Headnote
Written from Moscow on 14 September 1889 to Alexei Nikolaevich Pleshcheev, poet, close friend, and at this date the belletristic editor of the "Severny Vestnik" ("Northern Herald"), the journal that had contracted to serialize Chekhov’s novella "A Boring Story" ("Skuchnaya istoriya"). The letter is Chekhov in his familiar comic-complaining register with an intimate correspondent: mock-heroic in its opening curse, self-lacerating about the manuscript in progress, then a quick tour of Moscow literary and theatrical gossip before closing with an elaborate running joke about his own identity and address.
Content: Chekhov reports that he asked the journal (via its editor Anna Mikhailovna, i.e. Anna Mikhailovna Evreinova, who ran "Severny Vestnik") for more time before serialization and got a gracious extension; he describes the toil and dissatisfaction of drafting the novella, calling it "dung" twice while also allowing it real merits (new characters, new situations) and predicting it will stir controversy, which he treats as free publicity. He then turns to Vladimir Korolenko, weighing their parallel and uncertain career trajectories with unusual warmth and frankness about his own accumulated "mistakes." A visit from P. N. Ostrovsky (brother of the playwright A. N. Ostrovsky) and a Petersburg landowner named Sokovnin prompts a character sketch of Ostrovsky as intelligent but politically incoherent. Chekhov then dismisses the Goreva theater troupe as worthless, with a barbed aside about the writer Pyotr Boborykin’s declining reputation in his eyes, followed by a gossipy note on the publisher/bookseller Varvara Abramova’s generous advances. He asks after "Zhean" (Jean), apparently a theatrical acquaintance’s nickname, with a joke about a stage substitution in a vaudeville ("Dachny muzh" / "A Summer Husband"). The letter closes with greetings, a blessing, and a comic double signature – "your Antoine, otherwise known as Potemkin" – followed by a mock mailing address, "Tavrida, the bedchamber of Catherine II," punning on the historical link between Prince Potemkin and the Tauride Palace (Tavrichesky dvorets) built for Catherine the Great, and possibly also glancing at Pleshcheev’s own residence in Petersburg’s Tauride district.
No structural or coherence concerns
Translation Original
1 14 сентября 1889 г. Москва.
2 14 September.
14 сентябрь.
3 May heaven’s thunder and the teeth of crocodiles fall upon the heads of your enemies and creditors, dear and kind
Alexei Nikolaevich! Having sent ahead such an oriental and graceful greeting, I now answer your letter as follows. To
Anna Mikhailovna’s telegram I replied by letter, begging her to wait until the November issue; the answer I got was this: "Let it be as you wish. We’ll put it off." You will understand the full worth and charm of that answer if you picture to yourself Mr.
Chekhov writing, sweating, correcting, and seeing that from all the revolutionary upheavals and horrors
his novella suffers under his pen, it does not become one sou better. I am not writing, I am busy with perturbations. In such a mood, you will agree, it is not altogether convenient to hurry into print.
Громы небесные и зубы крокодилов да падут на головы Ваших врагов и кредиторов, дорогой и милый Алексей Николаевич! Предпослав Вам такое восточное и грациозное приветствие, отвечаю на Ваше письмо нижеследующее. На телеграмму Анны Михайловны я ответил письмом, где умолял подождать до ноябрьск книжки; ответ я получил такой: "Да будет по Вашему желанию. Отложим". Вы поймете всю цену и прелесть этого ответа, если вообразите себе г. Чехова, пишущего, потеющего, исправляющего и видящего, что от тех революционных переворотов и ужасов, какие терпит под его пером повесть, она не становится лучше ни на единый су. Я не пишу, а занимаюсь пертурбациями. В таком настроении, согласитесь, не совсем удобно спешить печататься.
4 My novella has not two moods but a whole fifteen; it is quite possible that you too will call it dung. It is indeed dung. But I flatter myself that you will find in it two or three new faces of interest to any intelligent reader; you will find one or two new situations. I also flatter myself that my dung will produce a certain rumble and provoke abuse in the enemy camp. And without that abuse it cannot be done, for in our age – the age of the telegraph, of
Goreva’s theater, and of telephones – abuse is advertising’s own sister.
В моей повести не два настроения, а целых пятнадцать; весьма возможно, что и ее Вы назовете дерьмом. Она в самом деле дерьмо. Но льщу себя надеждою, что Вы увидите в ней два-три новых лица, интересных для всякого интеллигентного читателя; увидите одно-два новых положения. Льщу себя также надеждою, что мое дерьмо произведет некоторый гул и вызовет ругань во вражеском стане. А без этой ругани нельзя, ибо в наш век, век телеграфа, театра Горевой и телефонов, ругань – родная сестра рекламы.
5 Что касается Короленко, то делать какие-либо заключения о его будущем – преждевременно. Я и он находимся теперь именно в том фазисе, когда фортуна решает, куда пускать нас: вверх или вниз по наклону. Колебания вполне естественны. В порядке вещей был бы даже временный застой.
