To I. L. Leontyev, 22 March 1890. Moscow.
И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ), 22 марта 1890 г. Москва.
Headnote
Written 22 March 1890 in Moscow to Ivan Leontyevich Leontyev, who wrote under the pen name Shcheglov ("Jean" – rendered here in the letter’s own affectionate diminutive "Zhanchik" and later "Zhan," a play on the French "Jean"). Shcheglov was a career military officer turned writer and one of Chekhov’s closer literary correspondents; the "military story" mentioned in the opening is presumably one of Shcheglov’s own pieces, drawing on his army background, that he had hoped to place in an Easter issue.
it opens with a full salutation, develops an extended, discursive argument across several paragraphs, and closes with conventional epistolary courtesies (bows to the addressee’s wife, a closing endearment, and a signature).
Content: Chekhov responds to a now-lost letter from Shcheglov in which Shcheglov apparently threatened a "fierce quarrel" over questions of "morality and artistry" and hinted at censure from "influential newspaper criticism." Chekhov takes obvious personal offense at the insinuation and mounts a lengthy self-defense: he argues there is only one morality (not a "higher" literary one), itemizes – in mock-Biblical, Church Slavonic-inflected language echoing the Ten Commandments and the confessional – what he has and has not done wrong in his life, and concludes that his sins are ordinary and already paid for by their own consequences. He then pivots to a broader complaint about literary criticism’s pretensions to authority, naming contemporary literary casualties (Fofanov institutionalized, Garshin’s death, Barantsevich’s depression) as evidence that criticism offers no real guidance. The letter closes by deflecting Shcheglov’s hope that the upcoming Sakhalin journey will yield literary material – Chekhov insists he is going only to live differently for six months, not to gather material – gives a departure timeline (after Easter Week), and ends with family greetings and a bantering endearment calling Shcheglov a "mustachioed staff-captain," a nod to his military service.
22 March.
22 марта.
Hello, dear Zhanchik, thank you for the big letter and for the goodwill that fills it top to bottom. I’ll be glad to read your military story. Is it going into the Easter number? It’s been a long time since I’ve read anything of yours, or of my own.
Здравствуйте, милый Жанчик, спасибо Вам за большое письмо и за доброжелательство, которым оно наполнено сверху донизу. Рад буду прочесть Ваш военный рассказ. Он пойдет в пасхальном номере? Я уже давно не читал ничего ни Вашего, ни своего.
You write that you’d like to have a fierce quarrel with me "especially on questions of morality and artistry," you speak vaguely of some crimes of mine that deserve a friendly reproach, and you even threaten me with "influential newspaper criticism." If you cross out the word "artistry," the whole phrase in quotation marks becomes clearer, but it takes on a meaning that, to tell the truth, disturbs me considerably. Zhan, what is this? How am I to understand it? Can it really be that in matters of morality I differ from such good people as you, and to such a degree that I deserve reproach and the special attention of influential critics? I cannot suppose you have in mind some subtle, higher morality, since there is no lower, no higher, no middling morality – there is only one, namely the one that gave us, in the days of old, Jesus Christ, and that now keeps me, you, and Barantsevich from stealing, insulting, lying, and so on. As for me, if I am to trust the peace of my own conscience, in all my life, neither in word, nor in deed, nor in thought, neither in my stories nor in my vaudevilles, have I coveted my neighbor’s wife, nor his manservant, nor his ox, nor any of his cattle; I have not stolen, have not played the hypocrite, have not flattered the powerful or sought anything from them, have not blackmailed anyone or lived as anyone’s kept man. True, in idleness I have spent my life, I have laughed without sense, I have overeaten, overdrunk, played the lecher – but all that is personal, and none of it strips me of the right to think that in the matter of morality I stand out from the ordinary run of people neither by pluses nor by minuses. Neither feats nor infamies – I am the same as most; my sins are many, but morality and I are quits, since for these sins I pay in full, and with interest, in the inconveniences they bring down on me. But if you want to quarrel fiercely with me because I am no hero, then throw your fierceness out the window and exchange the scolding for your dear tragic laugh – that would be better.
