To A. N. Pleshcheyev, 26 June 1889. Sumy.
А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ, 26 июня 1889 г. Сумы.
Headnote
1 Written from Sumy on 26 June 1889 to Alexei Nikolayevich Pleshcheyev, poet and an editor of "Severny Vestnik," Chekhov’s regular Petersburg correspondent throughout this period. It is the first letter to Pleshcheyev since the death of Chekhov’s older brother Nikolai Chekhov, the painter, on 17 June 1889 at the Lintvarevs’ Luka estate near Sumy – an event already reported in intervening letters to other correspondents.
2 After the dateline (1-2), Chekhov opens by noting that Pleshcheyev’s letter arrived just as the household was beginning to recover its routine after Nikolai’s death (3), then gives an extended account of the death itself: Nikolai’s slow decline at Luka, Chekhov’s decision to take a short rest trip to the Smagins’ in Poltava province with Svobodin and the Lintvarevs, the wet telegram announcing "Kolya has died" that reached him en route, the grim journey home by horse and rail, and a strange, quiet interlude waiting at the Romny station while actors rehearsed a melodrama nearby (4). He notes it was the family’s first encounter with death and a coffin in their own home (5), and describes the funeral and burial in the village cemetery (6). The letter then turns abruptly to lighter, more ordinary business: his uncertainty about travel plans (7), Suvorin’s invitation to go abroad, which Chekhov resists in favor of settled work in the Crimea (8), the stalled play and the novel he is writing "in dribs and drabs" (9), a half-joking proposal that Pleshcheyev write a comedy for Chekhov to stage in Moscow (10), and a note about how he will write if he does travel (11). It closes with roundup items: the flourishing Lintvarevs and Smagins (12), congratulations on the return of Protopopov and Korolenko to "Severny Vestnik," with sharp remarks on contemporary criticism and a measured, qualified assessment of Korolenko, followed by family greetings and the closing wish (13), and the signature (14).
26 June.
26 июнь.
Greetings, my dear and kind Alexei Nikolayevich! Your letter arrived on the ninth day after Nikolai’s death, that is, just as we were all beginning to settle back into the routine of life; now I answer you and feel that the routine has indeed set in, and that nothing now keeps me from corresponding with you punctually.
Здравствуйте, мой дорогой и милый Алексей Николаевич! Ваше письмо пришло на девятый день после смерти Николая, т. е. когда мы все уже начали входить в норму жизни; теперь отвечаю Вам и чувствую, что норма в самом деле настала и что теперь ничто не мешает мне аккуратно переписываться с Вами.
The poor painter has died. At Luka he was melting away like wax, and there was not one minute when I could rid myself of the awareness that catastrophe was near... One could not say when Nikolai would die, but that he would die soon was clear to me. The denouement came about under the following circumstances. Svobodin was staying with me. Taking advantage of my elder brother’s arrival, who could relieve me, I wanted to rest, to breathe different air for some five days; I talked Svobodin and the Lintvarevs into it and set off with them to the Smagins in Poltava province. As punishment for my having gone away, such a cold wind blew the whole way and the sky was so overcast that it would have suited the tundra. Halfway there rain poured down. We arrived at the Smagins’ at night, wet, cold, lay down to sleep in cold beds, fell asleep to the sound of the cold rain. In the morning it was the same outrageous, Vologda-like weather; never in my life will I forget the muddy road, the gray sky, or the tears on the trees; I say – will not forget, because in the morning a little peasant arrived from Mirgorod and brought a wet telegram: "Kolya has died." You can imagine my state of mind. I had to gallop back by horse to the station, then by railway, and wait at the stations for eight hours at a stretch... At Romny I waited from seven in the evening until two at night. Out of boredom I went wandering about the town. I remember sitting in a garden; it was dark, the cold was frightful, the boredom was hellish, and beyond the brown wall by which I was sitting, actors were rehearsing some melodrama.
Бедняга художник умер. На Луке он таял, как воск, и для меня не было ни одной минуты, когда бы я мог отделаться от сознания близости катастрофы... Нельзя было сказать, когда умрет Николай, но что он умрет скоро, для меня было ясно. Развязка произошла при следующих обстоятельствах. Гостил у меня Свободин. Воспользовавшись приездом старшего брата, который мог сменить меня, я захотел отдохнуть, дней пять подышать другим воздухом; уговорил Свободина и Линтваревых и поехал с ними в Полтавскую губ к Смагиным. В наказание за то, что я уехал, всю дорогу дул такой холодный ветер и небо было такое хмурое, что хоть тундрам впору. На половине дороги полил дождь. Приехали к Смагиным ночью, мокрые, холодные, легли спать в холодные постели, уснули под шум холодного дождя. Утром была всё та же возмутительная, вологодская погода; во всю жизнь не забыть мне ни грязной дороги, ни серого неба, ни, слез на деревьях; говорю – не забыть, потому что утром приехал из Миргорода мужичонко и привез мокрую телеграмму: "Коля скончался". Можете представить мое настроение. Пришлось скакать обратно на лошадях до станции, потом по железной дороге и ждать на станциях по 8 часов... В Ромнах ждал я с 7 часов вечера до 2 ч ночи. От скуки пошел шататься по городу. Помню, сижу в саду; темно, холодище страшный, скука аспидская, а за бурой стеною, около которой я сижу, актеры репетируют какую-то мелодраму.
