорогой Алексей Николаевич, большое Вам спасибо за Ваше доброе, ласковое письмецо. Как жаль, что оно не пришло тремя часами раньше! Представьте, оно застало меня за царапаньем плохонького рассказца для "Петер газеты"... Ввиду предстоящего первого числа с его платежами я смалодушествовал и сел за срочную работу. Но это не беда. На рассказ потребовалось не больше полудня, теперь же я могу продолжать свою "Степь". В своем письме Вы оказали моей повестушке такой хороший прием, что я боюсь... Вы ждете от меня чего-то особенного, хорошего – какое поле для разочарований! Робею и боюсь, что моя "Степь" выйдет незначительной. Пишу я ее не спеша, как гастрономы едят дупелей: с чувством, с толком, с расстановкой. Откровенно говоря, выжимаю из себя, натужусь и надуваюсь, но все-таки в общем она не удовлетворяет меня, хотя местами и попадаются в ней "стихи в прозе". Я еще не привык писать длинно, да и ленив. Мелкая работа меня избаловала.
I’ll finish "The Steppe" by the 1st–5th of February, no earlier and no later. I’ll be sure to send it in your name, since, making my debut in the thick journals, I want to ask you to be my godfather in the matter. You won’t have to go to the post office and sign for the parcel, since I’ll send it to you "with delivery." All you’ll have to do is pay the quarter-ruble I’ll owe you. For God’s sake, forgive the bother! You already have plenty of cares, and here I am burdening you further with my trifles, and even trying your pocket for a quarter-ruble besides...
Кончу "Степь" к 1–5 февраля, не раньше и не позже. Пришлю ее непременно на Ваше имя, так как, дебютируя в толстых журналах, я хочу просить Вас быть моим крестным батькой. Вам не придется ездить в почтамт и засвидетельствовать повестку, так как вышлю я Вам посылку "с доставкой". Вы только заплатите четвертак, который я буду Вам должен. Ради бога, простите за беспокойство! У Вас и так много забот, а тут я еще одолеваю Вас своими пустяками, да еще покушаюсь па четвертак...
I liked Ostrovsky very, very much. Not only is it never dull with him, it’s actually merry... Yes, he’d have made a fine critic. He has a good instinct, has read a great deal, evidently loves literature, and is original. I caught several judgments that dropped from him which could be printed whole in a textbook of literary theory. I mean to run over to see him the moment I’m done with "The Steppe." Once I had talked with Ostrovsky about my miscarriage "Ivanov," I learned what men like him are worth to the likes of us.
Островский мне очень и очень понравился. С ним не только не скучно, но даже весело... Да, он годился бы в критики. Он имеет хорошее чутье, массу читал, по-видимому, очень любит литературу и оригинален. Я уловил несколько оброненных им определений, которые целиком можно было бы напечатать в учебнике "Теория словесности". Я к нему обязательно побегу, как только покончу со "Степью". Псслетого как я поговорил с ним о моем выкидыше "Иванове", я узнал цену, какую имеют для нашего брата такие люди.
And what of Leontiev? A dear fellow, likeable, warm-hearted and talented, but given to losing heart and moping. He constantly needs stirring up from outside and winding, like a clock... We correspond. In his letters he styles me, for some reason, Egmont, and I, not to be outdone, have christened him Alba.
Before spring I’ll pay a visit to Petersburg, and in the spring I’ll be off somewhere warm. Come along!
До весны я побываю в Питере, а весной укачу куда-нибудь в тепло. Поедемте!
In all our thick journals a cliquish, partisan tedium reigns. It’s stifling! That’s why I don’t care for the thick journals, and why writing for them holds no temptation for me. Partisanship, especially when it’s untalented and dry, has no love for freedom or for a broad sweep.
Во всех наших толстых журналах царит кружковая, партийная скука. Душно! Не люблю я за это толстые журналы, и не соблазняет меня работа в них. Партийность, особливо если она бездарна и суха, не любит свободы и широкого размаха.
Farewell, my dear fellow. Thanks again to you. Give my regards to your family and to our mutual acquaintances, and come for Shrovetide. We’ll eat blini... Bring Shcheglov along with you.
Прощайте, мой дорогой. Еще раз спасибо Вам. Поклонитесь Вашему семейству, общим знакомым и приезжайте на масленицу. Поедим блинов... Прихватите с собой Щеглова.
Be well and happy.
Будьте здоровы и счастливы.
Your A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.