Вы пишете, что Вам хочется жестоко поругаться со мной "в особенности по вопросам нравственности и художественности", говорите неясно о каких-то моих преступлениях, заслуживающих дружеского упрека, и грозите даже "влиятельной газетной критикой". Если зачеркнуть слово "художественности", то вся фраза, поставленная в кавычки, становится яснее, но приобретает значение, которое, по правде говоря, меня немало смущает. Жан, что такое? Как понимать? Неужели в понятиях о нравственности я расхожусь с такими хорошими людьми, как Вы, и даже настолько, что заслуживаю упрека и особого ко мне внимания влиятельной критики? Понять, что Вы имеете в виду какую-либо мудреную, высшую нравственность, я не могу, так как нет ни низших, ни высших, ни средних нравственностей, а есть только одна, а именно та, которая дала нам во время оно Иисуса Христа и которая теперь мне, Вам и Баранцевичу мешает красть, оскорблять, лгать и проч. Я же во всю мою жизнь, если верить покою своей совести, ни словом, ни делом, ни помышлением, ни в рассказах, ни в водевилях не пожелал жены ближнего моего, ни раба его, ни вола его, ни всякого скота его, не крал, не лицемерил, не льстил сильным и не искал у них, не шантажировал и не жил на содержании. Правда, в лености житие мое иждих, без ума смеяхся, объедохся, опихся, блудил, но ведь всё это личное и всё это не лишает меня права думать, что по части нравственности я ни плюсами, ни минусами не выделяюсь из ряда обыкновенного. Ни подвигов, ни подлостей – такой же я, как большинство; грехов много, но с нравственностью мы квиты, так как за эти грехи я с лихвой плачу теми неудобствами, какие они влекут за собой. Если же Вы хотите жестоко поругаться со мной за то, что я не герой, то бросьте Вашу жестокость за окно, а ругань смените на Ваш милый трагический смех – это лучше.
And I am as afraid of the word "artistry" as merchants’ wives are afraid of the bogeyman. When people speak to me of the artistic and the unartistic, of what is stageworthy or not, of tendency, realism, and so on, I lose my footing, nod along irresolutely, and answer with banal half-truths not worth a copper farthing. I divide all works into two kinds: those I like, and those I don’t like. I have no other criterion, and if you ask me why I like Shakespeare and don’t like Zlatovratsky, I won’t be able to answer. Perhaps in time, once I grow wiser, I’ll acquire a criterion, but for now all this talk of "artistry" only wearies me and seems to me a continuation of those same scholastic conversations with which people wore themselves out in the Middle Ages.
А слова "художественности" я боюсь, как купчихи боятся жупела. Когда мне говорят о художественном и антихудожественном, о том, что сценично или не сценично, о тенденции, реализме и т. п., я теряюсь, нерешительно поддакиваю и отвечаю банальными полуистинами, которые не стоят и гроша медного. Все произведения я делю на два сорта: те, которые мне нравятся, и те, которые мне не нравятся. Другого критериума у меня нет, а если Вы спросите, почему мне нравится Шекспир и не нравится Златовратский, то я не сумею ответить. Быть может, со временем, когда поумнею, я приобрету критерий, но пока все разговоры о "художественности" меня только утомляют и кажутся мне продолжением всё тех же схоластических бесед, которыми люди утомляли себя в средние века.
If the criticism whose authority you invoke knows what you and I do not know, then why does it go on keeping silent, why doesn’t it reveal to us the truth and the immutable laws? If it knew, believe me, it would long ago have shown us the way, and we would know what to do, and Fofanov wouldn’t be sitting in the madhouse, Garshin would still be alive, Barantsevich wouldn’t be in low spirits, and we wouldn’t be as bored and weary as we are now, and you wouldn’t be drawn to the theater, nor I to Sakhalin... But criticism keeps a solemn silence, or else fobs us off with idle, worthless chatter. If it strikes you as influential, that’s only because it is stupid, immodest, insolent, and loud, because it is an empty barrel one cannot help hearing...
Если критика, на авторитет которой Вы ссылаетесь, знает то, чего мы с вами не знаем, то почему она до сих пор молчит, отчего не открывает нам истины и непреложные законы? Если бы она знала, то, поверьте, давно бы уж указала нам путь, и мы знали бы, что нам делать, и Фофанов не сидел бы в сумасшедшем доме, Гаршин был бы жив до сих пор, Баранцевич не хандрил бы, и нам бы не было так скучно и нудно, как теперь, и Вас не тянуло бы в театр, а меня на Сахалин... Но критика солидно молчит или же отделывается праздной дрянной болтовней. Если она представляется Вам влиятельной, то это только потому, что она глупа, нескромна, дерзка и криклива, потому что она пустая бочка, которую поневоле слышишь...
But enough, let’s spit on all that and sing from a different opera. Please don’t pin any literary hopes on my trip to Sakhalin. I’m not going for observations or impressions, but simply in order to live for half a year in a way I haven’t lived until now. Don’t count on me, uncle; if I manage and succeed in doing something, well, thank God, and if not, don’t hold it against me.
Впрочем, плюнем на всё это и будем петь из другой оперы. Пожалуйста, не возлагайте литературных надежд на мою сахалинскую поездку. Я еду не для наблюдений и не для впечатлений, а просто для того только, чтобы пожить полгода не так, как я жил до сих пор. Не надейтесь на меня, дядя; если успею и сумею сделать что-нибудь, то – слава богу, если нет – то не взыщите.
I’ll leave after Easter Week. I’ll send you my Sakhalin address and detailed instructions in good time.
Выеду я после Святой. Своевременно пришлю Вам свой сахалинский адрес и подробную инструкцию.
My family bows to you, and I bow to your wife.
Моя семья кланяется Вам, а я кланяюсь Вашей жене.
Be well and prosperous, my dear mustachioed staff-captain.
Будьте, миленький штабс-капитан с усами, здоровы и благополучны.
Your A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.