To A. N. Pleshcheyev, 15 February 1890. Moscow.
A. H. ПЛЕЩЕЕВУ, 15 февраля 1890 г. Москва.
Headnote
Written from Moscow on 15 February 1890, five months before Chekhov set out across Siberia for his journey to Sakhalin (he would leave Moscow in late April). The addressee, Alexey Nikolaevich Pleshcheyev, was the veteran poet and editor at the journal *Severny vestnik* ("The Northern Herald") who had become one of Chekhov’s closest literary friends and correspondents in this period; Chekhov opens by apologizing for missing his name day.
The letter is a grab-bag of responses to a Pleshcheyev letter now lost, and moves through five distinct topics: (1) a vigorous defense of Tolstoy’s "The Kreutzer Sonata" against Pleshcheyev’s evident dislike of it – Chekhov praises its power to provoke thought while frankly criticizing Tolstoy’s overconfident pronouncements on subjects (syphilis, foundling homes, female sexuality) he considers Tolstoy unqualified to judge; (2) a wry deflection of gossip among his Petersburg circle that he had been neglecting them; (3) corrections of two rumors then circulating – that he left Petersburg for Moscow by horse-drawn sleigh with the writer Ivan Shcheglov (actually a prank telegram from Suvorin) and that the government was courting him to become governor-general of Sakhalin (actually a garbled report from his brother Mikhail); (4) a note asking Pleshcheyev to pass along to the prison official Galkin-Vraskoy that he need not worry about how his official reports on Sakhalin will be treated in Chekhov’s forthcoming book; and (5) brief personal notes – his single-minded reading for the Sakhalin project, a dinner with the actress Maria Yermolova, and a positive verdict on Modest Tchaikovsky’s play "The Symphony."
15 Feb.
15 февр.
I am answering you, dear Alexey Nikolaevich, immediately on receiving your letter. Was it your name day? Yes, and I forgot!! Forgive me, dear friend, and accept my belated congratulations.
Отвечаю Вам, дорогой Алексей Николаевич, тотчас же по получении от Вас письма. Вы были именинником? Да, а я забыл!! Простите, голубчик, и примите от меня запоздалое поздравление.
Can it really be that you did not like "The Kreutzer Sonata"? I will not say it is a work of genius, an eternal one – of that I am no judge – but, in my opinion, among the whole mass of what is being written now here and abroad, it would be hard to find anything to equal it for the importance of its design and the beauty of its execution. Not to speak of its artistic merits, which are in places striking, one owes the tale thanks for this alone: that it stirs thought to the utmost degree. Reading it, one can scarcely restrain oneself from crying out: "That’s true!" or "That’s absurd!" True, it has some very vexing shortcomings. Besides everything you listed, there is another in it that one does not want to forgive its author, namely the boldness with which Tolstoy pronounces on what he does not know and, out of sheer stubbornness, does not want to understand. Thus his judgments about syphilis, about foundling homes, about women’s aversion to copulation, and so on, are not merely open to dispute but plainly expose a man who is ignorant, who has not troubled in the course of his long life to read two or three books written by specialists. But all the same these shortcomings scatter like feathers before the wind; given the tale’s merit, one simply does not notice them, and if one does notice them, one merely feels vexed that the tale did not escape the fate of all human undertakings, which are all imperfect and not free of blemish.
Неужели Вам не понравилась "Крейцерова соната"? Я не скажу, чтобы это была вещь гениальная, вечная – тут я не судья, но, по моему мнению, в массе всего того, что теперь пишется у нас и за границей, едва ли можно найти что-нибудь равносильное по важности замысла и красоте исполнения. Не говоря уж о художественных достоинствах, которые местами поразительны, спасибо повести за одно то, что она до крайности возбуждает мысль. Читая ее, едва удерживаешься, чтобы не крикнуть: "Это правда!" или "Это нелепо!" Правда, у нее есть очень досадные недостатки. Кроме всего того, что Вы перечислили, в ней есть еще одно, чего не хочется простить ее автору, а именно – смелость, с какою Толстой трактует о том, чего он не знает и чего из упрямства не хочет понять. Так, его суждения о сифилисе, воспитательных домах, об отвращении женщин к совокуплению и проч. не только могут быть оспариваемы, но и прямо изобличают человека невежественного, не потрудившегося в продолжение своей долгой жизни прочесть две-три книжки, написанные специалистами. Но все-таки эти недостатки разлетаются, как перья от ветра; ввиду достоинства повести их просто не замечаешь, а если заметишь, то только подосадуешь, что повесть не избегла участи всех человеческих дел, которые все несовершенны и не свободны от пятен.
