10 April 1890. Moscow.

10 апреля 1890 г. Москва.

10 April.

10 апр.

Vukol Mikhailovich! In the March issue of "Russkaya Mysl," on page 147 of the bibliography section, I happened to read the following phrase: "Only yesterday, even priests of unprincipled writing such as Messrs. Yasinsky and Chekhov, whose names," etc.... One does not as a rule answer critics, but in the present case the matter is not criticism but simply slander. I would perhaps not have answered even slander, but in a few days I am leaving Russia for a long time, perhaps never to return, and I have not the strength to keep from answering.

Вукол Михайлович! В мартовской книжке "Русской мысли" на 147 странице библиогр отдела я случайно прочел такую фразу: "Еще вчера, даже жрецы беспринципного писания, как гг. Ясинский и Чехов, имена которых" и т. д.... На критики обыкновенно не отвечают, но в данном случае речь может быть не о критике, а просто о клевете. Я, пожалуй, не ответил бы и на клевету, но на днях я надолго уезжаю из России, быть может, никогда уж не вернусь, и у меня нет сил удержаться от ответа.

I have never been an unprincipled writer, or, what comes to the same thing, a scoundrel.

Беспринципным писателем или, что одно и то же, прохвостом я никогда не был.

It is true that my whole literary activity has consisted of an unbroken series of mistakes, sometimes crude ones, but that finds its explanation in the measure of my talent, and not at all in whether I am a good or a bad man. I have not blackmailed, I have not written lampoons or denunciations, I have not flattered, I have not lied, I have not insulted – in short, I have many stories and leading articles which I would gladly throw out for their worthlessness, but there is not a single line among them that I would now be ashamed of. If one allows the supposition that by unprincipledness you mean the sorry circumstance that I, an educated man who has published often, have done nothing for those I love, that my activity has passed without a trace for, say, the zemstvo, the new courts, freedom of the press, freedom in general and so on, then in that respect "Russkaya Mysl" ought in fairness to count me as its comrade, not accuse me, since it has to this day done no more than I have in the direction named – and for that neither you nor I are to blame.

Правда, вся моя литературная деятельность состояла из непрерывного ряда ошибок, иногда грубых, но это находит себе объяснение в размерах моего дарования, а вовсе не в том, хороший я или дурной человек. Я не шантажировал, не писал ни пасквилей, ни доносов, не льстил, не лгал, не оскорблял, короче говоря, у меня есть много рассказов и передовых статей, которые я охотно бы выбросил за их негодностью, но нет ни одной такой строки, за которую мне теперь было бы стыдно. Если допустить предположение, что под беспринципностью Вы разумеете то печальное обстоятельство, что я, образованный, часто печатавшийся человек, ничего не сделал для тех, кого люблю, что моя деятельность бесследно прошла, например, для земства, нового суда, свободы печати, вообще свободы и проч., то в этом отношении "Русская мысль" должна по справедливости считать меня своим товарищем, но не обвинять, так как она до сих пор сделала в сказанном направлении не больше меня – и в этом виноваты не мы с Вами.

If I am to be judged as a writer from the outward side, then here too I hardly deserve public accusation of unprincipledness. Until now I have led a closed life, lived within four walls; you and I meet once every two years, and, for instance, Mr. Machtet I have not seen once in my life – you may judge from that how often I go out; I have always persistently avoided taking part in literary evenings, parties, meetings and the like, have not shown myself in a single editorial office without an invitation, have always tried to have my acquaintances see in me more the doctor than the writer – in short, I have been a modest writer, and this letter I am now writing is the first immodesty in the whole of my ten years’ activity. With my fellow writers I am on excellent terms; I have never taken upon myself the role of judge of them or of the journals and newspapers they work for, considering myself incompetent and finding that, given the press’s present dependent position, any word against a journal or a writer is not only merciless and tactless but downright criminal. Until now I have made up my mind to refuse only those journals and newspapers whose poor quality was obvious and proven, and when I had to choose among them, I gave preference to those which, for material or other reasons, had the greatest need of my services, and that is why I worked not for you and not for "Vestnik Yevropy," but for "Severny Vestnik," and that is why I received half of what I might have received with a different view of my obligations.

Если судить обо мне как о писателе с внешней стороны, то и тут едва ли я заслуживаю публичного обвинения в беспринципности. До сих пор я вел замкнутую жизнь, жил в четырех стенах; встречаемся мы с Вами раз в два года, а, например, г. Мачтета я не видел ни разу в жизни – можете поэтому судить, как часто я выхожу из дому; я всегда настойчиво уклонялся от участия в литературных вечерах, вечеринках, заседаниях и т. п., без приглашения не показывался ни в одну редакцию, старался всегда, чтобы мои знакомые видели во мне больше врача, чем писателя, короче, я был скромным писателем, и это письмо, которое я теперь пишу,– первая нескромность за всё время моей десятилетней деятельности. С товарищами я нахожусь в отличных отношениях; никогда я не брал на себя роли судьи их и тех журналов и газет, в которых они работают, считая себя некомпетентным и находя, что при современном зависимом положении печати всякое слово против журнала или писателя является не только безжалостным и нетактичным, но и прямо-таки преступным. До сих пор я решался отказывать только тем журналам и газетам, недоброкачественность которых являлась очевидною и доказанною, а когда мне приходилось выбирать между ними, то я отдавал преимущество тем из них, которые по материальным или другим каким-либо обстоятельствам наиболее нуждались в моих услугах, и потому-то я работал не у Вас и не в "Вестнике Европы", а в "Северном вестнике", и потому-то я получал вдвое меньше того, что мог бы получать при ином взгляде на свои обязанности.

Your accusation is slander. I cannot ask you to take it back, since it has already gone into effect and cannot be hewn out with an axe; I cannot explain it by carelessness, thoughtlessness, or anything of the sort, since in your editorial office, as I know, sit unquestionably decent and well-bred people who write and read articles, I hope, not idly but with a consciousness of responsibility for their every word. It remains for me only to point out your error to you and to ask you to believe in the sincerity of the heavy feeling that impelled me to write you this letter. That after your accusation not only business relations but even a mere bowing acquaintance are impossible between us is understood of itself.

Обвинение Ваше – клевета. Просить его взять назад я не могу, так как оно вошло уже в свою силу и его не вырубишь топором; объяснить его неосторожностью, легкомыслием или чем-нибудь вроде я тоже не могу, так как у Вас в редакции, как мне известно, сидят безусловно порядочные и воспитанные люди, которые пишут и читают статьи, надеюсь, не зря, а с сознанием ответственности за каждое свое слово. Мне остается только указать Вам на Вашу ошибку и просить Вас верить в искренность того тяжелого чувства, которое побудило меня написать Вам это письмо. Что после Вашего обвинения между нами невозможны не только деловые отношения, но даже обыкновенное шапочное знакомство, это само собою понятно.

A. Chekhov.

А. Чехов.

To V. M. Lavrov, 10 April 1890. Moscow.

Cite this passage

Support this project