1 April 1890. Moscow.

1 апреля 1890 г. Москва.

1 April.

1 апрель.

Christ is risen! I congratulate you, my dear fellow, and all your family, and I wish you happiness.

Христос воскрес! Поздравляю Вас, голубчик, и всех Ваших и желаю счастья.

I’m leaving in St. Thomas Week or a bit later, depending on when the Kama opens up. I’ll soon start making my farewell visits. Before I leave I’ll be asking you for a correspondent’s card and for money. Send the first, please, and as for the second, it will have to wait, since I don’t know how much I’ll need. I’m now gathering in the capital owed me from the face of the earth – haven’t gathered it all yet, and once I have, it will be clear what I still lack.

Уезжаю я на Фоминой неделе или несколько позже, смотря по тому, когда вскроется Кама. Скоро начну делать прощальные визиты. Перед отъездом я буду просить у Вас корреспондентского бланка и денег. Первый пришлите, пожалуйста, а насчет вторых надо погодить, так как я не знаю, сколько мне понадобится. Я теперь собираю с лица земли принадлежащие мне капиталы, еще не собрал, а когда соберу, видно будет, чего мне недостает.

The family is provided for until October – on that score I’m already at peace.

Семья обеспечена до октября – в этом отношении я уже покоен.

Yes, Yezhov is a bit coarse. He’s a plebeian, not very well educated, but not stupid and decent. Every year he writes better and better – I can attest to that. You write that his feuilleton had success. If it’s the one about priest-na-strastnoy-nedele/">the priest, then I hasten to declare that I did not edit it. In my opinion, as a workman Yezhov is worth five kopecks now, but in 5–10 years, when he’s a bit older, he’ll be a useful man. The main thing is he’s decent and not a drunkard. There’s another one, Lazarev – he’s also a good man.

Да, Ежов грубоват. Это плебей, весьма мало образованный, но неглупый и порядочный. С каждым годом он пишет всё лучше и лучше – это я констатирую. Вы пишете, что его фельетон имел успех. Если это тот, в котором идет речь о попе, то спешу заявить, что я не исправлял его. По-моему, теперь Ежову как работнику пятак цена, но через 5–10 лет, когда он станет постарше, он будет нужным человеком. Главное, он порядочен и не пьяница. Есть другой, Лазарев,– это тоже хороший человек.

Yesterday I read Yezhov the letter from Alexei Alexeyevich, who writes that you’re offering him, Yezhov, an advance of 100 roubles. Yezhov’s wife is ill with consumption, she needs to be taken south, and he isn’t refusing the advance, finding it timely. He asks you to send him 100 roubles, and asks also that the office withhold against the advance not the whole fee, but only half. All this is fine, but I ask leave to intervene and not hand him this advance now, but on the eve of his departure. If you’ll allow it, I’ll give him the hundred roubles when he comes to me to say goodbye. It can’t be given earlier, since he’ll spend it on nonsense and his consumptive wife will have to travel third class.

Вчера я прочел Ежову письмо Алексея Алексеевича, который пишет, что Вы предлагаете ему, Ежову, аванс в 100 рублей. У Ежова жена больна чахоткой, нужно везти ее на юг, и от аванса он не отказывается, находя его своевременным. Он просит Вас прислать ему 100 рублей и просит также, чтобы контора удерживала в счет аванса не весь гонорар, а только половину. Всё это прекрасно, но я прошу позволения вмешаться и выдать ему сей аванс не теперь, а накануне его отъезда. Если позволите, я выдам ему сто рублей, когда он придет ко мне прощаться. Раньше выдавать нельзя, так как он потратит на чепуху и чахоточной жене его придется ехать в III классе.

Now about Ostrovsky. Answer me something. You promised to publish his sister’s stories. So write and say when the book will start printing. The whole Ostrovsky family is languishing.

Теперь об Островском. Ответьте мне что-нибудь. Вы обещали издать рассказы его сестры. Напишите же, когда книга начнет печататься. Вся фамилия Островских томится.

If Alexei Alexeyevich really has a polyp, curing his runny nose will be as easy as smoking out a cigarette. But it’s hardly a polyp.

Если у Алексея Алексеевича в самом деле полип, то излечить его насморк так же легко, как выкурить папиросу. Но едва ли у него полип.

Send me my vaudeville "The Wedding." If you’ve lost it, then so be it, we’ll hold a requiem service for that vaudeville.

Пришлите мне мой водевиль "Свадьбу". Если потеряли, то так тому и быть, отслужим сему водевилю панихиду.

Yesterday an actor came to see me, one who’s in Maslov’s play. He isn’t cursing it. That means the play is going well. He assured me that "The Seville Seducer" is not an original play, but a translation.

Вчера был у меня один актер, участвующий в пьесе Маслова. Не бранится. Значит, пьеса идет хорошо. Он уверял меня, что "Севильский обольститель" не оригинальная пьеса, а перевод.

You scold me for objectivity, calling it indifference to good and evil, an absence of ideals and ideas, and so on. You want me, when depicting horse thieves, to say: horse-stealing is evil. But that’s been known without me for a long time. Let the jurors judge them; my business is only to show what they are like. I write: you’re dealing with horse thieves, so know that these are not beggars, but well-fed people, that these are people of a cult, and that horse-thieving is not simply theft, but a passion. Of course it would be pleasant to combine art with preaching, but for me personally this is extremely difficult and almost impossible, given the conditions of the craft. After all, to depict horse thieves in 700 lines, I must speak and think in their tone and feel in their spirit the whole time, otherwise, if I add any subjectivity, the images will blur and the story won’t be as compact as all short stories ought to be. When I write, I count fully on the reader, supposing that he himself will add the subjective elements missing from the story. Be well.

Вы браните меня за объективность, называя ее равнодушием к добру и злу, отсутствием идеалов и идей и проч. Вы хотите, чтобы я, изображая конокрадов, говорил бы: кража лошадей есть зло. Но ведь это и без меня давно уже известно. Пусть судят их присяжные заседатели, а мое дело показать только, какие они есть. Я пишу: вы имеете дело с конокрадами, так знайте же, что это не нищие, а сытые люди, что это люди культа и что конокрадство есть не просто кража, а страсть. Конечно, было бы приятно сочетать художество с проповедью, но для меня лично это чрезвычайно трудно и почти невозможно по условиям техники. Ведь чтобы изобразить конокрадов в 700 строках, я всё время должен говорить и думать в их тоне и чувствовать в их духе, иначе, если я подбавлю субъективности, образы расплывутся и рассказ не будет так компактен, как надлежит быть всем коротеньким рассказам. Когда я пишу, я вполне рассчитываю на читателя, полагая, что недостающие в рассказе субъективные элементы он подбавит сам. Будьте благополучны.

Yours, A. Chekhov.

Ваш А. Чехов.

To A. S. Suvorin, 1 April 1890. Moscow.

Cite this passage

Support this project