At home I found grief waiting. Our family had not yet known death, and it was the first time we had had to see a coffin in our own house.
Дома я застал горе. Наша семья еще не знала смерти, и гроб пришлось видеть у себя впервые.
We gave the painter an excellent funeral. We carried him on our shoulders, with banners and all the rest. We buried him in the village cemetery under the honeyed grass; the cross is visible from far off across the field. It seems he lies there very snugly.
Похороны устроили мы художнику отличные. Несли его на руках, с хоругвями и проч. Похоронили на деревенском кладбище под медовой травой; крест виден далеко с поля. Кажется, что лежать ему очень уютно.
I shall probably go off somewhere. Where? I do not know.
Вероятно, я уеду куда-нибудь. Куда? Не вем.
Suvorin is calling me abroad. It is quite possible that I shall go abroad too, though it does not draw me in the least. I am not disposed now toward physical labor, I want rest, and after all, traipsing about museums and Eiffel Towers, leaping from train to train, daily encounters with the grandiloquent Dmitri Vasilyevich, half-starved dinners, wine-bibbing, and the chase after strong sensations – all of this is heavy physical labor. I would rather live somewhere in the Crimea, in one place, where I could work.
Суворин зовет за границу. Очень возможно, что поеду и за границу, хотя меня туда вовсе не тянет. Я не расположен теперь к физическому труду, хочу отдыха, а ведь шатанье по музеям и Эйфелевым башням, прыганье с поезда на поезд, ежедневные встречи с велеречивым Дмитрием Васильевичем, обеды впроголодь, винопийство и погоня за сильными ощущениями – всё это тяжелый физический труд. Я бы охотнее пожил где-нибудь в Крыму, на одном месте, чтоб можно было работать.
My play has frozen solid. There is no time to finish it, and I do not see any particular need to finish it. I am writing a novel little by little, though I cross out more than I write.
Пьеса моя замерзла. Кончать некогда, да и не вижу особенной надобности кончать ее. Пишу понемножку роман, причем больше мараю, чем пишу.
Are you writing a play? It would not hurt you to depict some original little comedy. Write it and authorize me to stage it in Moscow. I shall attend the rehearsals too, and collect a fee, and all sorts of other things besides.
Вы пьесу пишете? Вам бы не мешало изобразить оригинальную комедийку. Напишите и уполномочьте меня поставить ее в Москве. Я и на репетициях побываю, и гонорар получу, и всякие штуки.
If I do go off somewhere, then from every large station I shall send you open postcards, and from the centers, sealed letters.
Если я уеду куда-нибудь, то с каждой большой станции буду посылать Вам открытые письма, а из центров закрытые письма.
The Lintvarevs are thriving. They are magnificent. With each day they become better and better, and it is not known where they will end up going in this direction. In generosity and kindness they have no equals in the whole of Kharkov province. The Smagins too are thriving, and likewise improving.
Линтваревы здравствуют. Они великолепны. С каждым днем становятся всё лучше и лучше, и неизвестно, до чего они дойдут в этом направлении. В великодушии и доброте нет им равных во всей Харьк губернии. Смагины здравствуют и тоже совершенствуются.
I congratulate "Severny Vestnik" on the return of Protopopov and Korolenko. From Protopopov’s criticism no one will feel either warmth or cold, since all the present-day critics are not worth a copper farthing – an utterly useless breed – but Korolenko’s return is a gladdening fact, for that man will yet do much good. Korolenko is a bit conservative; he clings to outworn forms (in execution) and thinks like a forty-five-year-old journalist; he lacks youth and freshness; but all these shortcomings are not so important and seem to me to be extraneous accretions; under the influence of time he may free himself of them. My sister thanks you for your greetings and bids me send hers. My mother too. And I kiss you, embrace you, and wish you every blessing. Be happy and well.
Поздравляю "Северный вестник" с возвращением Протопопова и Короленко. От критики Протопопова никому не будет ни тепло, ни холодно, потому что все нынешние гг. критики не стоят и гроша медного – в высшей степени бесполезный народ, возвращение же Короленко факт отрадный, ибо сей человек сделает еще много хорошего. Короленко немножко консервативен; он придерживается отживших форм (в исполнении) и мыслит, как 45-летний журналист; в нем не хватает молодости и свежести; но все эти недостатки не так важны и кажутся мне наносными извне; под влиянием времени он может отрешиться от них. Сестра благодарит за поклоны и велит кланяться. Мать тоже. А я целую Вас, обнимаю и желаю всяческих благ. Будьте счастливы и здоровы.