6 I want to believe that Korolenko will emerge the victor and find his footing. On his side are sound health, sobriety, steadiness of views, and a clear, good mind, not free of prejudgments perhaps, but free of prejudices. I too will not give myself alive into fortune’s hands. Though I lack what Korolenko has, I have something else in its place. I have in my past a mass of mistakes such as Korolenko never knew, and where there are mistakes, there is experience. I have, besides, a wider field of battle and a richer choice; apart from
the novel, verse, and denunciations, I have tried everything. I have written novellas, and stories, and vaudevilles, and leading articles, and humor pieces, and every kind of nonsense,
including mosquitoes and flies for the "Dragonfly." Having broken down over a novella, I can take up stories; if the latter are bad, I can seize on a
vaudeville, and so on without end, until my very dying day. So that however much I might wish to look at myself and at Korolenko with a pessimist’s eye and hang my nose on a fifth string, I nonetheless do not lose heart for a single minute, for I still see no evidence speaking for or against. Let us wait another five years or so, then it will be seen.
Мне хочется верить, что Короленко выйдет победителем и найдет точку опоры. На его стороне крепкое здоровье, трезвость, устойчивость взглядов и ясный, хороший ум, хотя и не чуждый предубеждений, но зато свободный от предрассудков. Я тоже не дамся фортуне живой в руки. Хотя у меня и нет того, что есть у Короленко, зато у меня есть кое-что другое. У меня в прошлом масса ошибок, каких не знал Короленко, а где ошибки, там и опыт. У меня, кроме того, шире поле брани и богаче выбор; кроме романа, стихов и доносов, я всё перепробовал. Писал и повести, и рассказы, и водевили, и передовые, и юмористику, и всякую ерунду, включая сюда комаров и мух для "Стрекозы". Оборвавшись на повести, я могу приняться за рассказы; если последние плохи, могу ухватиться за водевиль, и этак без конца, до самой дохлой смерти. Так что при всем моем желании взглянуть на себя и на Короленко оком пессимиста и повесить нос на квинту я все-таки не унываю ни одной минуты, ибо еще не вижу данных, говорящих за или против. Погодим еще лет пять, тогда видно будет.
7 Yesterday P. N.
Ostrovsky called on me, and found with me the
Petersburg landowner
Sokovnin.
Pyotr Nikolaevich is a clever and kind man; it is pleasant to talk with him, but as hard to argue with as with a spiritualist. His views on morality, on politics, and so on, are some sort of tangled wire; you can make nothing of them. Look at him from the right – a materialist; go round to the left – a freemason. Such confusion one most often observes in people who think a great deal but are poorly educated, unaccustomed to precise definitions and to those methods that teach people to clarify to themselves what it is they are thinking and saying.
Вчера у меня был П. Н. Островский, заставший у меня петербургского помещика Соковнина. Петр Н умный и добрый человек; беседовать с ним приятно, но спорить так же трудно, как со спиритом. Его взгляды на нравственность, на политику и проч.– это какая-то перепутанная проволока; ничего не разберешь. Поглядишь на него справа – материалист, зайдешь слева – франкмасон. Такую путаницу приходится чаще всего наблюдать у людей, много думающих, но мало образованных, не привыкших к точным определениям и к тем приемам, которые учат людей уяснять себе то, о чем думаешь и говоришь.
8 Goreva’s theater is such nonsense! An utter zero. The talents that perform in it are as moth-eaten as
Boborykin’s head, which a week ago struck me as a considerable quantity, but which now appears to me simply an eccentric whom his wet-nurse dropped in infancy. Having talked with him and looked upon the works of his hands, I was disillusioned, like a bridegroom whose bride has allowed herself to let slip, inadvertently, an unseemly sound in company.
Театр Горевой такая чепуха! Сплошной нуль. Талант ты, которые в нем подвизаются, такие же облезлые, как голова Боборыкина, который неделю тому назад составлял для меня почтенную величину, теперь же представляется мне просто чудаком, которого в детстве мамка ушибла. Побеседовав с ним и поглядев на дела рук его, я разочаровался, как жених, невеста которого позволила себе нечаянно издать в обществе неприличный звук.
9 They say
Abramova’s affairs are going well. I have already met brilliant people who have managed to warm their hands at her purse. She gives advances.
Говорят, у Абрамовой дела идут хорошо. Уже встречал я гениальных людей, успевших нагреть руки около ее бумажника. Дает авансы.
10 What is
Zhean doing? Is he alive? Hasn’t he been run over somewhere backstage? Hasn’t he died of fright on learning that in his "Dachny muzh"
Madame Dymskaya-Stulskaya the 2nd will play instead of
Madame Pyzhikova? If you happen to see him and hear his tragic laugh, remind him of my existence, and give him my bow while you’re at it.
Что делает Жан? Жив ли он? Не задавили ли его где-нибудь за кулисами? Не умер ли он от испуга, узнав, что в его "Дачном муже" вместо госпожи Пыжиковой будет играть г-жа Дымская-Стульская 2-я? Если Вам приходится видеть его и слушать его трагический смех, то напомните ему о моем существовании и кстати поклонитесь ему.
11 My heartfelt greetings to all your household.
Всем Вашим мой сердечный привет.
12 Keep well. God grant you happiness and everything of the best.
Будьте здоровы. Дай бог Вам счастья и всего самого лучшего.
13 Ваш Antoine, он же Потемкин.
14 Адрес: Таврида, спальная Екатерины II.
