24 сентября 1889 г. Москва.

September 24.

24 сентября.

This letter, dear Alexei Nikolayevich, is going to the post together with the story at which I have finally waved my hand and said to it: get thee from me, accursed one, into the fire of tedious criticism and readerly indifference! I’m sick of fussing with it. It is called: "A Dreary Story (From an Old Man’s Notes)." The dreariest thing in it, as you will see, is the long disquisitions, which, unfortunately, cannot be thrown out, since my hero, who is writing the notes, cannot do without them. These disquisitions are fatal and necessary, like a heavy gun-carriage for a cannon. They characterize both the hero, and his mood, and his shuffling before himself. Read it, my dear fellow, and write to me. The gaps and flaws will be more visible to you, since the story has not yet worn you out or become an eyesore, as it has to me.

Это письмо, дорогой Алексей Николаевич, посылается на почту вместе с рассказом, на который я наконец махнул рукой и сказал ему: изыди от меня, окаянный, в огнь скучной критики и читательского равнодушия! Надоело с ним возиться. Называется он так: "Скучная история (Из записок старого человека)". Самое скучное в нем, как увидите, это длинные рассуждения, которых, к сожалению, нельзя выбросить, так как без них не может обойтись мой герой, пишущий записки. Эти рассуждения фатальны и необходимы, как тяжелый лафет для пушки. Они характеризуют и героя, и его настроение, и его вилянье перед самим собой. Прочтите, голубчик, и напишите мне. Прорехи и пробелы Вам виднее, так как рассказ не надоел еще Вам и не намозолил глаз, как мне.

Boborykin has left Goreva’s and did wisely. A man with a literary reputation such as his has no place in that theater, nor is it fitting for him to be a target for the mockery and gossip of assorted scoundrels and nonentities. He has not ceased to be sympathetic to me; I wrote to you that he struck me as an eccentric in the highest degree, and he really is an eccentric. His sojourn with Goreva, his "Don Carloses" and "Misanthropes" performed by shoemakers – if this is not mischief, it is eccentricity.

Боборыкин ушел от Горевой и умно сделал. Человеку с такой литературной, репутацией, как у него, не место в этом театре, да и не к лицу быть мишенью для насмешек и сплетен разных прохвостов и ничтожеств. Он не перестал быть для меня симпатичным; я писал Вам, что он показался мне чудаком в высшей степени, и он в самом деле чудак. Его пребывание у Горевой, его "Дон Карлосы" и "Мизантропы", разыгрываемые сапожниками, это если не шалость, то чудачество.

Ostrovsky is not a conservative at all. He is simply an obyvatel [a settled townsman/philistine], leading a closed-off life, angry at himself in the present, loving his own past, and not knowing on what to vent his heart. He is a kind man and a highly decent one; but it is hard to argue with him. Hard not because he expresses opposing views, but because his methods of argument are from the days of Ochakov and the conquest of the Crimea.

Островский вовсе не консерватор. Он просто обыватель, ведущий замкнутую жизнь, сердитый на себя в настоящем, любящий свое прошлое и не знающий, на чем бы сорвать свое сердце. Человек он добрый и в высшей степени добропорядочный; но спорить с ним трудно. Трудно не потому, что высказывает он противоположные взгляды, а потому, что приемы для спора у него времен очаковских и покоренья Крыма.

I am going now to a meeting of the Committee – this is the first meeting of the season.

Сейчас иду на заседание Комитета – это первое заседание в этом сезоне.

Everyone tells me and writes to me that I have written a big play. The actors of the Maly Theater are making me promise that I will surely write one. Ah, if only there were time! I would not write a good play, but I would rake in a good pile of money.

Все говорят и пишут мне, что я написал большую пьесу. Актеры Малого театра берут с меня слово, что я непременно напишу. Эх, кабы было время! Хорошей пьесы не написал бы, но деньжищ заграбастал бы достаточно.

It’s funny to say, but "Ivanov" and my little books have made me a rentier. Were I alone, I could live without want for two or three years, lying on the divan and spitting at the ceiling.

Смешно сказать, "Иванов" и книжки сделали меня рантьером. Будь я один, мог бы прожить безбедно года два-три, лежа на диване и пуская плевки в потолок.

Write to me. Have you seen Grigorovich?

Напишите мне. Видели ли Григоровича?

Be alive, well, at peace, and rich. I embrace you warmly and kiss you. My humblest bow to your family.

Будьте живы, здравы, покойны и богаты. Обнимаю Вас крепко и целую. Вашим мой нижайший поклон.

Yours, A. Chekhov.

Ваш А. Чехов.

To A. N. Pleshcheyev, 24 September 1889. Moscow.

Cite this passage

Support this project