My Petersburg friends and acquaintances are angry with me? What for? For not pestering them enough with my presence, which has long since become tiresome to me myself? Set their minds at ease, tell them that in Petersburg I dined a great deal, supped a great deal, but captivated not a single lady, that every day I was certain I would leave that evening by the express, that I was kept back by friends and by the "Naval Miscellany," which I needed to leaf all the way through, starting from 1852. Living in Peter, in one month I did more than my young friends will not do in a whole year. Still, let them be angry!
На меня сердятся мои петерб друзья и знакомые? За что? За то, что я мало надоедал им своим присутствием, которое мне самому давно уже надоело? Успокойте их умы, скажите им, что в Петербурге я много обедал, много ужинал, но не пленил ни одной дамы, что я каждый день был уверен, что уеду вечером с курьерским, что меня удерживали друзья и "Морской сборник", который мне нужно было перелистать весь, начиная с 1852. Живя в Питере, я в один месяц сделал столько, сколько не сделать моим молодым друзьям в целый год. Впрочем, пусть сердятся!
As for my having left for Moscow with Shcheglov by horse – Suvorin telegraphed our people about that as a joke, and our people believed it; and as for the 35,000 couriers who supposedly galloped to me from the ministries to invite me to become governor-general of Sakhalin, that is simply nonsense. Brother Misha wrote to the Lintvaryovs that I was petitioning to get to Sakhalin, and they evidently misunderstood him. If you see Galkin-Vraskoy, tell him he need not trouble himself so much over a review for his reports. I will speak at length about his reports in my book and immortalize his name; the reports themselves are of no great account: the material is excellent and rich, but the officials who authored them did not know how to make use of it.
О том, что я уехал со Щегловым в Москву на лошадях, телеграфировал нашим молодой Суворин шутки ради, а наши поверили; что же касается 35000 курьеров, которые скакали ко мне из министерств, чтобы пригласить меня в генерал-губернаторы о. Сахалина, то это просто чепуха. Брат Миша писал Линтваревым о том, что я хлопочу попасть на Сахалин, а они, очевидно, не так его поняли. Если увидите Галкина-Враского, то скажите ему, чтобы он не очень заботился о рецензии для своих отчетов. Об его отчетах я буду пространно говорить в своей книге и увековечу имя его; отчеты неважны: материал прекрасный и богатый, но чиновники-авторы не сумели воспользоваться им.
I sit the whole day, reading and making extracts. There is nothing in my head or on my paper but Sakhalin. Sheer madness. Mania Sachalinosa.
Целый день сижу, читаю и делаю выписки. В голове и на бумаге нет ничего, кроме Сахалина. Умопомешательство. Mania Sachalinosa.
Recently I dined at Yermolova’s. A wildflower, finding itself in one bouquet with a carnation, grows more fragrant from the good company. So I too, having dined with a star, went about for two days afterward feeling a radiance around my head.
Недавно я обедал у Ермоловой. Цветочек дикий, попав в один букет с гвоздикой, стал душистее от хорошего соседства. Так и я, пообедав у звезды, два дня потом чувствовал вокруг головы своей сияние.
I have read M. Tchaikovsky’s "Symphony." I liked it. On finishing it one comes away with a very definite impression. The play ought to succeed.
Читал я "Симфонию" М. Чайковского. Мне понравилась. Получается по прочтении впечатление очень определенное. Пьеса должна иметь успех.
Farewell, my dear friend, do come. My regards to your family. My sister and mother send their greetings.
Прощайте, голубчик мой, приезжайте. Привет Вашим. Сестра и мать кланяются.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.